В тот день, когда пришло письмо от отца, у нас с мамой получился такой разговор.

– Всё-таки ты завёл шашни с дочерью Фатимы! – сказала она с раздражением. – Брат твой чуть было не споткнулся, беда и от тебя не далеко ходит, глаза вон как сверкают! Хоть озолоти, а дочь Фатимы – это дочь Фатимы, и никуда от этого не уйдёшь. Яблоко от яблони недалеко катится!..

Я вспыхнул. Мама у нас – женщина обычно справедливая, добрая, но когда речь заходит на эту тему, её как будто подменяют. Такие же разговоры были у нас в доме и тогда, когда брат Калимулла начал поглядывать на девушек. И вот сейчас то же самое! Я и не заметил, как начал кричать:

– Поменьше слушай брехню аульских кумушек! Зачем ты говоришь об Арзу такие гадости? Разве ты не видишь сама, как она ухаживает за Май-эби, какой у неё в доме порядок! А мало ли она в колхозе работала? А сколько она в школе работает, ты знаешь? Да разве дочь отвечает за поведение матери? Да и не знает она своей матери, ведь она воспитывалась у дедушки! Может, и про Хабибрахмана-абзый скажешь что-нибудь? Она!.. Она!..

Мама даже растерялась:

– Тише, сынок, тише! Не кричи! – обеспокоенно сказала она. – Война приносит с собой бог весть какие беды, срывает с места всякий мусор и заразу. Вот дедушка твой Джихангир говорил, что в лихое время даже лежащий в стороне камень оказывается на дороге. Я сейчас то и дело слышу всякие разговоры о порче. Может, и на тебя нагнали порчу?

Меня словно током ударило! В последние дни мама работала в колхозных амбарах, они там веялкой просеивали просо, даже Маулиху заставили выйти на колхозную работу, так что домой по вечерам они с мамой возвращаются парочкой.

– Это всё сказки Маулихи, – сказал я. – Ты её побольше слушай, она ещё не то тебе напоёт!

– Чу, чу, улым, тише! – успокаивала меня мама. – Может, ты захворал?

Тут сестрёнка Насима, игравшая на полу с кошкой, возьми да брякни:

– Знаю я, всё знаю! Арзу-апа подарила Искандеру вышитый платочек!

Я крепко щёлкнул Насиму по носу – пусть не придумывает! Она захныкала, мама бросилась её жалеть, а я пошёл во двор, взял топор и нарубил целую гору дров. Тут я вспомнил про пеньки у дедушки Рахимзяна, от которых в его дворе было тесно. Пошёл к нему, взял тяжёлый колун и начал работу. Осенью пеньки не поддавались деду, да и я бы с ними не справился, а сейчас, промороженные, они разваливались с одного удара. Сам дедушка Рахимзян и младшая его невестка Хатима наблюдали за моей работой, и это добавляло мне силы. От спины моей уже шёл пар, а колун, кажется, раскалился. Меня уже несколько раз звали попить чайку, отдохнуть, но я знай махал колуном. Как будто я чего-то кому-то хотел доказать, но чего, и сам не знаю. Значит, думал я, по аулу ходят слухи о вышитом платке! Сопливая Насима не могла это придумать сама, она где-то услышала об этом. Значит, меня уже считают парнем, о котором можно судачить не в шутку, можно ставить моё имя рядом с именем Арзу! Но что же делать с этим Асыловым? Что касается Сирая, то при всём том, что он придумал, я как-то не мог считать его серьёзным своим противником. Другое дело – Асылов, этот джигит с жёлтыми пуговицами.

И с каким же удовольствием махал я тяжёлым колуном, как будто утверждая себя на том месте, куда себя ставил! Эх, если бы всё было так просто!..

Но вот уже все пеньки переколол, а мне всё мало. В последний раз с почтением отказываюсь от приглашения дедушки Рахимзяна попить чайку и иду к себе. Беру широкую деревянную лопату и начинаю разгребать снег у ворот, а потом чищу и саму улицу против дома, перехожу на тропу, которая ведёт к роднику. Уже вечереет, синие сумерки. У меня горят щёки, дышится легко и свободно. Вдруг кто-то зовёт меня. Оказывается, Рузиля, наше лебединое пёрышко!

– Искандер, письмо!

Нашей радости нет конца! Я стою возле окна и в свете гаснущего дня читаю письмо, а мать передником утирает слёзы. Только Насима спокойна, её пальцы изучают глубину носа. И Рузиля у нас, она радуется вместе с нами.

Отец, оказывается, на Калининском фронте. «О наших делах знаете, наверное, из газет. Примерно всё так, воюем. Очень суровы морозы, а фашистам жарко! Как у вас дела? Искандера ещё не взяли? К нам приходят уже его ровесники, безусые парнишки… Да будет благополучным конец… Всё равно победим!..»

Вот какое было письмо от отца!

Мать плачет, думая о нём…

Рузиля плачет от того, что «ровесники, безусые парнишки» уже там, значит, скоро будем там и мы с Рафгатом…

Насима плачет оттого, что плачет мама…

Я радуюсь: жив отец, жив!..

Мы уговариваем Рузилю разделить с нами вечерний чай, но ведь в сумке у неё есть ещё письма, и хоть писем совсем мало, но их надо разнести.

Я сажусь за стол писать письмо отцу. Какие у нас дела?…

Дела у нас идут по-прежнему, все живы-здоровы. И дедушка Рахимзян жив, а Хабибрахман-абзый работает всё на конюшне… Уже несколько партий коней отправили на фронт… Только на той неделе похоронили бабушку Май-эби. Жила она у Хабибрахмана-абзый, Арзу очень хорошо за ней ухаживала, пекла блины для неё на скоромном масле, но Май-эби всё время тосковала о своём доме и как пятиразовую молитву твердила одно и то же: «Я здесь, а дом пустует, придут дети, придут в холодный дом…» И вот выбрала время, когда не было ни Арзу, ни Хабибрахмана-абзый, и отправилась в свой дом. Но была пурга, и бабушка пошла совсем в другую сторону. Весь вечер всем аулом искали её и нашли недалеко от Аракы чишмэсе, под скалой, в снегу… Похоронили бабушку с большим почётом.

Ещё какие дела?

В школе на уроках военного дела занимаемся учёбой: повесим деревянные винтовки и на лыжах бежим вокруг рощи за Круглым полем. Бросаем деревянные гранаты, потом кричим «ура-а!» и идём в атаку. Наши голоса звенят среди берёз. Откуда ни возьмись выскакивает заяц. Мы начинаем кричать: «ал-ля-ля, ул-лю-лю»…

Но самое удивительное я оставил на конец письма. Накануне Нового года Сирай женился на Кариме, чем удивил всю округу…

Про то, как Сирай сначала сватался к Арзу, я не стал писать отцу. Да об этом мало кто знал в ауле, и если бы мне не рассказала о сватовстве сама Арзу, я бы тоже ничего не знал. А через неделю после неудачного сватовства Сирай женился на Кариме. Я так и написал отцу: «Да будет вам известно, что сын мельника Хабиба Сирай взял в жёны старшую дочь Биктимера…»

Свадьбу сыграли очень скоро, будто куда-то спешили. Мать Сирая, как говорили, плакала от горя, а Маулиха была на седьмом небе от счастья.

– Слава Аллаху, спасибо Всемогущему! Парень попался с чистой душой. Да будет лёгкой нога Каримы, ведь вслед за ней должны пройти по этому пути и её сёстры!

Трудно сказать, что было бы, если бы в этой семейке не появился единственный мужчина – Сирай. Наверное, замёрзли бы от холода, ведь у них во дворе не было и полена дров!

Но каково же было гордой, высокомерной Кариме?! Как она только и терпела, когда мальчишки проходили под её окнами с такой песней:

Так Сирай стал жителем нашего конца. Мы теперь видимся с ним каждый день, да и не по разу. Вдвоём мы вычистили колодец. Сирай, спустившись вниз, набирал в ведро грязь, а я поднимал и вываливал грязь из ведра, а потом опускал ведро Сираю. Ловко, быстро работал Сирай, я едва поспевал за ним. Вычистили колодец мы на славу. Дедушка Рахимзян вышел, посмотрел на нашу работу и похвалил нас.

Когда Сирай выбрался из колодца, весь грязный и мокрый, с какой-то неизъяснимой грустью посмотрел на окна Арзу… Может быть, он женился только потому, чтобы жить поближе да почаще видеть Арзу? Кто знает…