«Если в пальце даже малюсенькая заноза, по-настоящему кулак не сожмёшь», – говорит моя мама. Она у меня умница. Хотя у неё и забот по дому много, и колхозная работа, но как свободная минутка, она и в газету посмотрит. А мои книжки раньше вперёд меня читала.

Значит, если даже маленькая заноза!..

Мне думается, не будь войны, не будь каждодневных тревожных известий, не будь страха в сердцах людей, разве бы на этих Чулаков и их козни достойные люди обратили бы внимание? А Маулиха разве подняла бы голову? А эта порча… Я сейчас знаю, что всё это обыкновенная чепуха, да вот сидит она в сердце занозой.

На другой день я опять пропустил уроки. Не могу же я показаться с таким лицом в школе! Да и никого видеть не хочу, особенно Рафгата. Пусть обнимается со своим Чулаком! И Арзу уже к нам не заходит, как раньше. Клянусь солнцем, затаилась она, сидит дома от страха. Если бы она ни о чём не догадывалась, она бы не ходила так осторожно, как разведчица во вражеском тылу.

Уже начинает смеркаться за окном, а я лежу на кровати в боковушке. Мать уже ворчала сегодня, что валяюсь без дела, но у меня нет силы заставить себя подняться… Скрипнула дверь. Думал, Насима ходит. Но это пришёл Рафгат. Он разулся, прошёл ко мне и сел рядом на кровать. Сияет, будто поймал жар-птицу. Наверное, Чулак дал полизать жирную тарелку. До того мне противно смотреть на него!.. А он развалился, будто сытый бай, глаза совсем утонули в довольстве, одни щёлочки только светятся. Клянусь хлебом, я его ненавижу! Ко всему прочему, от него так и несёт табачищем Чулака!..

– Ты чего такой смурной? И лицо у тебя как вспаханное поле!..

– А ты сам смотришься в зеркало? – угрюмо говорю я.

– А что такое?

– Посмотри, и увидишь, какое у кого лицо.

Рафгат не обидчивый парень, но сейчас улыбка сошла с его лица, он стал серьёзнее, насторожился.

– Что с тобой случилось?

– Это я должен спросить у тебя…

– Со мной – ничего. Это ты два дня не ходишь в школу. Может, вообще хочешь бросить?

– Это мы ещё посмотрим.

Я отвечаю резко, грубо. Я знаю, что это обижает его. Но ведь я и не скрываю, что делаю это намеренно.

И он обиделся, молча встал. Не оглянувшись на меня, идёт к порогу, быстро начинает зашнуровывать ботинки на толстой подошве.

Мне лица его не видно, но видна его побагровевшая шея, чистый белый воротничок рубашки. Кажется, я начинаю улавливать даже запах одеколона!..

Он выпрямляется и, не подняв головы, хватается за дверную ручку.

– Ты куда?

– А тебе зачем?

– Просто так…

Я выхожу за ним в тёмные сени, потом – во двор.

– Ты что, обиделся?

– Обиделся! – передразнивает Рафгат. – К нему идёшь как к первому другу, а он лежит как байский сын и сквозь зубы бормочет…

– Ну, так вышло…

Мы стоим молча, и первым не выдерживает Рафгат, он кладёт мне руку на плечо и вдруг шепчет:

– Рузиля… мне… дала письмо!..

Письмо? В моей голове сразу рождается тысяча вопросов: Письмо с фронта? Что-нибудь с отцом? Или с братом? Почему письмо отдала Рузиля Рафгату? Почему не мне? И почему Рафгат так сияет? И белая рубашка, одеколон?…

А Рафгат достаёт белый конверт. Но это, оказывается, не конверт, а платок, в который завёрнут конверт. Рафгат чиркает спичку и показывает мне листок бумаги:

– Читай!

Я беру бумагу, а у меня руки дрожат.

«Рафгат, милый, дорогой… Ты не думай ничего плохого, но я тебя люблю. Я тебя очень давно люблю. С того дня, когда ты украл у Хайруллы-абзый яблоки. Ты ещё тогда порвал брюки. Я сбегала домой и принесла иголку с ниткой и зашила тебе брюки. А ты угощал меня яблоками, такими сладкими…»

Я вытаращил глаза.

– Когда же ты лазил в сад Хайруллы?

– Читай дальше, читай!

Рафгат чиркает новую спичку, мои глаза бегут по таким необыкновенным словам, что я даже не могу их сразу и понять. Но вдруг между строк я вижу Рузилю, как она сидела со мной у ворот и плакала такими горькими взрослыми слезами…

И Рафгат – получает такие письма! Когда это он успел сползать за яблоками, которые открыли ему трепетную душу Рузили?

– Ты где был позавчера вечером? – спрашиваю я.

– Позавчера? А, мы… мы с Рузилёй сидели у них в клети… Она же там спит… Мы почти всю ночь говорили, говорили…

– О чём?

– Обо всём.

– Тогда зачем она письмо тебе написала?

– Дурак! Разве мы говорили о любви! Про любовь словами не скажешь, это же страшно!..

Заметив его невольное движение, я спросил:

– А теперь куда?

– Она меня ждёт. Как у них погаснет свет, я зайду. У нас ещё так много необсказанного!..

Я понял, что никакие мои слова сейчас не удержат Рафгата. Да разве можно удержать весенний поток, когда он проложил уже путь? Разве можно удержать скакуна, когда после долгой зимы в тесном стойле он бежит по весеннему синему лугу!..

В доме Хабибрахмана-абзый горит свет. Я видел, как сам Хабибрахман-абзый под вечер ушёл куда-то вместе с Рахимзян-бабаем. Значит, сейчас Арзу дома одна.

Спотыкаюсь, но заставляю себя войти в калитку, подняться на крыльцо… А дальше я брёл уже как в тумане.

Первое, что я увидел довольно ясно, была толстая тетрадь в кожаной обложке. Этой тетради я до сих пор ещё не видел у неё ни в классе, ни дома. Арзу с таким увлечением переписывает в эту тетрадь стихи из книги, что и не заметила, кажется, как я подошёл.

– Искандер? – вдруг улыбнулась она. – Как хорошо, что ты зашёл! Как твоё здоровье?

Она так увлечена чем-то своим, что и не замечает засохших ссадин на моём лице! Это и к лучшему. У меня быстро прошло первое лихорадочное волнение, и я уже спокойней посмотрел на Арзу. За эти дни она очень изменилась. Волосы, заплетённые в две косы, по-взрослому уложены на голове. И лицо у неё какое-то другое, появилось в нём что-то таинственное, как будто за эти дни Арзу узнала какую-то великую тайну…

Над столом горит пятилинейная лампа, и в этом свете тепло желтеют стены. В рамке висит большая фотография Хабибрахмана-абзый: молодой стройный парень с широкими плечами сидит в гимнастёрке красногвардейца, а между колен длинная-предлинная сабля…

Арзу так увлеклась переписыванием в свою тетрадку стихов, что забыла обо мне. Обычно Арзу, как и всякая татарка, ходит в платке, а сейчас на голове её нет платка, и я вижу её шею, вижу, как пульсирует жилка, вижу маленькую родинку… А в ушах поблёскивают серёжки. Белое платье, алые щёки, чёрные-чёрные волосы, красные серёжки…

Может быть, мой пристальный взгляд смутил Арзу? – она закрывает тетрадку и поднимает на меня вопросительный взгляд. Глаза её, обычно такие открытые, сияющие, сегодня полны какой-то странной тайны и грусти, которую я не знал да и, возможно, знать был не должен.

Меня вот ещё что смутило: передо мной сидела не испуганная Арзу, не сломленная всякими судами-пересудами и кознями Маулихи, не Арзу, нуждающаяся в помощи моей, но за столом над тетрадкой сидела взрослая девушка, мысли которой были в каких-то совсем иных краях! И ни следа растерянности, ни тени беспокойства и страха!..

Арзу ли это?

Не такая ли минута сейчас у неё, когда ты сам дома, а твоя душа далеко-далеко? Душа – она ведь смелая путешественница. Что ей какая-то Маулиха?! Я виновато опустил голову. Ведь у меня намерения были самые заурядные: успокоить Арзу, сказать ей, чтобы она никого не боялась…

Арзу говорит что-то про школу, про уроки, но я слышу только звук её весёлого, лёгкого голоса. Слушаю, как слушают песню.

Мало-помалу осмелев, я тяну руку к той книжке, с которой Арзу переписывала в тетрадку стихотворение. Оказывается, эта старая потрёпанная книжка – Есенин!

В татарских аулах это была большая редкость, про Есенина ходили противоречивые слухи, а учитель литературы сказал нам о нём так:

– Путаник он большой, пока не стоит вам и читать.

Но книжечка Есенина попадала и мне в руки: она пришла к нам всё из той же Бугульмы, с тем же старшим братом Рафгата.

– Где ты достала? – спросил я.

– Дедушка принёс.

– Дедушка? Разве он любит стихи?

– А как же! – Арзу засмеялась. – Я читаю ему, он любит слушать.

– Читаешь?…

– Ну да. Кроме того, мы с ним часто разговариваем о жизни.

Помолчав, я спрашиваю:

– А зачем ты переписываешь, если книга твоя?

Я даже испугался своей смелости: разве так прилично спрашивать? Эта бесцеремонность может рассердить Арзу… Но Арзу не обиделась. Она подвинула к себе тетрадь, словно боясь, что я возьму её и прочитаю.

– Это мой дневник, – сказала она. – Ты ведь джигит, будешь смеяться…

От этого слова «джигит» во мне как будто проснулась гордость.

– Тебе, пожалуй, многие мои чувства покажутся странными, – продолжала она и вдруг спросила: – Ты никуда не торопишься?

– Нет, – сказал я и отложил фуражку на лавку.

– Тогда послушай. Я люблю переписывать стихи. Когда переписываешь, то совсем по-другому понимаешь стихотворение. В каждой букве, в каждом слове есть какая-то тайна, и когда переписываешь, как будто эта тайна входит в тебя. Если поэт описывает тучу, ты думаешь, он пишет о туче? Как бы не так!..

Я всё-таки потянулся к тетрадке, а Арзу настороженно следила за моей рукой. Может быть, ей даже и хотелось, чтобы я заглянул в её дневник?

Первая страница – нарисованные цветными карандашами цветы. Совершенно фантастические цветы. И ещё ярко-красная лошадь.

– Это Тулпар[12], – сказала она, не смущаясь.

За красным Тулпаром пошли стихи, замелькали знакомые имена: Пушкин, Лермонтов, Тукай, Такташ, Гейне, потом опять фантастические цветы и красный конь. И опять стихи…

– Когда переписываю, я запоминаю стихи, – сказала Арзу.

– Что же, все эти стихи ты знаешь наизусть?

– А как же!

Я ткнул пальцем в первое же попавшееся стихотворение.

– А вот это?

Арзу взглянула в тетрадку, и тонкие ноздри её дрогнули, а глаза засветились каким-то странным возбуждением. И она прочитала тихо, нараспев:

Раньше мне как-то не особенно нравились стихи, и если в школе задавали выучить то или другое стихотворение наизусть, то для меня это было пыткой, ведь приходилось бесконечно твердить одно и то же. Но сейчас меня поразил голос Арзу, в этом голосе было какое-то величие, чистота, если можно так выразиться, беспримерная любовь. Я даже толком не понял и слов, не понял, о чём там и говорится… Мы с Рафгатом ещё с мальчишеского возраста калякали по-русски, как могли, а потом я читал и книги, так что могу сказать, что знаю русский язык, могу разговаривать и писать, но вот слово «лонных» я не понял, а спросить постеснялся. Я повторял про себя это слово и мне даже казалось, что я знаю его, чувствую, а если спрошу и Арзу объяснит, то вся величественная красота стихотворения разрушится. И я ничего не спросил. Я сидел как будто сам не свой. Арзу своим стихотворением и голосом будто вынула меня из этого ненастного вечера, из всего аула с Гибадуллой и Маулихой и подняла на какую-то высоту. Может быть, если бы не пришёл ко мне Рафгат и не дал прочитать письмо Рузили, я бы, наверное, ко всему этому отнёсся спокойнее, не волновался бы…

То непонятное красивое русское слово не давало мне покоя, и узнать хотелось, что же оно означает, но мне тоже не хотелось быть бесчувственнее Арзу, разрушать эту торжественную минуту пустяковыми вопросами.

– Ты помнишь, Искандер, на последней странице «Пионерского пера»[13] было стихотворение Тукая «Весёлые странички»? Вот с этого и началось. Стала я читать и никак не пойму, что же такое со мной происходит? Стихи понимаю, отлично понимаю, о чём тут написано, а вот что-то такое в душе происходит, этого не пойму. Весь мир как будто изменился. И небо, и земля, и люди… Я очень хорошо вообразила того охотника, про которого в стихотворении говорится, помнишь? его измятое лицо, нахмуренные брови, рваную шапку… Даже тех людей увидела, которые над этим охотником смеялись. Как же, ведь он, бедный, подстрелил вместо утки свою шапку, которую понёс ветер! Мне казалось, что я поняла души людей, поняла весь мир, и от этого мне сделалось так хорошо!.. Впервые я почувствовала себя, как бы тебе сказать… почувствовала себя красивой девочкой, и так я обрадовалась!.. Ну вот, с этого и началось, а потом я нашла Пушкина, потом встретила Лермонтова… Я нашла русский народ, русскую поэзию. А теперь, если отнять у меня эти стихи, я оказалась бы несчастной сиротой, робким, некрасивым человечком… Как бы я жила без Такташа, без Есенина, я не знаю…

Тишина.

Но это не та тишина, какая навевает дрёму. Я сидел, как наэлектризованный, и то, что я переживал в эту минуту, нельзя было выразить человеческими словами. Я осторожно перебираю страницы тетрадки, ровные строчки стихов, ровный крупный почерк Арзу…

Хочется плакать от счастья, от безмерного счастья! Хочется вскочить и плясать! Хочется сделать что-то такое, от чего бы все люди в мире стали счастливыми!..

– Ты мне дашь почитать эту тетрадь, Арзу?

Вижу, что поторопился я с вопросом, поспешил…

– Знаешь, Искандер…

– Нельзя?

– Ну как сказать… Впрочем, разве только на один день?… Но только не сегодня, не сейчас. Пусть наступит весна, пройдут ваши выпускные экзамены… Если всё будет хорошо, если я буду настоящей учительницей… Если сейчас кто-то смеётся надо мной, то на это у них есть право. Какая из меня учительница?… Пусть станет тепло, пусть дни будут светлые и длинные, тогда я не буду чувствовать себя так одиноко… Не обижайся, Искандер, подожди до весны, и я дам тебе почитать эту тетрадку, ладно?

Что мне было ответить? Всё это Арзу сказала с таким смущением и так раскраснелась! И почему – до весны? Может, стесняется открыть какую-то тайну? Ведь она часто ездит в Заинск, наш районный центр. Там в райкоме комсомола у неё всякие разные дела. Может, там есть у неё какой-нибудь знакомый парень? Да и письма она частенько получает… А я самоуверенно ограничил её мир аулом Имянлебаш и надеюсь, что она ходит по кругу, который я очертил для неё. А кругов у неё может быть множество. И здесь, в тетради, у неё особый мир, и с этим миром у неё свой разговор…

А кто я этому миру Арзу? Совсем чужой человек… Ведь сижу я здесь только потому, что мы соседи. Для меня-то Арзу заменила весь мир, а я для неё – кто? И – что?