Утром я собрался на работу, хотя колено ещё и болело. Сидеть дома я уже не мог.

Выхожу из дому и первым делом смотрю на колодец. Крышка на месте. А на той стороне возле дома Маулихи однорукий Гибадулла и Сирай разбирают плетень, тот самый, который я вчера поправлял. Поставили новые столбики и плетут плетень заново. Сирай сбросил свой бешмет, в одной рубашке работает. А Гибадулла одной рукой так ровно и гладко выкладывает, да так быстро, что я невольно засмотрелся. Тут Сирай увидел меня и закричал:

– Эх-ха, вон он идёт, мастер с Нижней улицы!

А Чулак даже и не смотрит в мою сторону.

– Ну и рука! – кричит Сирай. – Здорово же закрепил!

– Он, наверное, за столом отлично закрепляет, – громко добавил Чулак, хотя его рука с быстротой молнии орудовала с прутьями. Работал он ловко, и видно было, что эта работа ему хорошо знакома.

– Видишь ты, как он старался! – веселится Сирай. – Наверное, на что-то надеялся, ведь в этом доме живут самые красивые девушки аула, ха-ха!..

Конечно, мне в своё оправдание и сказать нечего. Моя вчерашняя работа – это детский лепет по сравнению с тем, что они теперь делают.

– Да вы тоже не за спасибо работаете! – крикнул я. Ведь надо было как-то и огрызнуться, показать этому Сираю, что я не намерен признавать его победу, хотя, если говорить по совести, я опять оказывался побеждённым. Два раза за неделю оказаться на лопатках, и от кого – от сына мукомола! Да тут ещё мне вот что в голову пришло: я вдруг понял, почему так весел Сирай – ведь он работает перед окошками дома Арзу, вот и красуется! И бешмет скинул, и улыбается во весь рот, и кричит во всё горло для того, чтобы Арзу его слышала!..

Впрочем, Арзу-то наверняка сейчас в поле, так что зря старается. Рафгат говорил, что дела у них на картошке идут туго, и я ожидал, что увижу ребят где-нибудь около дороги, а оказалось, что они выбирают картошку уже на дальнем конце. Пока я шёл к ним по вскопанной земле, уморился и вспотел. Надо было бы снять толстый суконный пиджак, но под пиджаком у меня была рубашка с заплатками на локтях.

Я уже видел наших: они выбирали картошку, а выпахивали на двух лошадях деревянными сохами. И везде были кучи выбранной картошки. Наверное, вывозить не на чем, ведь машину угнали, лучших лошадей тоже взяли в армию, а на тех, что остались, возят хлеб в Челны, а туда семьдесят километров, так что на одну поездку – два дня. Вот картошка и лежит. Так что нам, ученикам, ещё не скоро придётся сесть за парты, а мне так хочется увидеть Арзу с классным журналом в руках! Как она начнёт? Как будет относиться ко мне?

Сегодня на картошку выделили две подводы, и мы с Рафгатом грузим на телеги тяжёлые мешки. Семенную картошку возят в аул, в старую усадьбу муллы, и там она будет лежать в подвалах до весны. Говорят, подвалы уже полны, а в поле остаётся ещё столько картошки!.. А если пойдут дожди? Уже и сегодня небо такое тусклое, солнце еле проглядывает сквозь низкие серые тучи, так что дождей осталось ждать недолго. А под дождём убирать картошку – это гиблое дело. Ноги по колено в грязи, на картошку налипает земля, мешки тяжеленные, да и сырая картошка скоро начинает гнить в подвалах и буртах. Пока дождика нет, над полем проносится такой порывистый ветер, что девушки хватаются за платки. Холодный резкий ветер несёт запах надвигающейся зимы. Что принесёт эта зима? Победу? Скорее бы!..

Девушки выбирают картошку в вёдра, а потом ссыпают в кучи. На долю мальчишек работа потяжелее: вязать картошку в мешки и таскать эти мешки поближе к дороге.

Работа наша идёт споро, и хотя у меня уже болят плечи и тихо ноет в колене, я не хочу уступать; да ещё и девчонки посматривают в нашу сторону, так что мы друг перед другом стараемся. И лошади с сохами ходят без передышки. Земля сухая, и после сохи на протяжении всей борозды виднеется крупная чистая картошка. Ближе к обеду на поле разводят костёр, ветер гонит дым костра наискосок через поле. Я слышу сладкий запах костра и вспоминаю вчерашний вечер, как мы сидели с Рафгатом на колодце. За всё время Рафгат ещё ни разу не закурил из своего кисета. Видно, вчера прихвастнул, сказав, что курит при учителях. Да и что-то унылый он сегодня. Когда несёт мешок, то ноги у него так и подгибаются, а обратно бредёт вяло, и мне кажется, что за последнюю неделю он ещё вырос и вовсе стал похож на журавля. А синий дым костра стелется над полем и тает над пожелтевшим березняком.

Вижу я и Арзу. Она с бригадой девушек укрывает соломой большие картофельные бурты, которые, это уже ясно сейчас, в ближайшее время не вывезти с поля.

Вот показались и наши подводы. Первая лошадь еле ползёт по дороге, да и вторая кляча не бодрее шагает.

– За смертью их посылать! – ворчит Рафгат и, не выдержав, кричит: – Эй вы, поживее шевелитесь!..

Но вот из проулка выкатывается ещё одна телега, и лошадь эта не в пример первым двум бежит резво и в два счёта оказывается впереди. Да это же рысак Ялкын! Неужели едет к нам сам председатель посмотреть нашу работу? Но ведь Ялкын запряжён не в лёгкий тарантас, а в настоящую арбу. Да и на арбе сидит не кто иной, а сам улыбающийся Рахимзян-бабай. Вот тебе на!.. На старике белая войлочная шляпа, белая борода подстрижена аккуратно подковой, как это и полагается, а поверх полосатого бешмета белый холщовый фартук. Вот как выехал на работу наш древний дед! На ногах поблёскивают чёрные галоши, а штанины заправлены в толстые шерстяные чулки. Да и сидит Рахимзян-бабай как заправский наездник, и, ловко развернувшись возле мешков, он откидывается назад и натягивает вожжи.

– Ассалям алейкум, дети! – громко говорит он, щуря свои слезящиеся глаза. – Принимайте меня в помощники!..

Мы все на минуту даже оторопели, а наша Рузиля, самая маленькая, вдруг отчего-то заплакала. Я и не видел её в поле, просто не замечал, а тут она плачет и не скрывается, не стыдится слёз. Вот так Рузиля! Слёзы катятся по щекам и катятся, будто стараются смыть веснушки. А потом она улыбнулась, и мы все засмеялись. И Рахимзян-бабай засмеялся. Мы хотели ему помочь слезть с телеги, но он костлявой рукой отстранил нас. Но когда лихо так спрыгнул на землю, то ноги его подогнулись, и мы, едва успели поддержать, а иначе он бы упал. А какой он был лёгкий! Легче ребёнка!..

– Ай да Рахимзян-бабай! – смеёмся мы.

И он смеётся мелким сухим смехом.

– Может, ребята, выберем бабая командиром?

Тут подошли и другие подводы, и мы очень быстро накидали мешки, посадили Рахимзян-бабая, и он причмокнул сухими губами:

– Н-а-а! Айда, трогай!

Ялкын легко пошёл, завязая копытами в мягкую землю, за ним с усердием поволоклись и две другие лошадки.

Три подводы – это уже не две! Да и Ялкын поживее бегает, чем эти две клячи, так что работа у нас пойдёт побыстрее. А пока мы сбились вокруг костра и уплетаем из двух вёдер горячую рассыпчатую картошку. А идея возить картошку на Ялкыне пришла, оказывается, Хабибрахману, деду нашей Арзу. Может, это и сама Арзу подсказала, кто знает, только Хабибрахман-абзый вознамерился запрячь Ялкына. Но Чулак, оказывается, не захотел подпустить Хабибрахмана и близко к стойлу Ялкына. Тогда Хабибрахман пошёл позвать на помощь Рахимзяна, и Чулак не посмел противиться нашему столетнему аксакалу. Так у нас появился ещё один работник! А Рузиля и в самом деле отказалась носить почту, а ведь за почтой надо ходить в соседний аул, где расположено почтовое отделение. И вот сегодня мы остались без почты. Но здесь, в поле, никто не укорил Рузилю. Никто даже не сказал ей слова. Только вечером наш директор школы Зулейха-апа пришла к ней и как-то сумела уговорить Рузилю продолжать работать почтальоном. Какие уж слова она говорила Рузиле, никто не знает, только этот случай мы все очень долго помнили.

Когда я шёл домой и смотрел на аул, то вроде бы ничего не изменилось, аул стоял, как и прежде, и те же дома, та же дорога, те же деревья, только у берёз возле пруда стало поменьше листьев. Осень, день стал короче… Но если подумать, то наш маленький аул Имянлебаш живёт тяжёлой, тревожной жизнью. И в воздухе витает не только дыхание близкой зимы, но и ожидание чего-то, до сего ещё небывалого!..

Иду, а Маулиха пытается отодрать топором доски с колодца. Если бы руки её были привычны к работе, она давно бы оторвала. А то никак не получается: и так топором стукнет, и так подцепит, да всё впустую.

– Из колодца теперь нельзя воду брать, – говорю я.

– Это ещё почему нельзя? Чего такое выдумал?

– Там была дохлая кошка. Надо сперва хорошенько вычистить колодец.

– Что, кошка?

Маулиха брезгливо скривила рот, стиснула руки на груди, а в глазах так и застыл суеверный страх.

– Кошка и сейчас там?

– Достать-то мы её достали…

– Трёхцветная, что ли, была кошка?

– Трёхцветная? – удивился я.

Но Маулиха уже меня не слушала, она теперь всё сама знала:

– Это вы ничего не видите, а я всё замечаю, всё! Блошка не пробежит мимо моего глаза. С неделю тому назад гляжу: йа Аллах! сохрани и спаси нас! – возле колодца ходит какая-то странная кошка. Смотрю – матушка! – а кошка-то трёхцветная! Но с сотворения мира кошки только двухцветные, кто этого не знает! А эта негодница трёх цветов, и белая, и чёрная, и жёлтая. Тут мою чистую душу охватило сомнение. Неспроста она тут бродит, видно, не к доброй вести, наверное, к большой беде! Не зря она крутится возле колодца. Колодец ей что – горшок с маслом разве? Нет, думаю, не зря! И так ведь оно и случилось! Значит, я правильно предсказала, значит, душа у меня праведная!

Я хочу спросить её, что же именно она предсказала, но разве Маулиха даст слово вставить!

– Она искала здесь свою смерть, вот оно что! Впервые слышу, чтобы кошка подохла в колодце. А ты знаешь, хорошие собаки и кошки чуют свою смерть и бегут подальше от своего хозяина, когда им пришло время сдохнуть. Кабы мне узнать, чья это была кошка! О, я бы многое тогда предсказала!..

Можно было теперь не сомневаться, что сегодня же вечером весь аул будет знать о «гибели трёхцветной кошки», и вряд ли кто подойдёт к «заколдованному» колодцу.

– Мам, ну иди же домой! – зовёт Маулиху Карима, высунувшись в окно.

– А почему Карима не ходит на картошку? – спрашиваю я.

Батюшки, что случилось с Маулихой!

– Ты ещё сопляк! – взорвалась она. – Ты что же, хочешь посмеяться над моей дочерью, хромой бес?! Чтобы моя Карима, дочь хороших родителей, выбирала картошку вместе с таким вороньём, как ты? Да я на свой огород не посылаю её, если хочешь знать! И пока я жива, не допущу, чтобы мои дочери рылись в земле или убирали за коровами. Чтобы Карима взяла в руки лопату? Да чтобы мои шёлковые девочки таскались с мешками да вёдрами? Не видать этого! Дала советская власть свободу женщине или не дала? Не видать этого! Я куда хочешь пойду и скажу: чтобы дочь пьяницы и шлюхи жрала паёк учительницы, а моя Карима рыла картошку? Да ваша Арзу отрезанного ногтя Каримы не стоит. Вот запомни: Карима обгонит вашу Арзу!

Но сегодня слова Маулихи отлетали от меня как горох от стенки. Наверное, я очень устал. Поел и лёг спать. Засыпая, думал об Арзу, о том, как это она умудряется и в поле работать, а вечером ещё и в школе что-то делает, планы, наверное, составляет, да и дома у неё работы всякой побольше, чем у меня… Хочет жить открыто, честно, подумал я, засыпая… Не знаю, сколько прошло времени, как я вдруг слышу какие-то голоса с улицы. Разговор громкий, отрывистый. Сон мало-помалу пропал, я наспех оделся и выбежал на улицу. Уже темно, но я вижу коня, кажется, Ялкын, ну да, так и есть, сверкают бляшки на уздечке. А за уздечку держатся двое: Чулак тащит коня в одну сторону, а Хабибрахман-абзый, длинный и какой-то нескладный костлявый старик, тащит коня в свои ворота. А Ялкын мотает головой, всхрапывает и ничего не понимает.

– Нет! – кричит Хабибрахман. – Не будет по-твоему!

– Будет! – хрипит Чулак. – Будет так, как я хочу!

– Я конюх и не дам тебе лошади!

– Я пожарник! Ялкын стоял у меня не один год и будет стоять!

– Не будет!

– Ты на картошке хочешь загубить колхозного племенного жеребца? А кобыл поведёшь к быкам? За это тебя самого знаешь куда поведут?

– Если Ялкын будет стоять у тебя, ты загубишь его! – не сдаётся Хабибрахман. – Думаешь, я не видел, как ты прошлой ночью куда-то гонял его? Всё видел, всё знаю!..

– Что ты знаешь?

– По ночам украдкой на добрые дела не ездят.

– Ха-ха-ха! – смеётся Чулак. – Мало видел и ничего не знаешь!

– Днём Ялкын будет возить картошку, а ночью отдыхать – вот что я знаю. Отпусти уздечку!

Я подошёл и встал на сторону Хабибрахмана-абзый.

– А, сосунок! – сказал Чулак, оскалившись. – Ну-ка дуй отсюда!

– Оставь лошадь в покое, – сказал я.

– Что-о? На рысаке картошку возить?!

Хотя Чулак кричал пуще прежнего, но в его голосе уже не было уверенности. И стоило Хабибрахману покрепче потянуть на себя Ялкына, как и конь почувствовал, кого ему следует слушаться.

– А почему ты его ведёшь в свой двор? – опять загорячился Чулак.

– Чтобы ты не украл его из конюшни, – спокойно ответил Хабибрахман.

Когда ворота за Ялкыном затворились, Чулак повернулся ко мне.

– Ты ещё здесь? – Он сдвинул свой шлем на макушку и, приблизившись ко мне, щёлкнул меня по носу и засмеялся. Я схватил его сильную крепкую руку.

– Но, но, – сказал он. – Смотри, не сломай другую ногу.

– Не сломаю, не бойся.

– А как насчёт сапог?

– Ты репей, Гибадулла, репей на хвосте паршивого барана, вот ты кто!

– Но, но! – сказал он с угрозой и хотел опять щёлкнуть меня по носу, но я увернулся. – Смотри, не попадайся мне лишний раз, – добавил он уже тихо и пошёл прочь.

Я видел, как от дома Маулихи отделилась какая-то тень, наверное, всё тот же Сирай, кто ещё. С минуту они постояли, о чём-то говоря, но я не понял. Впрочем, мне было не особенно интересно всё это, я пошёл домой и лёг спать.

Сейчас я расскажу ещё об одной истории, связанной с заколоченным колодцем. Картошки оставалось порядком, и мы решили выходить пораньше. Как раз в то утро начал моросить первый дождик. Я выхожу из своих ворот и вижу, что у колодца кто-то возится, а на дороге стоит лошадь. Я подхожу поближе. Мокрая лошадка совсем маленькая, чуть больше ишака, а мужичок в войлочной шляпе пытается открыть колодец и уже одну доску поддел черенком кнута. Тут он меня увидел и спрашивает:

– Почему колодец забит? Он что, высох?

– Да, – говорю, – пропала вода.

– Йа Аллах! – воскликнул человек. – Ведь только на прошлой неделе я здесь поил лошадь!

Человек растерянно заморгал глазками и как-то странно захихикал. Я разглядел его лицо. Оно было рябое, маленькое, точно усохло. Да и сам он был какой-то маленький, точно его высушили в печке. А смеялся он словно бы насильно, точно его щекотали.

– Тэк-тэк, всё ясно-понятно, как день, всё правильно, как дуга, – хихикал он. – Я вот еду оттуда (кивок куда-то в сторону). Там, Аллах свидетель, начался падёж скота. Коровы и телята дохнут без счёту. Одним словом – мор! А с овцами происходит и совсем интересное – болезнь «вертун». Господь свидетель! Так и вертятся, как патефонные пластинки, повертятся вот так, повертятся, а потом и копыта кверху. Не приведи господь! Разве в доброе время да ещё осенью, когда кормов вдоволь, скотина падала? Разве падёж скота – это добрая весть? Сейчас худо, а что будет зимой? Или весной, когда от корма останутся одни ошмётки?

– Кто вы такой? – спросил я. – И чему вы смеётесь, если кругом беда?

– От горя и смеюсь. От горя-горюшка. Отчего, ты думаешь, высохла вода в этом колодце? То-то и оно! В тяжёлое время все беды наваливаются разом. Аллах посылает на своих сыновей все беды разом. Всевышний испытывает человека, в гордости и в пороках забывшего мудрость и силу Аллаха, и диких животных, и скотину, ведь всё живое на земле – это его творение. Пропадает вода не только в колодцах, но высыхают за одну ночь целые озёра. Вон на берегу реки у Нижнего аула упала и разбилась пара журавлей…

– Чепуху какую-то вы болтаете, – сказал я. Я нарочно так грубо сказал, чтобы досадить ему, уж очень он мне не нравился, этот рябой высушенный человечек. Но это его не обидело.

– Это всё дело рук шыпионов, – сказал он. – Идёт ведь германец, просто прёт! И ты думаешь, он не засылает к нам шыпионов? Я, брат, многое знаю, многое вижу. Ты не смотри на мою кургузую телогрейку. В своё время я держал в узде таких важных людей, каких ты и во сне не видел. Булгахтером я был, такими деньгами ворочал, о!.. Если бы не заперли в клетку, – он скрестил пальцы рук, изобразив решётку, – ходил бы я ещё, как лев, эх-хе-хе!.. Тупые все, – добавил он сердито. – Не можете различить шыпионские дела. Попробуй-ка ты бросить в пруд или колодец каплю-другую ртути, и вода провалится в преисподнюю. А разве немец этого не знает? Знает, очень даже знает!

Я засмеялся и сказал:

– Ерунда какая!

Тут он исподлобья взглянул на меня колюче и говорит:

– А вот это не изба ли быржина Хабибрахмана?

Мне показалось очень обидно: разве можно называть высокочтимого соседа таким нехорошим словом?!

– Не знаю, – сказал я, готовый лопнуть от злости. – Не знаю!..

И я решительно зашагал прочь.

Вечером Хабибрахман, дедушка Арзу, окликнул меня от ворот своего дома. Хотя мы и соседи, но видимся редко, а когда и встретимся, то только поздороваемся. Иной раз старик даже и не ответит на моё приветствие, иной раз только скосит в мою сторону свои зеленоватые глаза, спрятанные над лохматыми, как мочалка, белыми бровями. Но если даже он и не ответит на моё почтительное приветствие, то я не обижаюсь. Мне кажется, что старика одолевают глубокие и загадочные мысли, вот он никого не видит и ничего не слышит.

После того случая с Чулаком, когда я нечаянно встал на сторону старика, он раза два поздоровался со мной приветливее обычного, и, как мне показалось, более внимательно посмотрел на меня. Но под его колючим взглядом мне сделалось как-то неловко. И сегодня, когда он позвал меня, я подумал, шагая к нему, что же такое натворил?

– Ты сказал, что в колодец упала кошка? – спросил он.

У меня сердце в пятки ушло. Это тебе не крикливая Маулиха.

– Да, Хабибрахман-абзый, сказал, – пробормотал я.

– Кто, кроме тебя, видел эту кошку?

«Попался!» – пронеслось у меня в голове, и я опустил глаза.

– Упало ведро, стали вытаскивать, и вытащили…

– Куда ты отнёс падаль?

– Закопал вон там…

– Может, отнёс в яму для падали?

– Нет, закопал вон там, за огородом.

– Какая была кошка? – допытывался он холодно и резко.

– Разве разберёшь, какая… Я не различил масти, – твёрдо сказал я, наловчившись врать.

Он с минуту испытующе смотрел на меня и покачивал головой.

– Зачем тогда путнику сказал неправду? – спросил он.

– Когда? Какому путнику?… – Мне хотелось поскорее удрать, избавиться от этого допроса.

– Рассказывал он тебе про падёж скота?

Я невольно кивнул.

– Тебе это рассказал, а сам поехал дальше и запел новую песню: «В ауле Имянлебаш колодцы сохнут! Народ без воды остаётся!» Ты дал ему повод для новых сплетен и разговоров, а люди сейчас всего боятся, и подобные слухи делают нашу жизнь ещё тяжелей. Понимаешь теперь?

Я кивнул и сказал:

– Он спросил про ваш дом…

Хабибрахман помолчал.

– А больше он ничего не спрашивал?

– Если бы даже спросил, я ничего бы ему не сказал.

– А это почему?

– Не понравился он мне.

– Ты и без того наговорил ему много лишнего, – сухо заметил старик. – Таких людей надо опасаться, вот тебе мой совет. Он когда-то работал бухгалтером в МТС, и немало беды он принёс и людям, и государству. Комар малярийный!.. – с тихой злостью сказал Хабибрахман.

Я уже хотел идти, но старик остановил меня:

– Постой, вот ещё хочу спросить… Почему ты в последнее время следишь за Арзу? Может быть, ей кто-то угрожает? Или ещё что?…

Я пожал плечами и молчал, опустив глаза.

– Ладно, иди, – коротко обронил старик.

Наконец-то за картошкой стали приезжать подводы со спиртового завода, и дело у нас пошло быстро. Кроме того, на подмогу нашим колхозникам и нам, школьникам, приехало много людей из города – с промкомбината, с кирпичного завода. Мы все работали на совесть, так что в районной газете про нас написали заметку и поместили фотографию. Снимок был мутный, но если внимательно приглядеться, то можно узнать Рафгата, некоторых наших девочек и Арзу.

И вот мы начали учиться. И Арзу как настоящая учительница вошла на свой первый урок. Я почему-то очень тревожился за неё, думал, как у неё получится, как встретят её ребята. А всё получилось очень хорошо, я даже не ожидал, что так всё гладко начнётся.

Арзу вошла в класс стремительно, вошла и остановилась, осторожно прикрывая дверь. И только когда в классе установилась тишина, она прошла к учительскому столу. Видно было, что она волнуется, но заговорила с приятной улыбкой и своим мягким обычным голосом.

– Ребята, скрывать не стану, немецкий язык я сама знаю плохо. Но коль нашего Хуснимардана-абый взяли в армию, а учиться нам всё равно нужно, так давайте вместе изучать немецкий язык. Согласны ли вы?

Мы и не заметили, как дружно выкрикнули:

– Согласны!..

Вчера поздно вечером, когда все учителя вернулись с колхозной работы, в школе было заседание педсовета. До тех пор пока в кабинете директора не погас свет, я простоял в школьном саду под самой высокой елью. Моросил мелкий дождь, ведь теперь он не стихает ни днём, ни ночью… Я знаю, пришла повестка последнему мужчине из учителей – завучу Ханафи. Кроме того Ханафи-абый вёл ещё и физику. И вот Маулиха услышала, что Ханафи должен уехать на фронт, и с ног сбилась, бегая по деревне. Она и к нам забегала раза два.

– Нет, нет, лучше Каримы им не найти! – убеждала она мою маму. – Моя девочка не только физику, она всё может преподавать! Разве только Хабибрахманова ведьма будет против, а? Она может подставить ног моей Кариме, может! Она всю жизнь завидует моей Кариме. Если устроится Карима в школу, душа моя обретёт покой…

Маулиха купила в магазине все книги, какие там только были, скупила ручки, перья, карандаши, купила целую коробку «стиралок»…

Я спросил маму, отчего же она не осадила Маулиху, не заступилась за Арзу. Это меня очень расстроило.

– Чем спорить с Маулихой, я лучше лизну лезвие косы, – сказала мама и махнула рукой.

Но на своих покупках Маулиха не успокоилась. Она зарезала курицу и отнесла Ханафи – «дорожный гостинец». А перед началом педсовета её насилу выпроводили из школы.

Ель, под которой я стою, старая, лапы её широки и густы. Когда я смотрю на эту ель днём, при солнце, то мне кажется, что в густых лапах скрывается какая-то тайна. А сейчас здесь хоронюсь я. Хотя прямо и не льёт на меня, но всё равно зябко, сыро, всё время хочется чихнуть…

Но вот на школьном окне задвигались тени, стукнула дверь, свет погас. Я вышел из-под ели и подвинулся поближе к забору. Последними из школы вышли Зулейха-апа, Ханафи-абый и Арзу.

– Ты была первой ученицей у меня, – горячо сказал Ханафи-абый, продолжая, видимо, разговор. – И я уверен, что всё у тебя получится хорошо.

– Теперь буду последней учительницей в коллективе, – послышался в темноте слабый голос Арзу. – И так про меня разносят всякие сплетни…

– Мы все начинали с робостью, – сказала Зулейха-апа. – Меня послали в школу со второго курса педучилища, а какое тогда было время! Про одежду, обувь и говорить нечего, хоть в лаптях иди на урок. А знания – тоже еле-еле. В деревню, куда меня направили, приехала зимой. Директор школы вышел: то на возчика посмотрит, то на меня. Спрашивает: «Кто из вас учитель?» Хоть смейся, хоть плачь! Вот как я начинала, да ничего, помаленьку научилась всему.

Арзу слабым голосом спросила:

– Может быть, позвать Кариму?…

– Этого ещё не хватало! – с возмущением крикнула Зулейха-апа. – Да разве я, пока жива, допущу в школу эту ленивую дуру? И чтобы я больше не слышала от тебя таких глупостей. Нам с тобой придётся не то что за двоих работать, но и за троих, сама знаешь, какое идёт время. Ни трудностей, никаких разговоров не бойся. Ты же комсомолка, а дед твой – коммунист, строитель колхоза…

Тут я отстал и не слушал, что ещё говорила Зулейха-апа, а когда опять стороной догнал их, то услышал, как Ханафи-абый чему-то весело смеётся. «Как же он может так весело смеяться, если его карман жжёт повестка», – с удивлением подумалось мне. А он между тем смеётся! И желает Арзу быть смелее. Тут они простились и разошлись в разные стороны. Мне бы сейчас и подойти к Арзу, взять её за руку, но я не решаюсь и иду следом. Да и как возьмёшь её за руку, ведь сейчас она учительница, а я ученик. Может быть, кому-то и покажется это настоящим пустяком, но ведь в то время я был совсем зелёным юнцом, а учителя в наших краях в то время уподоблялись едва ли не богам!..

Вокруг осенняя темень, в редком окне горит огонёк, то там, то здесь начинают тявкать разноголосые собаки. Чего это они разлаялись?… Нарушая чуткую тишину ночи, скрипит дверь, доносится глухой голос молящегося старика. Или всё это мне кажется?

Я осторожно и тихо, как мышь, иду за Арзу. Она то и дело останавливается, прислушивается, потом торопится дальше. На мостике я споткнулся, и она встала как вкопанная.

Почему она так осторожна? Кого она боится? Ведь раньше – как мне это забыть! – она никого и ничего не боялась. На спор с девчатами среди ночи прошла через кладбище… Когда это было? Тогда она училась в восьмом классе…

Калитка старика Хабибрахмана не запирается ни днём ни ночью. И я только услышал, как она стукнула за Арзу. А потом в окошке загорелся свет. Когда я подошёл поближе и посмотрел, увидел, что она ходит по комнате. И вдруг прямо посмотрела на меня. Я быстро и тихо отступил. Она задёрнула занавеску. Я вздохнул с облегчением и пошёл к себе. Но тут мне показалось, что за колодцем тихо движется какая-то чёрная тень. Сердце моё сжалось от подозрения. Я хорошо знаю, что и где лежит возле нашего дома, нагнулся и поднял с земли увесистый камень. Кто же там может быть? Сердце моё бьётся гулко: тук-тук-тук!..

Нет, никого, кажется, нет там…

Но кого же в таком случае остерегалась Арзу?

Тишина…

Но не буду же я держать камень в руках! И я швыряю его туда, за колодец, где шевельнулась подозрительная тень. Прислушиваюсь. Вроде бы ничего не слышно. Но всё-таки что-то мне подозрительно, как будто кто-то за колодцем прячется. Так и есть: какая-то чёрная тень несётся в проулок, туда, где родник Аракы чишмэсе. Я схватил большой камень и так с камнем в руках побежал вдогонку. И только хотел швырнуть камень, как споткнулся и упал в густую крапиву. Руки и лицо точно кипятком ошпарило. И тут с мяуканьем прямо на меня вылетает кошка!

Может быть, я и давеча принял за человека эту проклятую кошку?

Встал, лицо горит, будто я сижу возле жаркого костра, в колене опять чувствуется боль. И тут вижу: тень самого настоящего человека быстро удаляется по родниковой тропе, и я даже топот слышу! Догнать уже невозможно, там уже начинаются кусты, заброшенные карьеры, там человека и с собакой не найдёшь!

Делать нечего, иду домой. Подхожу к своей калитке, как вдруг на другой стороне улицы слышу протяжный скрип тихонько затворяемых ворот. Что это такое? Кто ходит так поздно?… Никого не видно.

Долго я стоял, прислонившись к мокрой калитке.

В окне Арзу всё ещё горит тусклый свет…

Может, не только я, но ещё кто-нибудь ожидал окончания педсовета?

При виде змеиной шкуры и красных улиток мне пришла было мысль о Маулихе. Кто же, как не она, будет этим заниматься! Ведь она и сама не скрывала, что нестерпимо завидует Арзу, а зависть рождает подлость.

Когда тот рябой с жидкой рыженькой бородкой неожиданно спросил, не здесь ли живёт Хабибрахман, я растерялся и не знал, что и подумать. Но будет ли чужой человек шастать по аулу с какими-нибудь дурными намерениями, когда уже пропели третьи петухи! А что касается Маулихи, то она даже по делу не выходит ночью во двор… Значит, эти люди исключаются. Значит, здесь кто-то другой, о котором я пока и не догадываюсь.

Кто же он?

А если он ещё и не один?

Что они тут делают?

Кого подстерегают?

Почему раньше я никого никогда не подозревал в дурных намерениях?!

Почему ночами я не видел возле колодца никаких подозрительных теней?

Почему до сих пор я никого и не мог представить рядом с Арзу, но сам выбрал себе это место и был уверен, что на том месте я один?…

Я стоял возле мокрой калитки, и эти вопросы не давали мне покоя. И домой я не мог идти. Лежать, сжимая кулаки под стёганым одеялом, и предаваться пустым размышлениям – нет, это не дело джигита!

Я пошёл по улице, пошёл, лишь бы не стоять на месте. Идти, идти, всё равно куда, лишь бы идти!

Я ничего и никого не боюсь, я чувствую в себе невиданную силу и уверенность. Я даже горю желанием встретить кого-нибудь из них, встретить лицом к лицу и положить конец своим бесплодным догадкам. Надо освободить и Арзу от всех сомнений! Ей сейчас так трудно, столько у неё забот, так пусть она живёт спокойно! Пусть учит нас немецкому языку и физике!

Сам не заметил, как дошёл по раскисшей дороге до заброшенных карьеров. Стою возле кустов. Моросит дождь. Нигде никакого подозрительного шороха, ни тени. Даже скучно стоять. А щёки ещё горят от крапивы. Интересно, не светятся ли они в темноте? Я подставляю под дождь то одну, то другую щеку. Потом иду обратно в аул. Под ногами чавкает грязь.

Вероятно, когда в душе человека всходят сомнения и размножаются как сорняки в дождливое лето, самое тягостное для него – одиночество.

Я был одинок сейчас. Ни матери, ни Арзу я не смог бы раскрыть душу. Рафгат – вот кто поймёт меня, вот кто поможет! Вдвоём мы раскроем все тайны нашего аула! Много ли у нас народу? Мужчин почти не осталось, только джигиты вроде нас да желторотые пацаны. Старики и старухи в счёт не идут. Остаются, остаются… Кто же остаётся?… Кто бы ни оставался, мы разоблачим их!..

Минсылу-апа, низенькая коренастая женщина, мать Рафгата, кулаками протирает заспанные глаза. Она никак не поймёт, что от неё хотят. Когда наконец-то поняла, что мне нужен Рафгат, она даже испугалась и, заикаясь, спросила:

– А вы разве не вместе? Его ещё нет дома…

– Как же так?!

– Он поел и пошёл к тебе и вот ещё не вернулся…

– Ко мне?

– Может, случилась беда? – испугалась не на шутку Минсылу-апа. – Сколько времени-то? Ой, беда, беда!..

Я не очень уверенно успокоил её и быстро зашагал прочь. Уже по всему аулу пели петухи.

Где же может пропадать Рафгат?

Клуб закрыт, посиделок нет. На улице в такую погоду не больно разгуляешься. Остаётся одно место – пожарка. Значит, он и в самом деле опять связался с Чулаком! Опять стал его подручным! Опять начнёт прогуливать его саврасую кобылу!.. Опять будет бегать за самогоном!..

И этого Дындыпа я избрал своим братом и хотел открыть ему душу!.. Никогда, ни за какие коврижки ничего не скажу ему! Всё сделаю один! Сделаю! Сделаю!..