Наш возраст опять вызвали в военкомат. Когда я сказал маме об этом, она заплакала.

– Последнего забирают, последнего, да?…

Отправляться в путь надо было рано, ведь до района – двенадцать вёрст. Сначала мы хотели пойти на лыжах, но ведь мять по свежим сугробам лыжню – маленькое удовольствие. В конце концов мы ведь призывники, почти что солдаты, а солдат возят на лошадях! Так мы решили и отправились в правление к председателю. Зайтуна-апа у нас женщина покладистая, лошадь дала нам без всяких разговоров, даже ещё и похвалила:

– Спасибо вам, ребята, спасибо большое! Какие горы навоза были у фермы, а теперь везде порядок и чистота! Душе легче стало! Если и вас возьмут в армию, будет ещё тяжелее… Но война есть война. Возьмите Ялкына. Скажите Хабибрахману-абзый, что я разрешила…

Утро тихое, морозное, под ногами сухо снег хрустит, дым из труб поднимается прямыми столбами… Ворота в конюшню почему-то открыты, мы входим. Почти все стойла пустые, лошади на работе. Хабибрахмана-абзый не видно. Но тут до нас долетают какие-то приглушённые голоса. В другом конце конюшни сделано что-то вроде кладовки, где раньше хранили овёс для лошадей, и эти голоса оттуда. Мы с Рафгатом идём туда. Кажется, я узнал один голос – это Чулак. Он говорит что-то со сдержанной злостью. Вдруг я слышу имя Маулихи. Рафгат сжимает мне руку, и мы замираем.

– Дурак ты, – говорит Чулак резко. – Дурак, и всё!..

– Ну, Гибадулла-абый…

Ага, это Сирай!

– Помалкивай! – командует Чулак. – И вообще запомни: самое безопасное место для языка – за зубами. Понял?

– Не могу же я делать всё по-твоему, – бормочет Сирай.

– Разве я плохому тебя учил? И сейчас не дам ошибиться! Девушка – первый сорт. Тело – как лебяжий пух! Чего тебе ещё надо? На твоём месте я бы дважды не думал…

– А если я её не люблю?

– Полюбишь!

– Если я люблю другую?

– Разлюбишь!

– Так всё это у тебя просто…

– Проще, чем сплести пару лаптей! Ха-ха-ха!..

Мы с Рафгатом переглянулись и повернули обратно. Может быть, они нас и услышали, не знаю, но только мы вышли из конюшни, как за нами выбежал Сирай.

Оказывается, его тоже вызвали в военкомат.

– Ребята, вы меня возьмёте? – попросился он как-то уж очень жалобно и засопел.

Сегодня мы с Рафгатом были великодушны.

Но вот на Ялкыне прокатиться нам было не суждено. Когда мы пришли к Хабибрахману-абзый, он, нахмурясь, поглядел на Сирая и сказал глухим голосом:

– Я давно хотел видеть тебя, парень.

– Что такое, Хабибрахман-абзый?

– Будь подальше от Гибадуллы, вот что.

Но теперь уж и мы заинтересовались.

– Что случилось, Хабибрахман-абзый?!

– Спросите вот у него, пусть расскажет.

Сирай отвёл глаза в сторону и пожал плечами.

– Увели они у меня Ялкына, – продолжал Хабибрахман-абзый, – и всю ночь где-то пропадали, только под утро вернулись. Конь едва стоит на ногах. Запалили коня вконец, запалили беднягу…

Сирай побледнел.

– Я ничего не знаю, – пробормотал он. – Ничего не видел.

– Ялкын сгорел… – сказали мы с Рафгатом уныло. – А нам Зайтуна-апа разрешила на нём в военкомат съездить…

– Зайтуна предполагает, а вот Чулак располагает колхозными лошадьми!..

Куда же они ночью ездили?

– Не было этого, – твердил своё Сирай.

Но спорить с ним не было времени, надо было ехать. Хабибрахман-абзый дал нам лучшее из того, что было в конюшне. Мы запрягли в сани кобылу, бросили сена и покатили. Дорога была худая, во многих местах её перемело, и кобыла с трудом тянула. Мы с Рафгатом смеялись:

– Это ты, Сирай, пузо отъел, лошадь не тянет!

Потом мы долго ехали улицей Нижнего аула, ехали молча, потому что старики-кряшены, в жёлтых шубах с деревянными пуговицами и в заячьих малахаях, не вынимая из своих чёрных бород трубочек, приветствуют нас и желают доброго пути. Кажется, они догадались, куда мы едем.

Уходившие летом, прощаясь, говорили: «К осени вернёмся!»

Уходившие осенью прощались: «Ждите нас к зиме!»

Те, кто уходил в начале зимы, говорили: «Вернёмся и вместе будем сеять!»

Те, кто уходил на фронт сейчас, не давали никаких обещаний, они молча стискивали зубы…

Теперь и мы все знаем, что война не скоро кончится.

Она идёт, и не видно ей конца…

– Шабаш, ребята! – весело говорит Рафгат, когда мы выехали за околицу. – На этот раз нас отправят!

Сирай от этих слов заметно приуныл.

– Ты уверен? – робко спросил он. У него даже губы тряслись.

– А зачем тогда мы понадобились в военкомате?

– Может, до весны подождут!

– Если не отправят, я сам уйду, добровольцем, – тихо говорит Рафгат.

Не только я, но и Сирай чувствует, что Рафгат говорит искренне.

Вокруг нас ослепительная белизна снега. На буграх и сугробах снег алый – это поднялось над дальним чернеющим лесом солнце, мутное и сиротливое, как лицо падчерицы.

Снег скрипит под полозьями, кобыла время от времени пофыркивает.

– Тебе хорошо, ты метко стреляешь, – говорит Сирай. – Ты на пять патронов набрал сорок семь очков. А у меня рука кривая, не могу попасть…

– А голубей, говорят, так и косишь!

Сирай аж задохнулся:

– Кто говорит, кто? Покажи мне этого болтуна! Я оборву ему голову и повешу сушиться на кол!..

Мы с Рафгатом смеёмся.

– Рафгат, ровесник! – не унимается Сирай. – Я слышал, что десятиклассников не будут брать на войну до конца учёбы. Правда это или нет?

– От кого ты слышал?

– Есть люди… Хоть бы Гибадулла-абый.

– У твоего однорукого язык без костей.

– Не говори так, ровесник. В районе кого только он не знает, а начальник пожарной команды – его первый друг!

Сирай, словно поняв, что проболтал лишнее, прикусил язык и долго лежал, вздыхая и ворочаясь в санях.

– Кому, может, и нужна бронь, а я не возьму, – сказал Рафгат. – Вон Ханафи-абый тоже от брони отказался…

Когда уходил Ханафи-абый, была осень, и он говорил, прощаясь: «Ждите к Новому году!»

Но теперь даже и мы знаем, что война будет тяжелее и серьёзнее, чем думали наши отцы, уходя из аула…

Война идёт, и нет ей конца.

Мало-помалу у нас в санях опять завязался разговор о тех, кто скоро уедет, и о тех, кто останется. И сами не заметили, как заговорили о девушках. Сирай, с виду такой телёнок, оказывается, уже обнимался с дочерью Кабира из Нижнего аула! Сирай с увлечением, брызгая слюной и забыв обо всём на свете, даже свой страх перед призывом на фронт, начал рассказывать, как это было.

– Она приехала с отцом на мельницу, ещё весной, черёмухи только-только зацвели… Народу – кишмя кишит, каждый хочет до Сабантуя иметь крупчатку! Этот Кабир и запозднился, остался на ночь. Отец сидит, как положено, с мужиками у амбара, смолит табак да языком чешет, а я увёл Мадину из-под его носа к черёмухе. А там ещё соловей поёт, как окаянный, ну тут я и прижал Кабирову дочку к черёмухе! Верьте, братцы, не верьте, только я тут обнял её и поцеловал как следует. Груди какие, груди… яблоко настоящее! А сама она так сладко пахнет!..

Мы были поражены, уничтожены, растоптаны! Мы, два олуха, ещё о любви не смели даже говорить, а он, телок губастый, знает, что такое женская грудь!.. Довольный Сирай хохочет, заливается радостью. Вдруг он толкнул меня в бок.

– Искандер, ровесник, а я имею на тебя зуб! – сказал он.

– Какой зуб?

– Ты ведь однажды чуть не прошиб мне голову камнем.

– Когда? – сказал я и прикусил язык, потому что догадка молнией пронеслась у меня в голове.

– Угадай, когда? – словно бы подначивая и хвастаясь, спрашивал Сирай.

– Что-то не припомню, – сказал я с безразличным видом. – Выдумываешь ты всё.

– Ах, подлец, забыть такое! – ликовал Сирай. – Помнишь, как ты осенью шёл по следам Арзу? Воображает, что никто его не видит, семенит, как молодой бычок! А сам, оказывается, трус, боится подойти, отстал на версту, заячья твоя душа!..

Вот тебе и Сирай!..

– Разве это ты прятался за колодцем?

Он заржал, довольный, и рот его был – что нора хомяка!

– Не хвостатому же шайтану ходить там, ха-ха-ха!..

Кровь застучала у меня в висках, я готов был с кулаками броситься на Сирая.

Рафгат заворочался в санях и сказал:

– Вот тебе и бабкина квашня!

Сирай торжествовал!

– Или ты скажешь, что мне нельзя ходить по вашей улице? Я что, хуже вас? Думаешь, Арзу уже твоя?…

– А чья же? – вырвалось у меня.

– Может, ты ещё помнишь, как мы с тобой боролись? Помнишь, как ты на лопатках лежал? Так вот, я тогда на кон поставил Арзу. Чья возьмёт! Вот так, и ты оказался побеждён!

Рафгат презрительно засмеялся и сказал:

– Тебе что, мало Мадины?

– Мне нужна только Арзу! – смело заявил Сирай. – Поняли вы? И она это знает!

– Знает? – спросил я дрожащим от бессилия и ненависти голосом.

– А как же! Только этот старик стал поперёк дороги, но ничего! Меня на войну не возьмут, у меня с лёгкими не в порядке… Вы все уедете, и кто может помешать мне? Ну как, укусили? Сладко?

Слушай, чего ещё не слышал, Искандер! Вот как поворачиваются дела… Олух ты несчастный, лапоть ты, а больше ничего!..

Клянусь солнцем и синими сумерками, у меня ни в мыслях, ни в мечтах не было считать Арзу «моей»! А сказать так вслух у меня не повернулся бы язык. Вечерами, когда я лежал без сна, она вставала перед моим взором снопом утренних лучей, вечерней зарёй, песней кукушки в короткую летнюю ночь… Как можно сказать о ней «твоя» или «моя», о ней, взявшей в свои спутники Такташа, Есенина?…

Ко всему прочему тебе в глаза говорят: «Не твоя!» И кто говорит? Ни к чему не способный оболтус, мешок с потрохами!..

Может быть, я совсем запутался в своих фантазиях? Может быть, у меня любовь и ненависть – всё это бесплодные призраки и пустое воображение? Но разве можно любить какое-нибудь пустое место? Разве она бывает без обыкновенного человека? Я легко вообразил Арзу, настоящую Арзу, как она читала стихи, её лицо, её губы, шею с пульсирующей жилкой… Я схватил Сирая за грудки и потряс.

– Это ты хотел нагнать порчу на Арзу? – закричал я ему в толстощёкое лицо.

– Что? Какую порчу?

– Хватит вилять хвостом! Ты это сделал?

– Зачем? К чему мне её портить? Нужна она мне, порченая… – Он сразу как-то сник, и когда я отпустил его, он тихо сказал: – У неё парень есть в Заинске…

– Кто? – спросил я.

– Да тот, с жёлтыми пуговицами, который приезжал… корову искать. Следователь Асылов. Он образованный, партийный, я пару раз видел их в Заинске… Но его тоже скоро возьмут на войну, – добавил Сирай с каким-то угрюмым упорством.

Вот как, Асылов!.. Что и говорить, до этой минуты я заносился перед Сираем, смотрел на него свысока. Но вот сейчас я почувствовал себя на одной доске с ним. Мы с Сираем словно остались далеко позади, а вперёд смело и уверенно выступил только он – Асылов.

Рядом с ним, высоким худощавым парнем, с круглыми большими глазами, в новой форме с жёлтыми пуговицами, мы с Сираем выглядели, конечно, довольно неказисто, и хочешь не хочешь, а приходится признавать своё поражение. Как я смеялся над Сираем, обзывая его оболтусом или мешком с потрохами, точно так может смеяться надо мной Асылов…

Как же обидно сознавать своё поражение! Хоть бы взяли в армию, прямо сейчас!..

Но в военкомате об отправке в армию и речи не вели. Нас много собралось со всего района, построили во дворе, пересчитали, сверили по списку, потом был медицинский осмотр, но об отправке на фронт никто не говорил. У меня не шёл из головы Асылов. Ни гнева, ни злости на него у меня не было, но я чувствовал себя раздавленным, лишним человеком, и даже в аул не хотелось возвращаться. Мне пришла в голову мысль попросить об отправке на фронт самого военкома. Я шепнул об этом Рафгату, и вот мы вдвоём стоим перед военкомом. Улыбнулся военком, поднялся с места, похлопал нас по плечам и говорит:

– Как придёт срок, мы вас вызовем. А пока учитесь, да чтобы на пятёрки, Красной Армии очень нужны не только храбрые, но и образованные люди.

На обратном пути домой я и говорю:

– Вот, Сирай, мы ходили к военкому и сказали, что мы трое хотим идти на фронт добровольцами.

– Как? И за меня говорили? – вытаращил глаза Сирай.

– И за тебя. Чем ты хуже нас?

– Вот было бы здорово, – поддерживает меня Рафгат, – Сирай – доброволец! Что сказали бы в ауле? Вот бы разговору было: Сирай добровольно ушёл воевать!..

– Обрадовались бы, – говорю я.

– А это почему?

– Все ведь знают, что ты потихоньку воруешь муку. И хороший наставник у тебя есть по этой части, вместе вы и рыбу из чужих вершей воруете. Иногда и гусей. Вместе и выпиваете.

– Да, все облегчённо вздохнули бы, – добавил Рафгат.

А Сирай даже не пытался и отпираться.

– Насчёт гусей – клевета, – наконец сказал он. – Но я вам не верю, не обрадовались бы, не сказали бы так люди. Сказали бы: если сам ушёл воевать, значит – герой.

– Может, кто бы и так сказал, но и другие бы разговоры были…

У околицы нас ждала Рузиля. Видно, она давно уже на этом посту дежурит, замёрзла, вся даже посинела. Рафгат как увидел её, выпрыгнул из саней и побежал навстречу Рузиле. И она бежит. Забыла про мороз и про нас…

– Вот про Рафгата, когда он уйдёт на войну, будут говорить только хорошие слова, – сказал я.

Сирай молчал и думал о чём-то своём.