Рано утром, когда за окном стояли ещё серые, тоскливые сумерки, кто-то громко и настойчиво забарабанил в наши ворота.
Мать с сестрёнкой спали в боковушке, а я – в горнице. Мама сразу встала и пошла отворять. Когда она проходила мимо, посмотрела на меня и вдруг ахнула:
– И-и, балам[11]! Что с тобой?
– А что, мама?
– Посмотри в зеркало! С кем ты подрался? И-и, бала, бала!..
Из зеркала глянуло на меня чужое лицо в волдырях и ссадинах, даже на правом ухе висел водянистый волдырь, и шея была в красных пятнах. Проклятая крапива! Так меня разукрасила!..
– Нет, мама, я не дрался, это так, пустяки…
– Хорошенькие пустяки!
– Случайно…
А тот ранний гость – с недоброй, наверное, вестью – всё барабанил в ворота. Мать набросила платок и пошла открывать.
– Иду, иду, ай Аллам!..
Я стал одеваться и тут услышал голос Маулихи. Она что-то громко говорила матери в сенях, и я поскорее забрал одежду и ушёл в боковушку. Но мне очень хотелось поглядеть на Маулиху, и я не очень плотно притворил дверь. Вырядилась Маулиха как на праздник! В плюшевом, как будто полированном, жакете, в длинном платье с пятью оборками и с крупными жёлтыми розами, а на ногах новые вышитые ичиги с галошами. Моя мама перед Маулихой выглядела очень даже неказисто и словно бы ещё больше поблёкла в своём ситцевом домашнем платье.
– Вы всё ещё спите? – строго спросила Маулиха, оглядев своими быстрыми глазками нашу горницу. – И в такое утро вы можете спокойно спать, йа Аллах!
– А что случилось? – спокойно спросила мама. Наверное, она просто хотела остудить пыл Маулихи. – Нам некуда спешить сегодня, вот и спим.
– Подумать только, – воскликнула вдруг Маулиха и заплакала настоящими слезами. – Идёт война, лучшие люди аула на фронте кровь проливают!..
– Ты, Маулиха, не морочь мне голову, – сказала мама довольно сердито. – Толком скажи, что случилось. Ворвалась в дом, не поздоровалась, шум подняла. Что это такое? Небось зашла в дом, где есть правила.
– Ты сына спросила?
У меня похолодело в животе.
– О чём я должна была его спросить?
– Он наверняка знает, что случилось вчера в школе. Вчера в школе состоялся педсовет!
– Ну и что? Мой сын пока не учитель, на педсоветы не ходит.
– Ай Аллам, вай Аллам! Она делает вид, будто вчера родилась! Там была драка, там пролилась кровь!
– Какая кровь? Чья кровь?
Маулиха села на сакэ и заплакала. Она плакала и причитала:
– Кровь моей душечки, красавицы моей Каримы!.. Весь педсовет был за неё, уже хотели назначить Кариму учителем физики, так ведь эта подколодная змея, эта дочь шлюхи и пьяницы, эта внучка дурака… она выходит и плетёт про Кариму всякие гадости!..
– Кого ты имеешь в виду? – спросила мама невинно.
– Как она смела! – взорвалась Маулиха. – Как у неё язык не отвалился! Как только земля под ней не разверзлась! И ты не хлопай глазами, ты сразу поняла, о ком я говорю. Да, да, Арзу, она самая, внучка этого быржина Хабибрахмана. Но уж это я так не оставлю, нет! Пусть у Каримы по физике тройка, но она дочь честных, добрых, порядочных родителей, отец у неё на фронте кровь проливает! А эта – дочь шлюхи! И ничего у этой трёхцветной кошки не выйдет, я не дам ей жалить моих детей!..
Тут Маулиха вытаскивает из-за пазухи листок бумаги.
– Вот тут всё написано. Ты возьми карандаш и подпиши.
– Что там написано, Маулиха?
– Заявление. Тут всё сказано, ничего не забыто. Сейчас я поеду в район, ко всем начальникам пойду, меня там знают!..
Я смотрел на маму. Что она скажет? Почему она не рассердится и не выставит назойливую соседку за порог? Или она хочет подписать эту бумагу? Она берёт заявление и, нахмурясь, читает. А может быть, и не читает, взгляд у неё какой-то растерянный. Конечно, заявление в район – это дело не шуточное… А Маулиха уже суёт матери карандаш.
– Мама, не смей подписывать! – крикнул я.
Тут мама будто бы очнулась и сказала резко:
– Нет, Маулиха, не суди меня строго, не буду я подписывать…
– Правильно! – ликовал я.
– А ты не вмешивайся в дела старших! – оборвала меня мама сердито. – Без тебя голова идёт кругом.
– Ты думаешь, я здесь наврала? – опять взвилась Маулиха. – Может, ты хочешь сказать, что здесь ложь, обман? Ты думаешь, что я хочу обмануть районных начальников? Как бы не так! Здесь всё чистая правда, до последней точки, до кончиков пальцев! Да разве ты сама не знаешь лучше меня, что мать её была шлюхой? Если бы она не была шлюхой, разве бросила бы свою дочь на этого старого дуралея и вышла бы замуж, когда ещё не остыла могила мужа?! А отец её кто же был? Если бы был хороший человек, то разве похоронили бы его за кладбищем, в том проклятом месте, которое люди обходят подальше? Каков корень, таков и цветочек! На рябине калина не зреет. А знаешь ли ты, что у Арзу в районе есть полюбовник? Это он её толкает в школу! Если бы он знал, кого пригрел, за семь вёрст обегал бы Имянлебаш. А дед Арзу… Ты ведь помнишь, как его чуть было не посадили в тюрьму? Только хитрость выручила его, но самое достойное место для него именно там, в тюряге, да, да!..
Я подошёл к Маулихе, я хорошо слышал, как от неё пахнет духами. Скулы у меня дрожали, а голос где-то застрял в животе. Но всё-таки я собрал все силы и хриплым голосом крикнул:
– Всё это враньё! Хватит! Хватит!..
Маулиха увидела меня и с удивлением ударила в ладоши.
– Йа Аллам! Опять подрался этот уличный хулиган! Смотрите, люди опять побили этого задиру! Только-только встал на ноги, и уже опять инвалид!
– Про меня вы можете говорить что угодно, но про Хабибрахмана-абзый и Арзу больше ни слова!
Тут очень трудно передать, какая лавина слов обрушилась на нас с мамой. Был упомянут и весь наш род, деды и прадеды, и все живые родственники, а я, оказывается, просто бельмо на всём роду. Досталось и нашей несчастной невесте, рот которой, оказывается, может проглотить пол-аула! Невозможно поверить, что одна женщина за какую-то минуту может выпустить столько слов и поразить столько мишеней!
Мы с мамой оторопели, и, признаться, я даже маленько струсил. Выходит, что Маулиха, если так говорит, уже не боится ни Хабибрахмана, ни нас? Выходит, у неё есть какие-то сильные покровители? Кто они? Что они задумали? Только ли это заявление? Да если и этой бумаге начальство даст ход, мало не будет и можно ожидать всего!..
В сенях заскрипели половицы, дверь распахнулась, и через порог переступил не кто иной, а сам Чулак! Вот какие дела пошли… Однорукий Гибадулла – редкий гость у нас, я даже и не помню, когда он заходил к нам. Ни дед, ни отец не уважали его – за распутную жизнь, за пьянство. А отец открыто высказывал своё презрение к «кривой руке» и называл его наглецом и нахалом. Не любил Чулака и старший мой брат – за хитрость и за то, что тот «пускал ветер». А мать, – ведь в татарской семье женщина во всём беспрекословно согласна с мужем, – наша мама этого Чулака просто терпеть не могла. И всё это было известно и ему самому, и всему аулу. И вот он вошёл без стука, встал посреди избы в своей длиннополой шинели, шлем сдвинул на затылок, лоб мокрый от пота… О шашнях Гибадуллы с Маулихой знают у нас даже грудные дети, но чтобы вот так явиться в чужой дом вместе! – это было уже сверх всякого позора. Мать с гневом смотрела то на Маулиху, то на Чулака.
– Ну, не подписываешь? – спросила Маулиха как ни в чём не бывало.
– Нет! – тут же отрезала мать. – И не думай! Чем виновата Арзу перед твоей Каримой? Разве она сама выбирала родителей? Она не может отвечать за их поступки. А сама Арзу – хорошая девушка, умная и работящая.
У меня саднило в горле. Хотелось, как в детстве, припасть к коленям мамы и прижаться к её шершавым ласковым рукам. От них всегда пахло солнцем и молоком…
На толстом лице Гибадуллы играла усмешка. Он был доволен происходящим. Ещё бы, разве такой театр бывает каждый день? Он откровенно засмеялся и сказал:
– Э, Маулиха-душечка, такие дела делаются не так. Я же говорил тебе, что не надо никаких подписей. Важен сам факт. Будут факты – будут и акты. Ха-ха-ха! Ну, пошли, мне некогда, надо ехать в район.
Они вышли на улицу, сели в лёгкий тарантас, и саврасый, сытый широкогрудый конь из пожарки, с места взял крупной рысью. Чулак и Маулиха в цветастой шали с кистями будто красовались в своей наглости и бесстыдстве.
Мать стояла хмурая, подбородок её дёргался от гнева и бессилия. Она смотрела вслед тарантасу, в котором возвышалась широкая серая спина Чулака и узкая, в блестящем плюше спина Маулихи.
– Бесстыдные, – тихо сказала мама. – Ведь мужняя жена! Изба полна детей. А двое – уже невесты, кто возьмёт их замуж, если у них такая мать?…
– Мама, – говорю я, – надо пойти к Хабибрахману, всё сказать…
– Нечего ходить, – отрезала мать. – У нас есть сельсовет, партийные есть, без нас разберутся.
Приходится согласиться. Да и куда я пойду? Гляжу на себя в зеркало. Сам себе противен! И я решаю не идти в школу. Стыдно. Лежу и думаю. Встану, похожу по комнате. А на улице идёт дождь, плывут над землёй низкие тяжёлые тучи, будто хотят продавить соломенные крыши на домах.
Как же так, решаю я своей головой, как же так получается? Маулиха, точно батыр на Сабантуе, подпоясалась и бросилась в борьбу. Кажется, я по-настоящему начинаю её ненавидеть. «Сельсовет, партийные…» Почему моей матери безразлично, что натворит Маулиха? Ведь Хабибрахман и Арзу – наши соседи! Если Арзу в чём-то виновата, это надо открыто высказать. Если у неё нет вины, надо смело встать на её защиту! Какая мама сегодня хмурая и сердитая… Почему она как следует не отчитала Маулиху и не защитила Арзу? Почему ругает Гибадуллу за глаза, Маулиху осуждает за глаза, и они вот никого не боятся! Мама, мама, ты же сама говорила мне, что справедливые люди сильны… Разве ты была бы не права, если бы встала на защиту Арзу?!
За такое короткое время я теряю самых близких людей. Сначала – Рафгат. Он в плену у Чулака, слепой Дындып!.. Теперь – мама… Позволила с заявлением уйти Маулихе! «Будут факты – будут и акты…»
Если бы не эти волдыри!..
Постой, постой! А если бы не эти волдыри, то что бы ты такое сделал, друг Искандер? Из зеркала на меня смотрит лицо не очень-то и мужественного человека, если уж говорить честно. Ну, ссадины, волдыри… А глаза тусклые. Я пытаюсь придать им злое, жёсткое выражение, сжимаю губы, даже зубами щёлкаю… За этим занятием видит меня другая женщина – молчаливая, серьёзная женщина Минсылу-апа, мать Рафгата. Что она подумала при виде обезьяны, кривляющейся перед зеркалом! Я пошёл побыстрее позвать маму. Она просеивала муку в клети, а дверь была закрыта, вот она и не видела, как пришла к нам Минсылу-апа.
Минсылу-апа иногда немножко заикается, поэтому не особенно-то и разговорчива, но когда начинает говорить, то говорит быстро, торопливо – так меньше заметно, что она заикается.
Коли мы с Рафгатом друзья, то и родители наши не чурались друг друга. На одни праздники родители Рафгата приходили к нам в гости, не оставались в долгу и мои. Но в такой ранний час, да когда ещё не улеглись волны, поднятые Маулихой, появление в доме Минсылу-апа было неожиданно. Я скорее хочу узнать, по какому делу она так рано пришла к нам, и нет ли тут связи с тем, что вчера Рафгата я не застал дома и был он неизвестно где? Моё терпение уже лопается, но Минсылу-апа – женщина строгих правил, она не спешит со своими разговорами, она сначала справится о здоровье хозяйки, потом о здоровье детей, спросит, нет ли письма с фронта. Потом настанет очередь говорить о погоде, о скотине, готов ли к зиме хлев для коровы, да запасены ли дрова на зиму, да каковы цены на рынке в районе, да как взошла озимь…
Посмотреть со стороны – сидят две пожилые женщины, делятся своими заботами, которых так много навалила на их плечи война, и от сознания своей ответственности разговор их торжественнее, хотя речь идёт о самых будничных домашних делах. Но за этой беседой идёт ещё другая, невидимая, неслышимая беседа. Обе женщины как бы проверяют по выражению глаз, по жестам, по интонации голоса то, что невозможно высказать: насколько искренне душевное расположение и время ли открыть друг другу свою сердечную заботу? А Минсылу-апа ещё надо узнать, достаточно ли высоко принимают её как гостью? А матери надо угадать: добрые ли намерения у гостьи? Короче говоря, разговорам нет конца!.. Недаром старая татарская пословица «Утка кергән хатынның утыз авыз сүзе бар» вовсе не означает, что у женщины, попавшей в огонь, остаётся недосказанных тридцать разговоров, нет, у этой старой пословицы другой смысл: у женщины, которая зашла в дом только для того, чтобы попросить огня, появляется тридцать неотложных разговоров!
Я с нетерпением жду, когда же иссякнут эти «тридцать разговоров». Но вот, кажется, конец!..
– Старший брат Рафгата, ну, тот самый, который в Бугульме занимал очень большое место, пусть его минует вражеская стрела, ведь он и в армии сейчас большой командир! – в прошлый год оставил Рафгату подарок – военное кожаное пальто… Но пальто Рафгату пока длинновато. Сначала я хотела отрезать подол, да боюсь испортить, вещь очень уж добрая… Гибадулла-Чулак, воистину у него пять пар ушей и нос ищейки, откуда-то разузнал об этом подарке. Может, сам Рафгат сказал, – добавила она тихо. – Вот уж три дня этот Чулак не даёт мне проходу, пристал, как репей, любые деньги обещает, только отдай ему это пальто. И продать неловко, а не продашь – висит пальто без дела… Теперь дров нет на зиму. Мой же работал конюхом, лошадь всегда при себе, да вот не любил делать запасы. Как теперь быть, не знаю… Скоро зима… А весной, чует моё сердце, нам придётся зубами щёлкать…
Ну и размах у Чулака! Вот как развернулся! Уж не торговлю ли хочет открыть?
Мать молчит. Я хорошо понимаю её, ведь зима не минует и наш дом, и на сарае крыша худая… Но заботу Минсылу она принимает близко к сердцу и ополчается на Чулака.
– Больно прожорливым стал Гибадулла! – с гневом говорит она. – Вот разные сплетницы пугают народ, что поднимется Магди и пожрёт всю землю. А у нас вон уже свой Магди поднялся!
– Правда, правда! – быстро соглашается Минсылу-апа. – Может, подождать пока, всё-таки вещь редкая, найдётся покупатель…
– Что верно, то верно, пальто хорошее, – рассудительно говорит мама. – Но и хорошего покупателя где сейчас скоро найдёшь? Время лихое, кому хочется щеголять в таком пальто? У всех думы о войне, одному Чулаку только праздник, ходит гоголем, посмеивается над солдатками, вымогает, что получше. И какие-то у него планы непонятные…
– Планы у него понятные, – вдруг торопливо и твёрдо заявляет Минсылу-апа. – Хочет председателем колхоза стать. Разве Зайтуна за всем может уследить? Она и на ферме заведует, и секретарь партийный, и свекровь у неё с постели не встаёт, да теперь ещё и председателем поставили…
– А некоторые говорят, что председателем поставят старика Хабибрахмана…
– Надо бы, надо! Тогда ведь его несправедливо обидели. Какой был председатель! Ты помнишь, подруженька, как мы ездили с ним в Казань, на первый съезд колхозников-ударников? Тринадцатого мая тридцать третьего года, как сейчас помню. Там наш председатель говорил речь. Помнишь, как тогда он хорошо говорил? Про всё сказал. Как мы начали колхоз строить, как разбирали кулацкие строения и поставили сельсовет, правление… А первая в районе овцеферма тоже у нас была! Когда Хабибрахман-абзый сказал, что знатный овцевод колхоза Минсылу Саттарова сидит в этом зале, начали хлопать… Хлопают и хлопают, а я плачу… Как орёл тогда был наш Хабибрахман!..
– Да, да, как не помнить, весь аул тогда встречал вас.
– Хабибрахмана премировали тогда меховой шапкой и патефоном, а меня хорошим отрезом на платье. Сколько я то платье носила, и сейчас ещё висит как новенькое, такая хорошая материя!..
– Было бы очень справедливо, если бы во главе колхоза опять встал Хабибрахман-абзый, – сказала мама со знанием дела.
И так прерывая друг друга, убеждая друг друга в справедливости своих предположений, говорили они и говорили, вспоминали молодые свои годы и молодость нашего колхоза, и этим воспоминаниям не было конца. Я впервые видел, как много может говорить обычно молчаливая Минсылу-апа.
А я сижу у себя в боковушке, и разные мысли одолевают меня. Думаю и о маме, и о Минсылу-апа, и о Чулаке, о Рафгате… Теперь я уже уверен, что вчера Рафгат был именно у него. Раз Чулак начал охотиться за кожаным пальто, то он приложит всё своё умение, чтобы одурманить Рафгата. Неужели Чулак наденет то красивое кожаное пальто?…
Я вышел в горницу.
– Разве Искандер сегодня не идёт в школу? – спросила Минсылу-апа.
– Сегодня у меня каникулы, – пошутил я. – Вчера упал в крапиву, сегодня отдыхаю.
– А, вон что, – сказала она без всякого сочувствия.
– Хорошо вы говорили про Хабибрахмана-абзый, – сказал я неожиданно и густо покраснел. – А вот Гибадулла возьмёт да и станет председателем! – продолжал я храбро. – Не зря он охотится за их семьёй. Думаете, это заявление Маулиха сама сочинила? Это Чулак её подстрекает.
Мама сердито на меня взглянула и сказала, чтобы я не вмешивался в дела взрослых. И разговор тут же перешёл на Маулиху, мама рассказала о том, как она сегодня приходила к нам. И Минсылу-апа, к немалому моему удивлению, во всём согласилась с мамой, сказав почти те же самые слова:
– Да, да! Не наше это дело! Пусть бесится Чулак. Он вечно таким был, но особого вреда от него людям не было. А Маулиха – дура. Вот вернутся мужчины, опять начнётся нормальная жизнь, куда денет она свой стыд?!
Тут как раз вскипел самовар, и они стали пить чай. Чай пили они очень долго, да и разговорам их не было конца, а на улице всё лил и лил мелкий дождь. По улице бегали взад-вперёд и уныло блеяли чьи-то мокрые овцы. А я никак не мог уговорить маму и Минсылу-апа сходить к Хабибрахману и рассказать всё, как было. Они на словах очень активные защитники справедливости, но к делу никак не могли приступить. Может быть, это им не в привычку, ведь делами обычно занимались мужчины…
Я решил сам идти к Хабибрахману!
Могу ли я молчать, когда вижу несправедливость?
Случайно или нет, но я знаю пока больше всех. Видел своими глазами, как на Арзу хотели навести порчу. Видел подозрительного рябого с жидкой рыжей бородёнкой. Повстречался с разными недобрыми тенями. Так могу ли я после всего этого предаваться унынию, как уронивший в воду топор?!
Хабибрахман-абзый меня поймёт, ведь он сильный, умный… Нет, нет, я вовсе не собираюсь его чему-либо учить! Я пойду к нему только за советом, за помощью. Конечно, такой почтенный человек очень удивится, что какой-то мальчишка лезет к нему с такими разговорами – виданное ли это дело! – но всё-таки он должен понять. Я не могу забыть, как он остудил пыл Чулака: спокойно взял рысака за уздечку и увёл к себе. С тех пор председательский рысак стоит во дворе Хабибрахмана-абзый, и распоряжается им только он один. И председатель Зайтуна-апа с ним согласилась. И когда ей надо куда-нибудь ехать, старик запрягает Ялкына в тарантас. Конечно, Чулак потерпел поражение, но пасть у него раскрыта широко, того и гляди попадёшь ему в брюхо. А я хочу лечь ему поперёк горла!
С таким лицом не пойдёшь к Хабибрахману-абзый, да и колено надо показать фельдшерице Нафисе, так что заодно и схожу в медпункт, пусть Нафиса поможет чем-нибудь. А завтра и схожу к Хабибрахману…
Так я решил и, прикрывая лицо воротником пиджака, отправился в медпункт. Открываю дверь и вижу самого Хабибрахмана! Уважаемый абзый стоит по пояс голый, двумя руками держится за штаны, а Нафиса приготовила шприц, чтобы сделать старику укол! Мне стало неловко оттого, что я, думая о нём, вдруг вижу голое веснушчатое и костлявое тело… Я поскорее отвернулся и стал смотреть в потные оконные стёкла.
Нафиса сделала своё дело и велела Хабибрахману-абзый одеваться и немного посидеть, отдохнуть и принялась за меня. Со мной она управилась быстро: смазала чем-то пахучим мои ссадины, пощупала колено и весело засмеялась:
– Ну, брат Искандер, достаётся же тебе! С тобой я без работы сидеть не буду! Но что же на тебя такие беды валятся? Или у тебя много врагов?
От смущения я и не понимал, шутила она или нет, и я поскорее сказал ей «спасибо» и выскочил на улицу. Вскоре вышел из медпункта и Хабибрахман-абзый, и как-то так само собой вышло, что мы зашагали рядом, как равные. Но как же начать разговор? Сказать о том, что наступило осеннее ненастье и рано вечереет, так ведь об этом он и сам знает. О чём же ещё?… И он тоже молчит, будто испытывает моё терпение. Я с состраданием вздыхаю и говорю:
– И вы, Хабибрахман-абзый, не очень-то богаты здоровьем…
Он усмехается и спрашивает:
– Это ты откуда взял?
– Уколы вот вам делает Нафиса…
– Это так, пустяки. Осень. А осенью и весной старые люди всегда чувствуют недомогание. А что с твоим лицом?
Его вопрос был таким прекрасным поводом для разговора о всех делах, что лучше и не придумать, но я то ли от волнения, то ли от растерянности замямлил разные глупости:
– Это так… пустяки…
– Когда мы были мальчишками, – сказал Хабибрахман-абзый, – и нас нередко угощали крапивой. Но наши родители выбирали для этого более удобное место.
– Я хочу спросить… – начал тут я. – У меня к вам слово…
– Ну, ну, будь смелее!
– Тут вот какое дело… Маулиха-апа ходит по домам и собирает подписи под заявлением. Она хочет оклеветать вашу внучку… нашу учительницу Арзу… По-моему, с этим заявлением она уже уехала в район…
Говорю я всё это и чувствую, что из серьёзного разговора получается самая обыкновенная ябеда, а сам я кажусь себе мелким кляузником! А Хабибрахман-абзый усмехнулся и сказал:
– Ну, это мы ещё посмотрим!
Мне стало полегче. Значит, он поверил мне! И найдёт способ обуздать Маулиху и Чулака! Но я ведь ещё не всё ему высказал. Но, может, всё остальное и не имеет уже значения?
– И вы примете меры? – спросил я.
– Меры? Нет, пожалуй, ничего я не буду предпринимать. Я многое уже испытал и убедился в одном: всему свой черёд, и то, что должно пройти, то пройдёт. Бу да узар, как говорится. Пройдёт и это.
Мне, однако, не очень понятна такая позиция. Это что, сила или слабость? Капитуляция или вера в свою конечную победу и в торжество справедливости? Конечно, «пройдёт» и клевета Маулихи, вечного ничего нет, но ведь пока эти злые люди действуют, нельзя сидеть сложа руки! Особенно сейчас, когда на нашу страну напали фашисты. Каждое злое дело или плохой поступок мы должны окружить ненавистью. Неужели всем им – и матери моей, и Минсылу-апа, и Хабибрахману-абзый совершенно чуждо такое благородное высокое чувство – ненависть? У меня кипит кровь, я готов, кажется, перегрызть врагу горло, а они спокойны и равнодушны, как те скалы, которые стоят на востоке нашего аула…
Разговор с Хабибрахманом-абзый не получился!
Тут я впервые до боли в сердце ощущаю, что отца нет рядом! Будь он здесь, без лишних слов понял бы моё состояние, сам бы взялся за все эти дела и разделался бы с Чулаком и Маулихой в два счёта. Но отец далеко, а здесь меня окружила стена холодного равнодушия!..
Просто не верится, что ещё на моей памяти Хабибрахман-абзый был настоящим орлом, и от него не было покоя тем, у кого были нечистые помыслы! Конечно, многое о Хабибрахмане-абзый я знаю со слов других людей, но я верю, что всё это правда. В годы Гражданской войны Хабибрахман – он тогда ведь был молодой! – сражался в оренбургских степях против банд генерала Дутова, а потом был в отряде Блюхера. Читать и писать по-русски он тоже научился там, в отряде. И теперь каждый год выписывает газету «Правда». Когда бойцы Красной Армии возвращались домой, то в волости (тогда ведь была ещё волость, а не район) их приняли с распростёртыми объятиями. В нашем ауле Имянлебаш Хабибрахман-абзый сразу выбрали в «Общество контрактации хлеба». В этом обществе состоял и мой дедушка. Они ездили по окрестным аулам и собирали у богачей хлеб в пользу государства. А в тысяча девятьсот двадцать девятом году в нашем ауле был организован колхоз, и Хабибрахман-абзый был первым председателем. И все кулаки от страха трепетали перед Хабибрахманом-абзый, да и он с ними не особенно чикался.
Но вскоре получилась у него первая осечка. Решили в мечети устроить клуб, но для этого нужно было спилить минарет. Хабибрахман-абзый сказал, что это верно – пусть будет в мечети красный молодёжный клуб, но минарет пилить не обязательно. «Пусть себе стоит, – будто бы сказал он. – Надо воспитать души людей, вырастить нового человека, а это нельзя сделать через разрушения. Минарет нам не мешает, его поставили наши деды…»
Минарет спилили без согласия председателя, спилили ночью. Тогда молодёжь была боевая, особенно те, которые приезжали в аул из города. И вот после этого события с минаретом нашего председателя сняли с поста…
«Беда никогда не ходит одна», – повторял, бывало, мой дедушка Джихангир.
Так случилось и с Хабибрахманом-абзый. Он хотел убежать от напастей, а они его преследовали.
После того как его сняли с поста председателя, он устроился работать в Ташлинскую МТС. Но людям как будто мало было этого, стали говорить, что он «сбежал из колхоза». Тогда это была большая редкость, и люди с осуждением цокали языками и распускали всякие небылицы про него.
А среди тех ребят, которые свалили минарет у мечети, был единственный сын Хабибрахмана-абзый, отец Арзу – Малик Ямашев. Этот Малик Ямашев, как люди уверяют, первым и сообщил, куда следует, о том, что председатель, дескать, возражал, а вот они спилили!
Я хорошо помню этого человека! Почему-то никто его не любил в нашем ауле. Ну и я вместе со всеми испытывал какое-то недоброе чувство к круглолицему, какому-то гладенькому улыбчивому человеку. Волосы у него всегда были расчёсаны на прямой пробор и блестели от репейного масла. Носил Малик яркую красную рубашку с расшитым подолом, а поясок с голубыми кистями перетягивал тонкую, как у красавицы, талию. В летнюю жару и в зимнюю стужу на ногах его скрипели начищенные хромовые сапоги.
Хотя Малик каждый раз мне давал при встрече то пряник, то длинную конфету с кисточкой, я не любил его, не любил его смазанные волосы, его бесстыдные круглые голубые глаза с поволокой, а когда он говорил, собирая губы кренделем, то было похоже на мурлыканье сытого кота. А уж духами себя поливал! Бывало, пройдёт Малик по улице, а кажется, будто под окном черёмуха зацвела! Вот какой это был щёголь!
Мужчины не любили его, а вот женщины – те, наоборот, липли к Малику, как мухи к мёду. Даже после женитьбы он вёл себя так, будто холостой парень: ходил по посиделкам, танцевал в клубе, ночевал с приезжавшими в аул в гости девушками, не давал тропинкам зарастать травой и в те дома, где жили вдовы помоложе… Не пропускал Малик и замужних женщин. И сколько несчастья, сколько горя и разрушенных семей оставил этот Малик!..
Каково же было Хабибрахману-абзый!..
Ту новую жизнь, которую он строил, разрушал его сын, единственный наследник и надежда!.. Сын изменил и труду хлебороба – вместе с артелью русских парней из Кузяша, пришедших к нам валять сапоги, Малик отправился на промысел в чужие края. Когда он наконец-то вернулся домой, то оказалось, что он уже не жилец на белом свете. За то, что он стал совращать жён своих товарищей-валяльщиков, те как следует проучили его. У Малика что-то болело внутри, были сломаны два или три ребра, да ко всему этому он пристрастился к самогону. Но у дома он уже не мог жить, ему надо было шататься по всей земле. И умер он где-то в удмуртской деревне от прободения слепой кишки. Его привезли домой в деревянном ящике и так и похоронили в глухом углу кладбища.
Жена Малика от всех тех страданий, которые он ей доставил, люто возненавидела и свёкра Хабибрахмана, и свекровь, и весь этот дом, и наш аул. И так прожила она полтора года, пока на Сабантуе не познакомилась с приехавшим в отпуск шахтёром-татарином. Он приехал из Донбасса к родственникам, был мал ростом, кривоног и страшен лицом, и когда она шла с ним по аулу, бабы хихикали.
Её поносили злые языки не за то, что она скоро вышла замуж, а за то, что оставила дочь свою Арзу на попечение деда, который и сам нуждался в уходе, потому что жена его, знаменитая наша кружевница, к тому времени умерла.
И вот за какой-то год Хабибрахман потерял всех своих близких людей. Одна маленькая внучка Арзу осталась ему… И как ни просила мать, как ни умоляла деда отпустить Арзу с ней в Донбасс, старик настоял на своём. «Не позволю таскать мою кровь по разным мужьям, – моя кровь останется при мне!» – сказал он.
Руки его были тогда ещё сильны и крепки, да и в районе хватало товарищей, которые пришли ему на помощь. Так внучка Арзу осталась с ним.
Да, было время, когда спина Хабибрахмана-абзый была пряма, а фигура стройна, плечи крепки и широки, как у грузчика, а русые волосы слегка вились!.. Зимой он никогда не опускал уши у шапки. Рукавицы у него были из овчины, а в каждой было по заячьему хвосту – для тепла. Попадёшь, бывало, ему навстречу, он достанет заячий хвост и давай тереть тебе нос и щёки, а сам хохочет!.. Голос у него басовитый, такой, какой должен быть у настоящего мужчины, как я тогда считал. «Тебе, Хабибрахман, петь бы только в солдатском хоре», – говаривал, бывало, мой дедушка Джихангир.
И вот много ли прошло лет, а он совсем стал сутулый, и походка изменилась, и голос утратил ту мужественную хриповатость и силу. Когда он идёт, колени у него как-то странно подгибаются, и по этой причине наши шутники прозвали его Пружиной. Язык татарина не ведает в слове «пружина» особого вкуса, и как-то само собой из этой «пружины» получилось удобное и лёгкое для произношения прозвище – Быржин.
И на самом деле, если подумать, много оказывается причин тому, что самый видный когда-то, самый уважаемый человек аула Хабибрахман, имеющий все права занять почётное место между старейшин-аксакалов, превратился в самого обыкновенного Быржина! Самым большим горем для него была, конечно, неожиданная смерть жены. А потом его сильно потрепали переживания за непутёвого сына Малика. «Хабибрахман бледнеет, когда едет мимо кладбища», – говорил мой отец. Окончательно сломило его увольнение из МТС. Оказалось, тот человек, который взял Хабибрахмана на работу, попал под какое-то следствие, его сняли с работы, и чёрная тень упала на нашего Хабибрахмана. Ему пришлось вернуться в аул. Председателем, ясное дело, его уже не поставили. Он стал работать пасечником. Всё лето жил на пасеке, вдали от людских глаз, но хорошо зная, что неутомимые человеческие языки бесконечно толкут его имя. А осенью разошёлся ещё такой хабар: «Оказывается, этому Хабибрахману вреден пчелиный яд, у этого Быржина, оказывается, сильно поднялось кровяное давление». Наверное, слухи эти были верны: в то время, когда деревья торопливо роняли листву, в сырой дождливый день, Хабибрахман-абзый вернулся с внучкой Арзу в аул. Он отодрал с окон доски, гремел вёдрами во дворе, колол дрова, тряс половики… К вечернему чаю деда и внучку пригласили мои родители.
В нашем Нижнем конце было много мальчишек, моих ровесников, но мне больше нравилось играть с Арзу. Бывало, мы и ссорились, но очень скоро у нас опять наступал мир. Потом мы стали ходить в школу…
Когда Арзу подросла, то оказалось, что она хорошо поёт. И её стали приглашать на свадьбы. Когда она пела своим тоненьким голоском протяжные песни про Сак и Сок, женщины тайком утирали слёзы.
– Сиротка ведь, печали много в её песнях!..
Пока Арзу была маленькой, её в нашем конце все любили.
Первой возненавидела её Маулиха. Своих дочерей с каждым годом становилось больше, но все девочки были какие-то тусклые, гнусавые. И поэтому Арзу оказалась для Маулихи бельмом на глазу.
Как ни странно, второй, кто её невзлюбил, была моя мама.
Арзу ведь старше меня на год, и когда училась в восьмом, в девятом, в десятом классе, то была уже взрослой девушкой. И мой старший брат сразу учуял, какой жаворонок растёт в гнезде. Он стал провожать Арзу из клуба. И разве такие дела могут долго быть тайной двоих? Соберутся женщины с вёдрами возле родника Аракы чишмэсе, и журчат их речи, подобно журчанию ручейка…
Наша мама разбушевалась. «Тебе порядочных девок мало? У тебя на этой дочери Аллахом проклятого гуляки Малика и вертуньи Фатимы свет клином сошёлся? Из этой девушки никогда не получится нужной нашему дому скромной женщины! Будет такой же бесхвостой сорокой, как и отец! Чтобы больше шагу не делал в её сторону! Смотри у меня!..» Всё это она выкричала вместе со слезами.
Может быть, брат и ослушался бы родителей, не посмотрел бы на запреты, но сама Арзу не очень-то была к нему расположена. Я так думаю, что на слова мой брат был довольно скуп и неуклюж…
Вот такое у меня положение: Арзу – моя учительница. Это – первое.
Мама ещё не догадывается, что я её люблю.
Старик Хабибрахман меня крепко подвёл, не будет мне от него поддержки, не на что надеяться…
Ко всему этому – всякие загадочные тени, порча…
Рафгат меня предал, перешёл на сторону врага – Чулака…
Что мне делать? Может, хоть о чём-то сказать Арзу? Как она отнесётся к этому? А если всё запутается ещё больше?
Я ведь люблю её! Очень люблю!..