Слухи о том, что школьные дрова потаскивают, ходили уже давно. Вора поймать никак не удавалось. И вот решили на педсовете, что старшеклассники должны нести ночное дежурство. Мы с Рафгатом с нетерпением ждали, когда придёт наша очередь и с кем из учителей выпадет нам дежурить.

И вот пришёл этот день, вернее, пришла ночь, когда мы с Рафгатом на дежурстве и с нами учительница немецкого языка и физики – Арзу-апа!..

Ясная, морозная ночь. Десять или одиннадцать часов? Мы идём по тропинке вокруг школы, вокруг сараев, и снег сухо хрустит у нас под ногами. Задувает резкий ветер, от которого леденеет лицо и навёртываются на глазах слёзы. В ауле не лают даже собаки.

– В великом Имянлебаше всё спокойно! – говорим мы с Рафгатом.

Арзу смеётся и ведёт нас в школу греться. Она в своём лёгком бешмете с овечьим воротником и в белой шали замёрзла, но не показывает виду, глаза её весело блестят, а ресницы, брови и выбившиеся волосы белые от инея.

Рафгат тоже не показывает, что замёрз. С некоторых пор он ходит в заячьем шарфе, повязывая его поверх воротника, – теперь так модно… в нашем ауле! Раньше Рафгат вовсе не думал о своей одежде, о модах, а теперь каждое утро перед зеркалом с овечьими ножницами выискивает на своём подбородке волосинки.

Арзу вдруг останавливается и спрашивает нас:

– Признайтесь, ребята, трудно быть мужчиной?

Мы настороженно смотрим на неё и молчим.

Да и как ответишь на такой вопрос? Мы хоть иногда и пытаемся представляться настоящими мужчинами, но всё-таки мы ещё не испытали того главного, что выпадает на долю мужчин – войны…

И понимая, может быть, наше замешательство, Арзу с нарочитой командирской серьёзностью говорит:

– На нашем фронте мир и тишина, можно пойти погреться!..

– В великом Имянлебаше всё спокойно! – хором отвечаем мы.

В учительской мы раздеваемся. Арзу велит нам укладываться спать на кожаном диване, а сама идёт в директорский кабинет – ей надо проверить ещё целую стопу тетрадей.

Рафгат долго возится со своим заячьим шарфом, разглаживает его руками, складывает в аккуратный квадрат. Я знаю, шарф этот – подарок Рузили. От него ещё и сейчас нежно пахнет духами. Рафгат ложится на диван и стул с шарфом передвигает поближе. Его конопатое монгольское лицо расплывается в улыбке.

Я ложусь на диване рядом со своим счастливым другом.

Дверь в директорский кабинет прикрыта неплотно, и полоска света, острая, как булатный меч, лежит на полу учительской. Вот этот луч света не даёт мне уснуть. Да ещё это шуршание тетрадок!..

Сколько прошло уже времени, я не знаю, но я не могу даже закрыть глаз. Мне хочется встать и войти к ней, хотя бы издали молча смотреть на неё. Мысленно-то я давно уже там, возле неё!..

Запах духов Рузили, которыми пахнет шарф, туманят мою голову, мне уже начинают мерещиться весенние долгие вечера, берёзовая роща над речкой, запах цветущего жасмина… Я поднимаюсь с дивана, мои движения легки, и сам я как натянутая пружина. Я не слышу своих шагов. Но дверь издаёт предательский писк. Гулко бьётся моё сердце. А она… она будто ждала меня, с улыбкой поднимается навстречу, глаза её сияют какой-то радостью, и вот так она смотрит на меня и молчит. И я молчу. Хорошо, что она молчит, иначе что бы мог я сказать? Да и что можно говорить в такую минуту, когда вы перестаёте существовать и исчезают эти стены с географическими картами и скользкие полы директорского кабинета, а сам ты как будто превращаешься в комок счастья!.. Я иду к Арзу и беру её теплую тонкую руку, и она не отнимает её, смотрит, смотрит мне прямо в глаза и вдруг!.. кладёт голову мне на грудь!..

Тут мы слышим, как начинает ворочаться Рафгат на диване, и отстраняемся друг от друга. Она беззвучно смеётся и жестом велит мне вернуться. Она показывает то на тетради, то на дверь. Она наклоняет голову, подпирая щёку ладошкой, показывая, что ей тоже пора спать.

– Бай, бай, Искандер, – шепчет она.

Я иду, ложусь рядом с Рафгатом и тут же засыпаю. Долго ли я спал, мало ли, только вдруг в уши мне врезается крик:

– Мальчики, мальчики, вставайте!..

Рафгат сидит на диване, трёт кулаком глаза.

– Вставайте, вставайте, пожар!

– А? Что? Где?…

Сон отлетает, как его и не было.

– Смотрите!..

На замёрзшем окне плавали багровые тени. Мы прильнули к стёклам. За ледяными узорами ничего нельзя было увидеть. Но уже с улицы глухо долетали крики и наводящий ужас металлический звон. Мы все трое дрожали то ли от холода, то ли от страха, а Рафгат стал заикаться, и нельзя было понять, что он хочет сказать:

– Тэ… тэ…

На ходу надевая бешметы, мы бросились во двор. Вот, оказывается, где ужас-то! Горел дом Нургали, соседний со школой, через огород. Яркое высокое пламя с гулом и треском лизало соломенную крышу. При свете этого дикого, жуткого пламени бегающие по красному снегу люди казались испуганными козявками-кузнечиками, какие стрекают из-под ноги в жаркий августовский день. И всё кругом было залито этим странным алым светом, а небо сделалось чёрным, и звёзды пропали. Мы с Рафгатом, опомнившись, закричали:

– Пожар, пожар! – и побежали к горящему дому.

Вслед за нами побежала и Арзу.

– Ребята, ребята! – вдруг позвала она. – А школа?…

– Не школа же горит!

– А ветер-то – глядите – прямо на школу искры несёт!..

И верно: искры и даже целые пучки горящей соломы с треском летели прямо на школу. А от жаркого пламени как будто и мороз пропал. И горел-то пока только один угол дома и крыша, с которой снег на глазах исчезал, а как полыхнёт весь дом, что же будет с нашей школой? Ведь и она покрыта соломой, и стоит снегу на крыше растаять, как достаточно одной головёшки, одной искры, и полыхнёт школа вместе с нашими партами, большими и чёрными досками и кожаным диваном, на котором мы сегодня с Рафгатом спали! Но что же делать? Мы стояли в растерянности, глядя то на горящий дом, то озираясь на школу.

Арзу первая опомнилась.

– Ребята, – строго и спокойно сказала она, – школу нам бросать никак нельзя. Поднимайтесь на крышу, ставьте лестницы!

От этого приказания мы окончательно очнулись и принялись за дело. Принесли тяжёлую обледеневшую лестницу, приставили её к крыше, притащили лопаты, багор, хотя ещё и сами не знаем, зачем это всё. Стоим возле лестницы, как на карауле. А с нашей школьной крыши уже закапало, потекло, словно весной в тёплый день.

К тому времени возле школы собралась большая толпа людей, сбежались и все наши ребята, шум и гвалт стоит невероятный, да ещё этот страшный багровый свет на лицах!.. А ветер всё крепче раздувает горящий дом, так что даже и нам здесь, возле школы, жарко становится. Кто-то вдруг пронзительно закричал, что крыша задымилась. И в самом деле, по высохшей на жаре застрехе побежал густой сизый дымок. Мы, как муравьи, полезли на крышу, другие стали забрасывать снег, но всё это делалось бестолково, суетливо, под крики, визг и чьи-то команды, которые, конечно, никто не слушал.

Сам Нургали, дом которого горел так жарко, был плотником, и все свои постройки сделал основательно. Даже небольшой погреб неподалёку от дома, куда он ставил на зиму ульи, был у него покрыт не соломой, как у других людей, а тёсом. И вот сейчас на всём этом крепком хозяйстве пляшет пламя. Семья у них большая, только детей четверо – старший ходит в пятый класс вместе с нашей Насимой, а трое и вовсе маленькие, и как, где они будут жить? Я никогда не думал, что у пожара есть свой голос, своя музыка. И какая же она жуткая, какая беспощадная!.. Горящий дом издаёт ровный и жёсткий гул, от которого леденеет сердце.

На нашу крышу то и дело сыплются угли и даже головёшки, и сухая солома живо схватывается пламенем. Мы лезем туда, где загорелось, сваливаем пласты гнилой соломы вниз, сами проваливаемся до пояса, и хорошо, если попадёшь ногой на обрешётку или на стропилину, а то ухнешь вниз, на чердак. И пока вытаскиваем друг друга, пока барахтаемся в гнилой соломе, горит уже и в другом месте. Кто-то требует бросать снег, кто-то кричит хриплым голосом:

– Воды! Воды!..

Кажется, это Сирай. Откуда он здесь взялся?

– Чего рот разинули? Давай воду! – командует Сирай. – Становись цепью к лестнице!

Снизу уже подают ведро. Мы разбираемся цепью, ведро уже плывёт по нашим рукам к Сираю. Как-то так получилось, что мы подчинились его властным и решительным командам. У нас на крыше образовался порядок, работа закипела. Мы подаём друг другу вёдра с водой, вода расплёскивается, до Сирая доходит только полведра, и, плеснув эти полведра на пламя, он далеко бросает ведро, и оно – гремит где-то внизу. Но мы подаём ему уже новое…

А внизу бегает Маулиха и кричит:

– Зять! Зять! Будь осторожен, и-и Аллам!.. Не упади, говорю! Ой, конец, конец! Ой, мой зятёк, мой зятёк!..

Наконец крыша горящего дома провалилась, жар начал спадать. Тут показался и наш пожарник Гибадулла со своим пожарным насосом, орал во всё горло на свою саврасую кобылу, как будто она была виновата, что так поздно он приехал.

Огонь постепенно начал сдаваться, залитые водой обгорелые брёвна чадили. Школе уже ничего не угрожало, и мы один за другим стали слезать с разорённой крыши. И когда я слезал, то полы моего бешмета стучали о лестницу – мокрые, они заледенели на морозе.

Долго ещё толпились люди вокруг пепелища. Кто-то укутывал сидящих на узлах детишек, а сама их мать со страшными остановившимися глазами смотрела на чадящие брёвна своего бывшего дома. Рафгат в суматохе потерял свой заячий шарф, и теперь они с Рузилёй ищут его. Когда я шёл домой, мне навстречу попалось несколько женщин и стариков, которые ещё только торопились «смотреть пожар»…

На другой день по всему аулу разговоров только о пожаре. Пошли и разные слухи да предположения о причине пожара.

– Жена Нургали выходила в хлев посмотреть, не отелилась ли корова, и уронила там огонь!..

– Сын уважаемого Нургали, этот сорванец-пятиклассник, оказывается, балуется табаком, и пожар – дело рук этого шайтана!..

Аул гудел как никогда!

Но слухи не подтвердились, жена Нургали ночью не выходила к корове, а сын, оказывается, не курит.

Днём приехали милиционеры. И когда неподалёку от пожарища нашли подозрительное ведро, пахнущее керосином, весь аул Имянлебаш от удивления ахнул.

Следователь Асылов начал вызывать людей на допрос.

Нас с Рафгатом он вызвал едва ли не первыми.

– Вы дежурили в школе, может быть, что-то слышали? Арзу Ямашева говорит, что вы чуткие ребята…

Мы пожали плечами. Ведь мы и в самом деле ничего не слышали. Но не будешь же говорить, что мы спали на диване!..

– Когда выбежали на крыльцо, не видели ли кого-нибудь? Вы не заметили перемены в чьём-нибудь поведении?… Кто распространяет слухи в ауле?… Нельзя ли узнать, от кого идут эти слухи?

Очень трудно отвечать на такие вопросы. Но рассказали, что знали твёрдо, что сами видели. Асылов хмуро слушал нас и ничего не записывал. Потом он сказал, что мы можем идти, но тут же посмотрел мне в глаза и велел задержаться. Я снова опустился на стул. Асылов, словно давая мне время подумать, подошёл к окну. За окном уже были вечерние сумерки. Вдруг он резко повернулся ко мне и спросил:

– Что ты думаешь о Сирае Хабибове?

– Что думаю?…

Я умолк. Действительно, что я мог думать такого о сыне мельника теперь, когда он женился на Кариме и стал моим соседом?… Все мелкие стычки, которые раньше были между нами, ушли в прошлое, да вряд ли они интересовали сейчас Асылова.

– Не скрывай то, что знаешь, – настаивал Асылов.

Я пожал плечами. В самом деле, что я такого знаю о нём? Что я должен знать? Ведь я ему не друг…

– Он жил на мельнице, – сказал я. – В нашем конце он живёт недавно, он ведь женился на дочери Маулихи…

– Выходит ли он куда-нибудь из дому по вечерам?

Я вспомнил слова Хабибрахмана-абзый, когда он говорил Сираю, чтобы тот поменьше путался с Чулаком. Но ведь это всё одни слова и догадки.

– От Маулихи не больно побегаешь, – сказал я.

Асылов слегка нагнулся ко мне. От него пахло чем-то вкусным – не то табаком, не то конфетами.

– А какие у него отношения с Арзу Ямашевой? – спросил он.

– Откуда мне это знать, – сказал я как можно безразличней.

– Ну, может быть, он тебе говорил, что… любит её. Говорил?

– Было как-то, но это давно.

– Вот видишь! Он любит Арзу, а женился на другой. Чем это объяснишь?

Я подумал и тоже спросил его:

– Разве так не бывает?

В углу стояло что-то завёрнутое в грязную мешковину. Асылов развернул. Смотрю – обгоревшее ведро.

– Это ведро тебе знакомо?

Ведро как ведро, в каждом доме их найдётся не одно и не два. Но это ведро обгорелое… Да и эти царапины… Что-то они мне напоминают, где-то я видел их… Постой, а не Маулихи ли это ведро, которое мы с Арзу вытащили из колодца?… Нет, наши царапины от багра были, кажется, глубже… Нет, не похоже совсем.

– Не знаю, товарищ Асылов, – бормочу я, стараясь окончательно заглушить своё минутное замешательство.

– Значит, не хочешь помочь следствию, – сказал он с упрёком. – Пойми, кто-то поджёг дом Нургали Исхакова в намерении, что загорится и школа, в которой как раз вы дежурили! Мы обязаны найти этого человека, должны найти его!..

Если бы на месте Асылова был кто-то другой, то мне было бы легче рассказать всё, что я знал, ведь это всё связано с именем Арзу! Но этому красивому Асылову в мундире с жёлтыми пуговицами я не мог сказать этого имени, у меня язык не поворачивался! Сам не знаю, почему так. Может быть, из-за ревности. Может быть, мне даже и хотелось, чтобы он не дознался, не одержал победу?…

Так я больше ничего и не сказал ему. Да он и не спрашивал больше ни о чём.