Если посмотреть сверху, с высоты, скажем, птичьего полёта, – можно подумать, что русло реки Ташлыяр прочерчено могучей и властной рукой. Разрезая чашу долины ровно надвое, на многие-многие километры легла чёткая, прямая линия, будто это вовсе не созданная природой река, а канал. Но всё-таки эта река в самом естественном её виде – с зелёными берегами, песчаными отмелями, тихими заводями и редкими омутами. Близ деревни Аксыргак строгая линия реки внезапно нарушилась: русло Ташлыяр тут сделалось петлявым, заюлило вдруг, прижимаясь к деревенским задворкам, прячась в густые тальниковые заросли, юркой серебристой змеёй уползая в просторы лугов и где-то там, вдали, вообще теряясь… Но в Нижнем конце Аксыргака, где почему-то больше, чем на других улицах, живёт деревенских вдов, дома не так богаты и красивы, как в Верхнем конце, и за долгую зиму «нижние» жители изводят на топку тальниковые заросли чуть ли не подчистую, – река открывается такой же полноводной, широкой, как в основном своём течении, словно бы делает она тут свободный вздох – перед тем, как с упорством пробиваться через узкие, неудобные места. Взору предстаёт раздольная пойма, однако не так уж велика она, не бескрайняя, потому что дальше, в видимой близости, Ташлыяр, прорезая, вероятно, более твёрдую породу, с гулом рвётся вперёд из тесноты высоких крутых берегов; и этот несмолкаемый гул доносится до крайних домов Аксыргака, окна которых выходят на Зай.

В последние годы на Зае построили ГРЭС – и к ней из окрестных селений прибилось немало неусидчивых людей. Потом вблизи здешних мест началось строительство: Нижнекамск и Набережные Челны. Гигантские заводы притянули к себе многих и многих искателей лучшей доли – в том числе и из Аксыргака, хотя извечно эта деревня жила по старинке оседло, и даже невест для парней брала только у себя. А теперь появились тут опустевшие подворья, причём на самых лучших деревенских участках: рядом с рекой, с прирезанным тут же чернозёмным огородом, в желанном отдалении от дорожной пыли… И стоимость домов стала не дороже репы. Вот до чего дошло.

Не известно, как дальше складывалась бы жизнь аксыргаковцев, растерявшихся в ожидании новых неведомых перемен и грядущих испытаний, но в колхоз прибыл новый председатель.

Следует напомнить, что Аксыргак – самая дальняя из деревень района, стоит на отшибе от других, да ещё скрыта грядой невысоких, поросших лесом гор. Там, за тёмным лесом, уже граница соседнего района; ближняя к Аксыргаку деревня прозывается Тегаржеп – и как раз оттуда, с чужой стороны, приехал очередной председатель Джихангир Сафаргалин.

Хотя две эти деревни разделяли только горы да лес, и стояли они близко друг от дружки, связи их были относительными: и колхозы разные, и районная власть у каждой своя. Не удивительно, что в Аксыргаке встретили Джихангира Сафаргалина настороженно, на собрании с задних рядов кричали: «В своей деревне ему работы, что ли, не нашлось?»; «Чужак и останется чужаком!..»

Однако уже самые первые месяцы показали, что в Аксыргак явился заботливый и требовательный хозяин, с чёткой, так сказать, программой действия, – и всякие разговоры среди аксыргаковцев о том, что «пригрели пришлого», быстро иссякли. Наряду со всеми важными делами, входящими в председательские обязанности, Джихангир сразу же приступил к благоустройству деревни, потребовав обновить, где в этом нужда была, штакетниковые ограды и заборы, заменить обветшавшие срубы общественных колодцев, дал наряд бульдозеристу заровнять размытые водой канавы и всевозможные ямы. По весне посадили много деревьев. И отныне категорически запрещался въезд на улицы тракторам всех марок, будь то гусеничные или колёсные. Вроде бы ничего большого, значительного и не было сделано, а всё же деревня, утратившая свою прежнюю «уличную» неряшливость, как бы даже помолодела.

Требуя, указывая, Джихангир Сафаргалин сам не стоял в стороне от работы, – по-начальнически уперев руки в бока и подстёгивая людей окриками, чему, известно, примеров немало… Нет, он за всё брался первым: его можно было увидеть и с лопатой в сильных руках, и с топором или пилой. Откажись-ка от дела, коли вечером председатель сам выходит с заступом на пустырь – и не себе ведь сад сажать! Тут даже у ленивого совесть пробуждается…

Стараниями председателя был наконец-то сломан шаткий деревянный мост через Ташлыяр, который каждой весной, в половодье, пугал деревенский люд: «Вот сорвусь, вот уплыву!..», – и на его месте появился другой – из каменных плит, с ажурными металлическими перилами, осанистый и надёжный. И с Нижнего конца, и с Верхнего аксыргаковцы с удовольствием стали теперь ходить и в кузницу под горой, и в лес на горе. К мосту подойдут – и, остановившись, любуются. Во всей округе не сыщешь такого моста – только у них!

Кстати, о плитах… Как только изворачивался Джихангир, где изыскивал возможности и денежные средства – одному Богу и ревизорам, возможно, было известно, однако каменные плиты везли на машинах в Аксыргак из его родного района с домостроительного комбината. По слухам, были они бракованные, с отступлениями от стандарта, а потому мало что из них строили, но для колхозных нужд годились вполне… И с нефтяниками установил председатель крепкие шефские связи: многоосные машины доставляли в колхоз арматуру, длинные трубы разных диаметров. Такая стройка развернулась – ещё год назад и в мечтах её не было!

На следующее лето Сафаргалин поменял подгнившие столбы кладбищенской ограды на бетонные; на пересечениях улиц и у общественных строений были повешены электросветильники, и если почему-то вечером они не загорались – председатель сердито распекал монтёра: «Заруби на носу, это лампочки Ильича… Всегда должны светить!» А нанятая на стороне бригада, приехавшая со своим огромным – на колёсах – котлом, устилала асфальтом площадки и переходы возле школы, магазина, клуба. И это ли не чудо: городской асфальт в Аксыргаке! Старики тревожно в затылках чесали: хорошо-то хорошо… да ведь когда много хорошего – не знаешь, что, в конце концов, получится из этого… А молодёжи всё в радость было, и большего ей хотелось. Председатель обещал: давайте только работать – и остальное, что нужно, придёт к нам, сделаем, достигнем.

Год за годом – и совсем как бы забылось, что Сафаргалин не местный. Кто-то из тех же стариков пустил даже такой слух, что, дескать, один из братьев прадеда Джихангира – выходец из Аксыргака, а потому и самого Джихангира можно считать аксыргаковцем, и поэтому объяснимо, почему он такой не по возрасту мудрый в суждениях и толковый в делах. Нашенских кровей!

Аксыргаковский колхоз стали упоминать с похвалой не только в районной газете, зачастили сюда корреспонденты – за «положительным примером», «поучительным опытом». Хозяйство быстро набирало силу, успешно теперь – после затяжного многолетнего отставания – справлялось с планами и обязательствами по сдаче мяса, молока, всего другого… Председателю уже некогда было лопатой и топором орудовать: производство росло, ширилось – и Сафаргалин, по его словам, жалел, что в сутках всего двадцать четыре часа. Решал большие, неотложные вопросы и одновременно вникал в любую хозяйственную мелочь: каждый день у него был подобен сжатой до отказа пружине. С такой спрессованной внутри себя энергией жил этот беспокойный человек.

И одним из последних его добрых – с заботой об аксыргаковцах – дел было то, что поставил он в самом узком месте Ташлыяра постоянную плотину с системой водосброса, которую все деревенские стали называть простым словом «запруда». Год шла подготовка к тому, чтобы перегородить реку и чтобы на другой год завершить это не такое уж простое сооружение.

«Пусть будет где гусям нырять, молодкам где вволю бельё полоскать, а кому-то – просто шум воды слушать!» – сказал Джихангир Сафаргалин собравшимся на заседание членам правления, и какая-то непонятная, не к случаю, печаль затмила его глаза. И даже самые внимательные из сидевших в кабинете не придали значения тому, как быстро притронулся председатель к левой стороне груди, и по широкому его лицу пробежала болезненная судорога. Это потом припомнили…

Гуси не стали дожидаться, когда запруженное место наполнится доверху – с громким гоготанием поплюхались в воду. Вначале они устроили было в тесноте потасовку, но с постепенным прибытием воды зеркальная гладь становилась всё шире и шире – и гуси радостно поплыли по этому привольному пространству, разбившись на свои семейные группы. Молодки тоже не заставили себя долго ждать: маняще сверкая голыми икрами, перекликаясь друг с дружкой и резво взмахивая деревянными вальками, принялись стирать бельё – в чистой воде да с удобных для этого занятия площадок – «пятачков». И тогда никто не подумал о том, кому же будет приятен и дорог просто шум запруды, ведь те, кто слышал слова Джихангира на сей счёт, приняли их за обычную шутку, приняли и забыли… Но подивиться на запруду в самый первый день пришли все аксыргаковцы.

И председатель был, конечно, тут же.

Произнёс он не речь, но что-то похожее на это.

«Как разбогатеем, – сказал он, глядя на собравшихся – из бетона, навечно, отольём плотину. Каждое поколение должно оставлять деревне и колхозу нечто новое, своё. Без этого деревенский человек будет чувствовать себя в колхозе только гостем. Прохожим, а не хозяином! Ведь как было? Одни создавали колхозы, их место уже в истории. Другие сняли минареты и превратили мечети в общеобразовательные, народные школы… Мы их тоже не забудем. Следующее поколение с энтузиазмом строило общественные животноводческие фермы, конюшни, амбары, первые детские ясли и сады… Прекрасно! И каждое поколение, каждый человек внесли, по существу, свою весомую долю в развитие нашей колхозной жизни, оставили после себя добрый след. Однако никто не довольствуется тем, чтобы механически повторять вчерашний день, слепо копировать прошлое – как всё развивалось до него… Новое время – и новые, свои особые задачи! И когда мы не умеем эти задачи показать нашей молодёжи, убедить, как важны и необходимы они, – молодёжь покидает родную землю. Для неё всегда нужны большие дела, на которых она могла бы испытать себя…»

Джихангир Сафаргалин перевёл дыхание, помолчал, словно обдумывая, так ли он говорит, – и продолжил:

«Нам есть о чём беспокоиться. И о том, чтобы родная земля была плодородной, и о чистоте вот этой реки, и о чистоте душ наших, о красоте, одним словом, жизни самой. Мы уже теперь не бедны, а в скором будущем, завтра, народ в деревне станет ещё богаче. Это закономерность, к этому идём. Но вместе с тем богатство – вещь коварная, способная начисто перерождать человеческую натуру, мышление. И если не научимся жить с высокими целями, идеалами, ставить перед собой всё новые и новые коллективные задачи – можем превратиться в рабов желудка, в рабов бездуховного накопительства. Не знаю, понятно ли выражаю мысли свои, но надеюсь – услышите! И если отступим и оступимся – простят ли нам такое погибшие за дело революции деды и прадеды?! Простят ли наши отцы и старшие братья, которые смели с земли кулаков и буржуев? Вовек не простят! Потому-то наше поколение должно найти в богатстве, расцвете материальных благ не указание к накопительству, жадности, взаимному отчуждению, а наоборот – путь к воспитанию чувства объединяющей дружбы, коллективизма, путь ко всему прекрасному. Пусть выработанное нашими трудами богатство всегда служит добру, служит могуществу колхозного строя, народного единства, а следовательно – могуществу страны. Это наша общая, основная задача на сегодня. И повторю: к богатству надо идти осторожно, всё время чутко прислушиваясь к совести своей. Вот что хотел сказать я вам, товарищи!»

Вряд ли этот произнесённый со взволнованностью монолог председателя был понят каждым из слушавших его под весёлый шум запруды. У иных на лицах было удивление. Люди переглядывались. Никогда Джихангир не говорил так длинно, торжественно и с такой горячностью…

Или что-то предчувствовал он – и это было его завещанием и прощанием?

Но люди, надо отдать им должное, горячо поаплодировали словам своего председателя. Высокое слово оказалось к месту в светлый весенний день открытия деревенской запруды.

Некто Габдрахманов, который будучи много лет колхозным председателем довёл хозяйство до самой последней строки в любой районной сводке и был изгнан с должности самими земляками, тоже с воодушевлением хлопал в ладоши, а вернувшись домой, порвал заготовленные в три адреса анонимки с сигналом о том, что «Сафаргалин преступно растрачивает колхозные средства на сомнительные новшества», и, чего с ним уже давно не случалось, расчувствовавшись, обнял свою запуганную жену и спокойно заснул…

А Джихангир Сафаргалин в эти же дни распорядился разровнять бросовый, в рытвинах, участок за плотиной, и он был засажен юными берёзками и елями. Вскоре приехавшие из города мастера поставили здесь скромный четырёхугольный обелиск из мрамора с простыми, но исполненными особого значения словами: «Односельчане, павшие на войне, вы всегда с нами!» И под этими строчками была выбита золотыми буквами длинная колонка имён погибших.

Аксыргаковцы приняли это с похвалой и единодушным одобрением, но вот когда неподалёку от памятника, отражая широкими окнами водную гладь запруды, выросло новое здание отделения связи – мнения разделились. Особенно роптали обитатели Верхнего конца: «Дойдёшь до почты теперь – ноги протянешь! Пусть бы стояла посреди деревни, возле школы… Ишь, своевольничает!»

Однако незаметно привыкшие находить во всех действиях своего председателя только полезный смысл аксыргаковцы тут судачили недолго: им даже стало нравиться, что почта «переехала» в конец деревни, расположилась в молодом сквере, на берегу плотины. Старушки говорили уже одобрительно: «Хоть пройдёшься в своё удовольствие, людей повидаешь! Новостей понаслушаешься!» А молодым что – они на колёсах! Если не велосипед – то мотороллер, мотоцикл, если шофёр, колхозная машина, или, на худой конец, сосед или товарищ у тебя шофёр… А не промчишься на моторе – прогуляешься вдоль деревни, показав себя каждому окошку! Тоже хорошо.

И вдруг после завершения весенне-полевых работ, за неделю до Сабантуя, Джихангир Сафаргалин внезапно скончался – на сорок четвёртом году жизни. Врачи потом скажут: «Сердце…»

Аксыргаковцы потрясённо ахнули.

Как ни добивались они, желая похоронить своего председателя в молоденьком сквере, заложенном его стараниями, возле памятника воинам, сложившим головы на фронтах Отечественной войны, – старый отец Джихангира не дал согласия оставить умершего сына здесь.

«Желание ваше святое, братья, – сказал он, – очень даже понимаю, большое спасибо за оказанную моему сыну честь, однако у Сафаргалиных в деревне Тегаржеп есть свой дорогой уголок, наши старики там похоронены, вся близкая родня. Там и желаю предать земле тело своего безвременно ушедшего Джихангира. Пусть хоть один из сыновей будет рядом со мной, ведь три его старших брата полегли в разных частях Европы…»

Что можно было возразить тут?

Окаймили борта машины траурными лентами, постелили дорогой ковёр, на него поставили обитый кумачом гроб… Приехали руководители района, колхозные председатели все до единого собрались в Аксыргаке, чтобы проводить в последний путь товарища своего, и много всякого другого люда было – из города, от нефтяников, представители всевозможных организаций – и такие, что сами по себе, чьи сердца, наверно, близко соприкасались на жизненных перекрёстках с человеколюбивым, открытым сердцем покинувшего мир Джихангира Сафаргалина. На траурном митинге перед обелиском звучали торжественно-скорбные речи и клятвы; под ярким весенним солнцем, щедро лившим свет на зелёные поля, ослепительно сверкали трубы оркестрантов, безостановочно игравших печальные мелодии…