Первые недели октября стояли сухие и ветреные, и нас, старшеклассников, на несколько дней отправили на молотьбу. Молотили громадную скирду гороха, а потом возили гороховую солому к овечьим фермам. Мы с Рафгатом работали вместе, а на работе он особенно азартный, бежит туда, где всего трудней, и везде поспевает, и всем хочет помочь.

А тут дошла и до нас очередь пасти стадо. А порядок пасти такой установился: один пастух с Нижнего конца, другой – с Верхнего. Я всё гадал-считал: кто же со мной попадёт? И вот оказывается, что выпало мне пасти с Рузилёй! Рафгат чуть не умер от зависти.

Рузиля оказалась девушка расторопная, везде поспевает, коров своего конца знает чуть ли не по кличкам. И дело у нас пошло хорошо. Да и погодка выдалась, даже солнышко пригревало. Казалось, и день пролетит незаметно.

Да не тут-то было! Когда коровы наелись, то спокойно легли, и всё. Но козы, эти бородатые шайтаны, побрели в разные стороны. И на них не было никакой управы. Мы с Рузилёй с ног сбились, бегая за ними, охрипли и вконец замучились. И вот уже скоро надо скотину домой гнать, а в Кудрявом кустарнике возле дороги стадо у нас опять разбрелось. Рузиля совсем утомилась. Да и у меня ноги подгибаются. Я снял стёганку и лёг отдохнуть немного, а Рузиля рядом села. Не заметил, как и задремал. Даже сон увидел: будто плыву на лодке, да не один, а с Арзу…

Вдруг трясёт меня Рузиля:

– Искандер, Искандер!..

– Что такое? – я вскочил и тру глаза.

– Никак волки!..

Я схватился за толстую суковатую палку.

Коровы, козы и овцы сбились на поляне и в испуге смотрят куда-то в лес. Я, конечно, испугался тоже, но перехватил покрепче палку и направляюсь туда, куда животные смотрят. А место топкое, сырое, там и речка недалеко. Рузиля за мной идёт… А тут вдруг со скотиной что и сделалось: овцы бросились в одну сторону, козы – в другую, а коровы, задрав хвосты, кинулись врассыпную, и только кусты затрещали. Такое бывает в летний зной, когда скотину доймут слепни, и она взбесится, несётся куда попало. Но ведь сейчас нет слепней!..

Всё-таки кое-как собрали и погнали домой. Сами злые, уставшие, скотина какая-то бешеная, шарахается от своих ворот. Ну, думаю, будет нам трёпка! Когда дотащился до дому, мама под навесом уже доила корову.

А вот корова Арзу, оказывается, не пришла! Хабибрахман-абзый оседлал лошадь и поехал, сгорбившись. Было понятно, куда он отправился в такой поздний час.

– Что там случилось? – спросила мама.

Я только руками развёл.

Всю ночь не затихал ветер. Казалось, он хотел сдвинуть с места всё, что только можно было сдвинуть. Ухало на чердаке, выло в печке, а у меня перед глазами беспрестанно маячили задранные коровьи хвосты, очумевшие овцы, летящие, как снаряды, сквозь кусты…

Долго не затихали на улице и голоса людей, зазывавших во дворы пеструшек, бурёнок, и я от досады готов был провалиться сквозь землю…

Утром к нам пришла Арзу.

– Сегодня меня вызвали на пленум райкома, – сказала она. – Из Ленинграда привезли пятьсот эвакуированных детей, будем их устраивать…

– А уроки?

– Вместо моих уроков будут другие.

– Пришла ваша корова? – спросил я.

– Придёт, куда она денется…

Но вскоре оказалось, что их корова уже не придёт никогда. И первой об этом узнала сама Арзу. Когда она ехала в тарантасе по дороге вдоль того самого злополучного Кудрявого кустарника, лошадь стала плохо слушаться вожжей и в одном месте встала как вкопанная. Арзу сошла с тарантаса и пошла к кустам сломить вицу, чтобы погонять лошадь. И только она стала ломать, как среди кустов увидела голову своей коровы. Голова была посажена на кол, а к рогу была привязана такая безграмотная записка:

«Пусть будет сладким твоя молока, Быржин!»

На другой день рано утром Рузиля привела к воротам Хабибрахмана свою корову.

– Это я виновата, – сказала она со слезами. – Возьмите!..

Хабибрахман-абзый огромной своей ладонью погладил Рузилю по золотистой голове и сказал:

– Нет, доченька, нет… Ты не виновата, никто не виноват. Видно, судьба такая…

В аул приехал следователь. Эта новость сама по себе была неожиданна и страшна, а когда людей стали вызывать в контору на допрос, то сами дома, кажется, присели от страха и беспокойства. Вызывали и нас с Рузилёй, но что мы могли сказать, кроме того, что скотина взбесилась? А почему – кто знает. Может быть, волки… Никаких людей мы не видели, волков тоже не видели.

Следователь был молодой парень по фамилии Асылов. Он пробыл в нашем ауле дня три, и всякий раз, как я видел вместе с Асыловым Арзу, у меня сжималось сердце. Да и Рафгат в эти дни ходил какой-то встревоженный, взволнованный. О чём бы мы ни заговорили, всё сводилось к этой злополучной корове. И он выспрашивал у меня всякую мелочь, даже такую, на какую и следователь внимания не обращал. И я так доверился ему, что рассказал не только то, что я задремал, да и Рузиля, судя по всему, задремала, но рассказал и то, о чём дал себе клятву не рассказывать ему: о порче, о встречах у колодца, о стычках с Чулаком.

– Почему ты обо всём этом не рассказал следователю? – сурово спросил он, и глаза его превратились в две чёрные бритвы.

– Что я мог ему рассказать? – возразил я, начиная сердиться на него.

– Мне ведь отлично всё рассказал! Рассказал бы всё это и ему! Надо немедленно арестовать Маулиху и прижать её пушистый хвост!

– А при чём тут Маулиха? – спросил я. – Разве она будет убивать корову?

– А платье?!

– Платье вытащила Арзу… Если бы надо было, она бы и рассказала этому Асылову… Если не рассказала, значит, так надо. И ты держи язык за зубами.

– А может быть, конец запутанного клубка лежит как раз в этом колодце?…

И пошёл у нас спор: я – одно, Рафгат – другое. Рафгат вроде бы меня винит, а я оправдываюсь.

– Асылов, этот следователь, тоже хорош гусь! Ходит тут, важничает! Я бы на его месте весь аул обшарил. Мясо где-то хранится, не могли же целую корову слопать за одну ночь!

Я надеялся, что здесь мы с Рафгатом сойдёмся, я даже ждал, как он скажет: «А давай сами найдём!», однако мой друг очень хладнокровно заметил:

– Ему виднее, что надо делать, – посмотрел мне в глаза и добавил: – А если каждый будет обыскивать дома, куда это приведёт?

– Тогда и не вини меня!

– Тут играет рука одного прохвоста, – продолжал он.

– Какого?

– С руками и ногами, с чёрной душой, грязным сердцем и холодным умом. Ты что, думаешь, враг – это только германский фашист? Вон в газетах пишут о бдительности и, значит, не зря пишут. А ты!..

Я молчу, не оправдываюсь. Может быть, всё это и в самом деле «одна рука». Но мне почему-то кажется, что платье Арзу в колодце – это, похоже, женских рук дело, а корова – это уже серьёзное преступление. Может быть, кто-то мстит Хабибрахману-абзый. Человек прожил сложную и большую жизнь, работал в разных должностях, так что и враги могут быть…

Снег, первые морозы… Зима началась, а в колхозе работа не останавливается ни днём, ни ночью. В ригах домолачивают последние скирды, в сушилках беспресстанно топятся печи, ведь осень была сырая, хлеб перед сдачей государству нужно хорошенько просушить, так что только успевай подвозить дрова. На ферме начались отёлы, туда тоже нужны дрова, да сено и полову, которая накапливается в ригах, тоже надо возить… А людей в ауле всё меньше и меньше. Недавно группу ребят из шестого-седьмого классов отправили на учёбу в ФЗУ. А целый отряд девушек снарядили в марийские леса на лесоповал. С ним отправилась и наша невеста Бибисара. Перед отъездом она горько плакала, обняв мои плечи:

– Чувствует моё сердце, не вернётся мой Калимулла, нет!..

А председателем колхоза всё ещё Зайтуна-апа…

Кроме школьных занятий, у нас всё больше и больше разных дел: собирали золу, участвовали в подписке на государственный заём, а недавно был комсомольский субботник по вывозке навоза и по уборке ферм…