Хотя и натерпелась страху, пока шла, но семь вёрст для привыкших к ходьбе ног разве расстояние? С первыми красками зари Бибинур была уже в Аксыргаке и даже успела вздремнуть. Да и что такое сон одинокой старухи: только легла – уже и встала! Подмела пол, с одним ведром по воду сходила, под дворовым навесом, где раньше козу доила, теперь у неё распиленные-колотые дрова хранятся, увидела, что поленница обвалилась. Ну, конечно, поправила, сложила её, как следует. И меж делами раза два к магазину успела наведаться. Но ведь никогда не откроет вовремя торговую точку лентяйка Асмабикэ! В молодости, вспомнить, скромная девчушка была, и стоило выйти замуж за бригадира – вмиг испортилась: полон рот золотых зубов, в ушах тоже что-то сверкает, а уж поперёк себя расплылась – жутко смотреть! И спит на ходу. А попробуй – сделай ей замечание! Вообще к магазину не подойдёшь.

«Надо новую нижнюю рубашку и новые штаны купить», – решилась (не без большой внутренней борьбы, само собой) Бибинур.

Были у неё спрятанные под матицей хрустящие девятнадцать рублей. Пенсия за последний месяц. Двадцать рублей, как положено, получила, но рот-злодей позарился на сладкое: на рубль конфет в фантиках купила…

Для этих девятнадцати рублей уже сорок раз продуманные, строго определённые назначения есть, очень даже есть! По осени нужно половицу одну поменять, совсем прогнила она, прогибается, трещит, того и гляди обломится. В одном углу солома на крыше сгнила, и всю эту весну с потолка «кап» да «кап», и дождь когда – чугунки да кастрюли подставляй. А коли вода сверху протекает – внутри дома воздух сырой, от гнилого запаха тошнит. И хоть совсем, на всей крыше, не удастся заменить солому, однако тот угол починить-поправить надо. Ещё хватит ли этих девятнадцати рублей?

Что поделаешь, хоть всю жизнь в колхозе проработала, и за лошадьми ходила, и дорогу строила, везде успевала, чего и мужик не сделает – безотказно выполняла, особенно в войну – всё равно пенсию только двадцать рублей положили. Пошла бы с жалобой в правление, да у Галикая, который всю жизнь в кузне железо ковал, тоже пенсия лишь двадцать рублей! Так постановили – так дают…

– Эй, Бибинур, ты не жалуйся. Деньги только портят человека, – говорит Галикай, показывая в улыбке два сломанных жёлтых зуба. – Вон в соседней деревне мой ровесник Минач на пенсию вышел, и что думаешь?… Шестьдесят семь получает! Ибо у них совхоз! Колхозное железо, видно, мягче совхозного было! Смирись и живи себе…

Галикаю можно улыбаться: он при женатом сыне, сноха в доме… Да и сам не сидит сложа руки – на охоту, на рыбалку ездит, бывает, что не с пустыми руками возвращается. Ещё бездомных собак стреляет – тоже прибыль. Сам дубит, выделывает кожу, малахаи шьёт, они, особенно среди стариков, нарасхват… Такой в делах проворный, что, оставив свою допотопную кузню, к современности хотел было приспособиться – взялся телевизоры да радио чинить. Однако после того, как у одних кинескоп взорвал, у троих радиолампы напрочь сжёг – бросил это ненадёжное ремесло, теперь даже вспоминать про свои «ремонтные» занятия не любит. С Бибинур же поделился: «Боюсь я браться, там всё на электричестве, чуть заболтался, недоглядел, и как обугленныйпенёк станешь!..»

Вообще-то они всегда находят общий язык, любят поговорить друг с другом, и только за день до председательских похорон изливал он ей душу.

– Эх, Бибинур, нынешние пенсионеры должны быть на особом счету, – полушутя, полунасмешливо говорил он. – Да ведь многое почему-то не берётся в расчёт. Нынешние старики – ведь это исторические люди, это герои, которые всё, что имели, в поте лица наживали – всё безоглядно в колхоз отдали. На новую дорогу тем самым жизнь повернули. А попробуй ты сегодняшнего человека затащить его добром в колхоз! Кто из них добровольно вступил бы в колхозную артель, отдав свою машину, мотоцикл, пару коров, целое стадо овец?! А мы ведь попервоначалу даже последнюю курицу отдавали, не жалели!.. Иль нынешних пенсионеров нельзя назвать вчерашними героями? Нас с тобой? А?

Вот язык у человека, вот голова какая! И хоть рядом прожили все годы, вместе, в одно время состарились – куда ей до него! Она вон забывает теперь, что и утром-то ела, где уж разума на другое хватит…

Галикай – вдовец, старуха его давно преставилась, и разве только они одни в деревне такие одиночки? Ого сколько!.. Но если хорошенько поговорить, может, Галикай и пришёл бы к ней заменить доску в полу и, может, денег не попросил бы, да только не хочет Бибинур никому кланяться, одалживаться. Не в её это правилах.

Она вытащила с матицы девятнадцать рублей и, зажав их в кулаке, снова побежала в магазин, да так прытко, что не скажешь – ночь без сна провела… Намерения уже твёрдые были: купить новую нижнюю рубашку! Было бы неплохо приобрести недорогой ситец и сшить пару-другую штанов, но только давно уже нет у Бибинур швейной машины. В тот же год, что и с самоваром, рассталась с ней…

Хоть и выгадывала такое время – пораньше, чтоб народу не было, однако, придя в магазин, натолкнулась на женщин. Две из них были не такие уж вредные, не стали бы они ей чем-нибудь досаждать, третья же, которая, навалившись телом на прилавок, болтала с продавщицей Асмабикэ, была её, Бибинур, единоутробная сестрица Зухрабану…

А Бибинур совсем не хотелось видеть свою единоутробную! Особенно сегодня.

Зухрабану тоже, видать, не соскучилась по сестрице и, едва заметив её, выпрямила стан, сморщила тонкие губы, и в глазах её вспыхнули злые огоньки.

А у продавщицы Асмабикэ её крошечный, с напёрсток, ротик, пристроившийся под маленьким – пуговкой – носиком, как бы даже затерявшимся среди жирных блинов щёк, – растянулся в улыбке; и все, кто был в магазине (а вошли ещё две-три женщины), уставились на близнецов с любопытством и жгучим интересом – в предвкушении бесплатного представления. Неторопливый, как течение Ташлыяр, разговор мгновенно прервался.

Бибинур, поглощённая своими мыслями, не заметила жадных выжидательных взглядов, да и на Зухрабану, которая при встречах не упускала случая затеять скандал, смотрела мельком. Взор её внезапно приковал к себе красный материал, большой штукой лежавший на полке. Вот от этого куска, значит, отрезали кумач, чтобы обить гроб Джихангира! Этим же кумачом украсили борта машины. Да, он, он… Теперь от этой штуки ещё кто-нибудь попросит отрезать, и на сей раз уже не для того, чтобы обуть гроб, а для всякой всячины, например себе на головной платок. Лишь подшей, подруби края – и повязывайся… А парни, посмотрев на красавицу в алом платке, скажут ей: «Ах, милашка, сама румяна, и платок под стать!» А кумач-то из того самого куска, из того… Для Джихангира брали…

Бибинур даже не взглянула на то место, где пёстро висели нижние рубашки, не слышала, как прыскали от смеха в ожидании возможного «спектакля» присутствующие – она застыла, уставившись на красный материал, комкая в неожиданно вспотевшем кулаке свои девятнадцать рублей. Всё враз забылось, вылетело из памяти; и прогнившая половица, и приведшая её в магазин забота.

Только через некоторое время, очнувшись, она удивлённо посмотрела на окружающих, что-то прочитала на их лицах. Смеётесь? Забавы ждёте? Да, действительно она, Бибинур, заглядывает в магазин чаще, чем нужно, ей просто нравится сюда заходить. И куда ещё податься одинокой старухе?! Где ей искать утехи?… Здесь всегда людно, здесь услышишь все аксыргаковские новости.

Обычно она входила в магазин робко; войдёт и перекинется двумя-тремя малозначащими словами с Асмабикэ, а то и подольстится к ней: «Никак ещё больше похорошела?!» Это чтоб задобрить продавщицу. И поскольку прошла она вдоль деревни, то по пути маломальские новости к ней тоже пристали – и после расспросов о житье-бытье она их неторопливо выложит собравшимся. Поделившись же своими новостями с магазинными завсегдатаями, потом сама с удовольствием слушает их. И всё получается ладно и складно… Одно только неудобство: нельзя же ходить в магазин только для обмена новостями, и если не хочешь уронить свой авторитет – нужно ещё находить какой-нибудь веский предлог, чтобы ежедневно появляться тут, среди других. Всякий раз должна быть своя причина, зачем заглянула в магазин… И ради этого на какие только манипуляции не пускается бабушка Бибинур.

«Чай не привезли?» – спрашивает она и подолгу выясняет, когда же теперь поедут за товаром. Раза два в неделю она долго, придирчиво выбирает материал себе на платье. Вначале хватается за дорогие ткани, двумя руками сильно мнёт крепдешин, шёлковые отрезы, сгибает их, разглаживает, подносит ближе к окну, разглядывает на солнечном свету, нюхает, пробует даже на зуб. Асмабикэ, которая поначалу спокойно наблюдает за этим, как только материал начинает трещать на зубах Бибинур, проникается жалостью к своему товару. «Ты бы ещё попробовала изо всей силы рвать», – досадливо роняет она. «Не говори так, Асмабикэ, – возражает Бибинур, продолжая испытывать ткань на прочность, – надо с толком разобраться, знать, что покупаешь…» Потом же, заявив, что материал не подходит по цвету или по каким-либо другим признакам, возвращает его. И довольна остаётся: все видели – хотела купить, но нет подходящего товара…

Однако Асмабикэ тоже знает подход к бабушке Бибинур. Откуда-то из-под прилавка вытаскивает она исключительно хороший недорогой ситец – с синим горохом по зелёному полю. Старухи умирают по такому платью! И глаза Бибинур тоже загораются желанием, на лице её взволнованность, и всё же она не сдаётся. «Этот ситец твой для молодых, как сама ты, Асмабикэ, или для девочек. В таком на улицу выйдешь – куры старуху засмеют! Вот без горошка был бы, однотонный!»

Асмабикэ же, чисто безжалостная собака какая, нет чтобы пощадить старушку, мигом откуда-то из потайных уголков своих полок вытягивает и кладёт перед Бибинур именно то, что та просила… Бабушка Бибинур меняется в лице, начинает растерянно топтаться на месте; она берёт в руки штуку этого ситца и долго качает её, будто проверяет на вес: тяжела ли, сколько потянет? В этом случае она не кусает, не нюхает, не мнёт материю, ведь тут даже на глаз можно определить достоинства прекрасного ситца… Хорош, хорош! И подержав-понянчив его долго, пока руки не устанут, Бибинур вытирает уголком ситца слезящиеся глаза и возвращает отрез Асмабикэ – и только голос выдаёт её волнение: «Есть на что посмотреть, платье красивое получится, но кто у нас сможет сшить такую дорогую вещь? Испортят только! Вот раньше шила старухам жена Гумера Мохалиля. Шила – и как влитое, бывало, сидело… Такое платье, как крылья, только вперёд звало. Идёшь – оно само ведёт.А сейчас скулёмают – насмешка над старым человеком получается. То ли платье, то ли мешок. Один позор! А Мохалиля умела, искусница была…»

От Мохалили лёгкая, быстрая вязь слов бежит к её мужу, кривому Гумеру, и к его ухоженному огороду с огурцами каждый по полметру; от огурцов – к приметам, обещающим холодную зиму; от холодной зимы бойкие слова приводят к посиделкам, которые нынче беднее прежних, старинных, хотя ребята приезжают на мотоциклах, петь не поют, девушек конфетами не угощают; от девушек речь перескакивает на Минслу, у которой вместо живота безмерная кадушка и которой ветром второго ребёнка надуло; от Минслу же – к бабке-повитухе Хаернисе; от Хаернисы – к её мужу, который пропил на базаре тележные колёса; потом ещё к кому-то и к чему-то, и про Бибинур, заведшую этот разговор, увлёкшую им других, в магазине забывают. Асмабикэ, сама того не замечая, берёт из рук старушки ситец, прячет его подальше от глаз людских…

Бибинур теперь как будто бы и нет в магазине, и те, кто заканчивает свои покупки, уносят с собой домой что-нибудь из этого разговора: кто про Минслу, кто про мужа Хаернисы и так далее… Вновь же приходящие женщины вклиниваются в нить разговора с какого угодно момента, ибо всё в деревне, что в ней было и есть, что происходит в эти минуты – у каждого на глазах и в памяти, все обо всём осведомлены и ничего не забывают, хранят, передают из поколения в поколение, столь же прекрасно знают все о бедности Бибинур и о том, что на отрез денег у неё просто нет. Но после того, как Бибинур заканчивает тщательный осмотр тканевых отрезов и всякой другой мелочи на полках, она непременно в каждое своё посещение магазина покупает коробку спичек. В покупке спичек нет ничего предосудительного, к тому же в магазине они никогда по переводятся, да и цена подходящая – всего одна копейка – вот Бибинур и покупает их. Не с пустыми же руками уходить отсюда! Правда, в запечье, в ящике из-под посылки, пришедшей восемь лет назад, у ней скопился изрядный запас спичек, но ведь в хозяйстве нельзя без огня, а за печкой сухо, спички там не гниют и не сыреют, когда ни чиркни, всегда сразу зажигаются – и пусть себе хранятся. Места не пролежат!

В глубоком кармане изношенного платья у неё всегда есть спички, носит она их завязанными в платок – чтобы не брякали – сразу две коробки и иногда даже дарит кому-нибудь из повстречавшихся одну из них. «Пускай пользуются моей добротой!» – думает она с удовлетворением.

Следует, пожалуй, упомянуть ещё об одном важном обстоятельстве… После возни с новой материей от рук очень долго не отходит приятный запах, этим запахом пропитывается даже одежда, и, таким образом, в магазине старая одежда как бы обновляется. Бабушка Бибинур давно это заметила…

Сегодня же она не задержалась у входа, не стала тратить время на пустые слова, ибо намерение её было крепким, цель – твёрдой. И в руке свёрнутые девятнадцать рублей. Очень давно она не появлялась на людях с таким количеством денег. Это ведь немалые деньги для понимающего человека! Кто бы, например, со стороны спросил у бабушки Бибинур, что можно купить на девятнадцать рублей, – она бы подсчитала лучше всякой электронно-вычислительной машины! На девятнадцать-то рублей?! Ого, на них килограммы и килограммы сахару, крупы, растительного масла можно купить! Сама Бибинур до смерти любит посыпанный сахарным песком пирог с рисом и для себя одной изредка печёт такой пирог величиной с ласточкино гнездо, но зато как печёт!.. Ни крошечки пищи не загубит она зря, ни крупинки сладкого песку не упадёт на пол. Даже обсосанную, обгрызенную косточку ей жалко бывает выбрасывать. Лучше собаке отдать. И года два назад, по осени, она приручила какую-то заблудившуюся сучку. Карабай была её кличка. Одну зиму с лета до весны кормила эту псину, была та ненасытной, как настоящая обжора, а когда подошло время цветения черёмухи, собака пропала. Бибинур, переживая, пошла к Галикаю.

– Моя Карабай куда-то исчезла, – сказала она с тревогой.

– Не видел, – ответил старик-охотник.

Бибинур, конечно, поверила ему, стала ждать, надеялась, но собака так и не появилась…

– Асмабикэ! Асмабикэ, тебе говорю!

– Да, бабушка Бибинур…

И Зухрабану, и продавщицы, и стоящие у прилавка женщины с той самой минуты, как Бибинур появилась в магазине, знают, что она попросит спичек, и поэтому в глазах у них весёлые, лукавые искры пляшут, от желания смеяться, наверно, щекотно в горле.

Под их взглядами Бибинур несколько заколебалась, снова припомнив, что ведь очень много в её домашнем хозяйстве «дыр», куда нужны деньги… Что делать?… Но сегодня не может не взять она от того самого кумачового куска! Деревня велика – и кто-нибудь зайдёт, прямо на глазах заставит отрезать от него… Резали на гроб Джихангиру, а теперь кто-нибудь попросит на радость себе… Опередит.

– Асмабикэ! – голос её задрожал.

– Да, говорю же я, да! – продавщица, едва сдерживая смех, прикрыла свой крошечный рот белой, как сливки, рукой и, проходя, нарочно задела коленом фанерный ящик со спичечными коробками – так, что те загремели. Зухрабану же начала дребезжать, как скатывающееся с горы дырявое ведро: «Хи-хи-хи, у неё спички кончились!..»

«Как они могут так легко смеяться? – закручинилась её горемычная душа. – Ведь только вчера его похоронили. Вчера. Как можно смеяться?!»

Теперь-то уже остановить её было невозможно:

– Асмабикэ, Сабантуй подходит, а я всё в своём старом платке хожу.

У продавщицы близко посаженные к её носику-пуговке масляные глазки открылись шире обыкновенного:

– Платок?

– Да. Новым платком повязаться захотелось.

– Есть, бабушка Бибинур, есть платки что надо!

При этих словах продавщицы Бибинур оглянулась было гордо на Зухрабану, но сестры и след простыл. Когда только успела выскользнуть из магазина!

– Белый дать или цветастый? – спросила Асмабикэ.

– Нет, ты отрежь мне на один платок вот от этого красного кумача.

– Бабушка Бибинур, к лицу ли будет? Красное больше молодёжь носит.

Асмабикэ теперь уже не знала, смеяться ей или не смеяться:

– Вот замечательный французский платок, и стоит он недорого. Себе оставила, но для тебя не жалко. Носи на здоровье!

Платок и впрямь так радужно переливался, что трудно было глаза от него отвести, однако Бибинур отрицательно покачала головой:

– Ты мне того кумача дай. От него отрежь, Асмабикэ.

Бибинур в отличие от большинства деревенских стариков никогда не обращалась к молодёжи со словами «сынок», «дочка», а всех, кто моложе её, величала только по имени. Если не помнила, как звать, разговор начинала так: «Ой, запамятовала… Скажи-ка, кто ты?…»

Асмабикэ, не просто удивлённая – ошеломлённая, отмерила старушке кумача на платок и, не натянув ситец, отрезала даже немного больше того, что та просила. Когда же Бибинур, прижав обеими руками покупку к груди, была у порога, она окликнула её:

– Бабушка Бибинур!

– Что, Асмабикэ?

– Может, ко мне работать придёшь? Уборщица Камар-апа жалуется, что сильно руки у неё болят… Дел, сама знаешь, немного. Будет довольно в день раза два подмести давымыть пол. Ну и в другой мелкой работёнке подсобишь, когда нужно будет. Глядишь, деньги появятся у тебя. Зарплата, как-никак. Каждый месяц. И не станешь так вот маяться…

Как ни укололо это Бибинур, она не решилась сегодня ответить на обидно сказанное Асмабикой «маяться» и,довольно долго постояв в раздумье, твёрдо сказала:

– Нет, не пойду я, Асмабикэ, работать.

Но Асмабикэ тоже не из тех, кто от своих слов быстро отказывается (не зря же за деревенское начальство, за бригадира замуж вышла!), и продолжала она настаивать:

– Не спеши, подумай. Я плохого тебе не присоветую. Ты ещё пока в силе, да и старательность твоя всему миру известна. Чего бы не получать тебе зарплату? Со всех сторон это выгодно для тебя, бабушка Бибинур!

– Нет.

– Отчего же?

– Дети не велят мне работать.

– Дети?! – узкие, как стрелы, брови Асмабикэ взметнулись на лоб. – Это они-то не велят? А они знают, какую ты жизнь влачишь? Они видят твою нужду? Дети!

– Нет, не уговаривай, Асмабикэ, – сурово сказала Бибинур. – Не могу. Если дети услышат, что пошла в уборщицы… Не хочу, говорю, огорчать их… А насчёт того, что знают или не знают они, у них своя жизнь, Асмабикэ, а у меня своя… Вот так-то!

Бибинур высказала это и, как человек, которого где-то очень ждут, быстрыми шагами вышла наружу. Только после того, как изрядно отошла она от магазина – оглянулась и глубоко вздохнула.