Прошло несколько скучных, однообразных дней. По-другому и не могло быть, ведь я почти всё время лежу, а если и пойду на двор, то на самодельных костылях. Мать моя ходила к новому председателю, просила лошадь, чтобы отвезти меня в больницу. Но председатель о лошади и слушать не хотела: картошка не убрана, на всех полях солома не собрана, скотина ходит где попало, топчет скирды, травит озимые, – не до больных ей сейчас. Пошла мама к Чулаку: может, он отвезёт меня на рысаке? Но Чулак оскалил зубы: отдашь хромовые сапоги, отвезу. Мать расстроилась, а я разозлился на однорукого. И как-то так получилось, что мои дела быстро пошли на поправку. И хотя ещё не могу ходить на работу, но и во дворе дел непочатый край. День выдался хороший, и в первую очередь я вытащил из сундука сапоги брата, поставил их на солнышке проветриваться. Смотрел на них и думал: надо, чтобы они назло Чулаку сохранились, не сохли и не прели! Я принёс ведро с дёгтем и густо намазал сапоги. Нет, Чулаку они не достанутся!

Хотел вымыть руки, а в рукомойнике ни капли воды. Потёр руки как следует жёлтым песком, который привезён для кур, потом о мелкую травку, и руки стали пахнуть сладким травянистым ароматом вперемешку с дёгтем. Ничего, пока сойдёт…

Может, лицо испачкал? Иду к бочке, старой, с ханских, наверное, времён, с семью обручами. Вода в бочке зеленовато-синяя, даже густой кажется, и если склониться над ней, то показывает не хуже зеркала. Нет, лицо чистое. Только вот волосы отросли, торчат, как помело. Волосы ребятам и мужчинам у нас прежде стриг кузнец Юсуф-абый, но теперь его нет дома. В первую же неделю, как началась война, взяли его. Здоровый, сильный он был, они с моим отцом, забавляясь, перекидывали один другому с плеча на плечо восьмипудовый мешок. Бывало, возвращается Юсуф с Сабантуя, на одном плече несёт жирного барана, а на другом – хохочущую жену Хатиму. Отец и Юсуф-абый уехали на одной арбе, на станции сели в один эшелон! А потом пришло письмо: оказывается, они с Юсуфом попали и в одну часть! Но вот уже давно нет вестей, оба молчат, а мы устали ждать. Вскоре после них призвали и моего старшего брата. Он ещё не женат, ведь свадьба намечалась на осень. Теперь осталась невеста – Бибисара с Козеголовой улицы. Сама она рослая, рот большой, так что когда меня встретит, прикрывает рот концом платка и спрашивает:

– Миленький Искандер, нет ли весточки от брата твоего? Как получите письмо, ты сразу беги ко мне, я уже припасла для тебя мешочек орехов…

Сапоги брата я обернул сухой тряпкой и положил обратно в сундук – пусть полежат.

Прихрамывая, выбрался за ворота на улицу. Время идти почтальонке, веснушчатой Рузиле, ведь тень от крыши сарая уже легла на крыльцо.

У наших ворот лежит огромный серый камень. Его привёз мой дед Джихангир. Сильный и упорный человек был мой дедушка! Если бы он был жив, не простил бы мне, что я побеждён сыном мукомола.

Кстати, в нашем ауле испокон веков добывали камень. Возле Сарманов когда-то был винный завод Ачтахи-бояра, а правильно сказать – боярина Астахьева. Так вот для его длинных-предлинных хлебных складов и добывали наши аульчане камень. Теперь на месте выработок глубокие карьеры уже зарастают березняком. В том же месте возвышаются довольно высокие скалы. Люди говорят, что это отроги Уральских гор. Вполне возможно. На самую высокую из этих скал, которую называют Пика, всегда садились орлы. Люди старались обходить эту Пику стороной, потому что орлы в наших краях – птица редкая, и, кроме как на этой угрюмой Пике, их никто и не видел. «Это неспроста, – шептали старушки. – Здесь воля нечистой силы!» И мой дед Джихангир, прошедший в русско-японскую войну «все семь врат ада», возьми да и заяви:

– Не буду я Джихангиром, если не отколю и не перетащу к своим воротам эту вершину – трон орлов! Наш род орлиный, и пусть мои потомки сидят на этой вершине!

Сколько колёс он поломал, сколько верёвок порвал! Но оковал колёса арбы сталью, поставил оглобли из молодого дуба, отколол верхушку скалы и один завалил огромный камень на арбу, и только орлы без шума кружились над ним. Привёз дед камень на двух лошадях, обтесал, выровнял, тонкой арабской вязью написал своё имя и приладил к камню толстую дубовую доску. К тому времени, как я стал помнить себя, каменные карьеры уже были закрыты, а если что-нибудь строили и требовался камень, то ломали многочисленные склады и амбары Ачтахи-бояра.

Мой дедушка был всегда занят на колхозной работе. Он и дома не любил покоя. Но иногда по вечерам он выходил за ворота и молча сидел на этом камне.

Сегодня сижу я и жду Рузилю. А её всё нет и нет. Или осеннее солнце меня обмануло, или она где-то задержалась?…

Журавли улетают. Сразу два клина, два коромысла. Ни одна птица так шумно и так печально не прощается со своей родиной. Вот и сейчас, словно желая друг другу счастливого пути, а нам, людям, спокойной и хорошей жизни, коромысла качаются над аулом, словно бы прощаясь до весны с нашими плодородными гороховыми полями, с укромными болотами и кочками. Нашли время кружиться над аулом! Ведь как раз в каждом доме ждут Рузилю! А её всё нет. Женщины, наверное, плачут, глядя на журавлей. И всё пустое осеннее небо заполнилось их печальными криками…

Но вот наконец-то появляется в конце улицы и Рузиля! Хотя она вместе с Арзу и Каримой окончила в прошлом году десять классов, издали посмотреть, так совсем подросток, долговязая неуклюжая девчонка. Как журавлёнок. Да и личико у неё сухое, птичье, к тому же веснушки. Сейчас она идёт понурив голову, торопится почему-то, спотыкается. Я встаю ей навстречу, хотя чувствую, что в сторону нашего дома она не хочет смотреть. Она давно заметила меня, но делает вид, что только сейчас увидела. Её круглые птичьи глазки влажны, может быть, это от ветра или сумка тяжела? Но нет, старая кожаная сумка почти пуста, она снимает её с плеча и садится рядом со мной на камень. Молчим. Потом она обращает внимание на надписи.

– Что это, Искандер?

– Вот это, по-арабски, написал мой дед Джихангир. А это папа выдолбил наш родовой знак – Табагач (по-русски сказать – сковородник). А это написал старший брат, видишь, написано: Калимулла. Он очень спешил, получилось мелко, я как-нибудь углублю, надо найти только подходящий гвоздь или зубило, и дело с концом…

При упоминании имени брата я с надеждой гляжу на её сумку. Но Рузиля сразу переводит разговор на другое:

– Как нога?

– Сегодня лучше. Если так пойдёт, завтра-послезавтра можно и на работу.

– А когда учиться?

– Учиться потом.

– Да, – соглашается Рузиля, – учиться потом будете…

– Если сразу не возьмут в армию.

Вот ведь как! Куда бы мы ни направили ручеёк нашей беседы, всё равно упираемся в одно! Какое это страшное слово – война… Видимо, подумав о том же самом, Рузиля смотрит мне прямо в глаза, а тонкие пальцы её чуть заметно дрожат.

– Уйду, Искандер, я с этой работы, – говорит она. – Уйду! Поступила на почту, обрадовалась – постоянный заработок! Сам знаешь, у нас ведь семеро детей. Начала ходить по домам, душа пела… А сейчас не могу, не могу. Думаешь, почему я сегодня опоздала? Я боялась зайти в деревню. Сидела на лугу и плакала. Знаешь, с какими глазами в каждом доме ждут меня? Я ночи не могу спать из-за этого… Даже и днём, куда ни посмотрю, везде мне эти глаза мерещатся. Даже в небе… Не могу больше…

– Кто-то должен нести и эту ношу, – говорю я совсем как взрослый, и в эту минуту я и в самом деле чувствую себя взрослым человеком и хочу помочь этой худенькой девушке, на плечи которой легло столько горя и печали. И я начинаю говорить какие-то слова, в смысл которых и сам не вникаю, и только слышу свой же печальный, но уверенный голос. Ни она, ни я не понимаем, о чём идёт у нас речь, но наши голоса проникают в самые тайные наши клетки, и кажется, что нам делается легче. Я и не заметил, как взял её руку. Пальцы у неё худые, холодные, побеждённые.

– В пастухи пойду, буду со скотиной, и то лучше… – Рузиля уже не плачет. – Они хоть ничего не скажут…

– От общего горя не убежишь, – твержу я своё.

Она качает головой. Шея у неё до смешного тоненькая и слабенькая. Но Рузиля вдруг встаёт и бросает на мою душу тяжёлые слова:

– И вам нет сегодня писем…

Я больше не смею её задерживать, и она уходит. Мои пальцы тискают холодный серый камень, на котором когда-то сидели гордые уральские орлы. Мне хочется что-то делать, чем-то заняться, куда-нибудь убежать, чтобы успокоить душу. Журавли и эта Рузиля со своей пустой сумкой меня окончательно доконали. В доме через дорогу кто-то стукает по железу, глухие невнятные удары я давно уже слышал, но не придавал значения. Кто же там может стукать? Этот дом, хороший крепкий пятистенок под новой железной крышей, Юсуфа-абый, и кроме него вроде бы некому там стучать, а Юсуф-абый на фронте. И вот я иду через улицу, заглядываю в щель в воротах и глазам своим не верю: столетний Рахимзян-бабай старается расколоть железным клином суковатую чурку! Ударит по клину и чуть не валится с ног! Потом отдышится немножко, склонив голову набок, поплюёт в ладони и опять со стоном ударит.

Я распахнул калитку и громко сказал:

– Аллах да поможет тебе, Рахимзян-бабай, здравствуй!

Он медленным кивком ответил мне. Дыхание его было частым, глаза слезились, а голубая рубашка с аккуратными заплатками на локтях была совершенно мокрой. Он пытается встать с чурбака, на котором сидит.

– За тяжёлое дело ты взялся, Рахимзян-бабай!

– Силы, оказывается, есть ещё немного, – отвечает он. – А как тебя звать? Не Калимулла, нет. Искандер, кажется? Ну да, Искандер… Когда наш Юсуф был дома, никаких дел не оставалось. «Если сможешь сидеть на почётном месте с ложкой в руках, мы все будем довольны», – говорил он. А сейчас, по всему видно, надо браться за дело. Вон как прёт немец! Злющий, жестокий, я хорошо помню четырнадцатый год…

Я переворачиваю суковатый пень и говорю:

– Для души найди, бабай, работку полегче, а я вот чуть поправлюсь, зайду и расколю. – Прикладываю ладонь к коленной чашечке, кажется, сидит крепко, укрепилась на своём месте. – Эх, была не была, давай-ка сюда топор, Рахимзян-бабай!

Старик покачал головой и поднялся на ноги.

– Нет, сынок, видно, рано мне ещё сидеть на почётном месте с ложкой. Так, видно, написано в вечной книге. Надо помаленьку привыкать. Аллах милостив, пойду ещё и на колхозную работу…

Он поплевал на ладони, но слюны не было, и он потёр сухие костлявые пальцы и вцепился в топорище.

Я отошёл от старика обиженный. Вот упрямый! Не захотел принять мою помощь, а я от безделья места себе не нахожу. Нет, хватит лодыря гонять, надо чем-то заняться…

Рядом с Рахимзяном живёт Маулиха. Два дня назад у нас был страшный ветер. В наших краях ураганы бывают весной, в марте, этот месяц как раз и знаменит сильными буранами. Вот такой же ураган вдруг налетел на наш аул два дня назад, беды натворил немало: у некоторых бань посрывало крыши, у пруда повалило старую ветлу, а вот у Маулихи разметало весь плетень. Два дня дорога на огород открыта, и козы сделали уже несколько набегов. Я даже был рад этому, но сейчас мне стало как-то жалко Маулиху, да и душа моя жаждала работы, и я решительно направился к ним во двор. Но там никого не увидел и прошёл в избу.

– Есть ли кто дома?

У меня рябило в глазах от пестроты и беспорядка, какой тут был. И в самом деле, было чему подивиться. Стены все сплошь оклеены самыми разными картинками из газет и журналов, даже печка разрисована, а на громадном сундуке, обитом разноцветной жестью (видно, приданое Маулихи-апа!), навалено горой до самого потолка штук сто подушек. На самом верху развалилась большая кошка с длинными усами и наблюдает оттуда. И всюду в горшках, банках и вёдрах, оклеенных бумажками от конфет и от чая, – цветы. Множество цветов. А листья у всех пыльные, и это просто нельзя не заметить. В оставшихся свободных местах – девочки. Одна лежит просто так на боку, другая жуёт серу, третья расчёсывает волосы гребнем, а две девочки возле окна ищут друг у друга в голове. Самая младшая сидит перед печкой и выбирает из золы горох, и лицо у неё измазано золой и сажей.

– Дома мы, дома, проходи!

Я узнаю голос Каримы. Я не видел её с того самого дня, и мне почему-то показалось, что она изменилась, похудела, как-то скисла, да и голос как у больной. Я уж хотел спросить, не заболела ли она, но Карима так широко и так сладко зевнула, что всё было ясно. Да, было чему удивиться. Полон дом девочек, а пол не метён, везде пыль и грязь. Может быть, мать в поле и некому их заставить? Но нет, вот и сама Маулиха-апа появилась из боковушки, глаза опухшие, на щеке ярко-красный след от подушки – отлежала, а в волосах гусиный пух.

– А, Искандер, – говорит она и зевает. – Думаю, что за мужчина пришёл к нам с таким ласковым голосом! Ну как дела, братец? Что скажешь? Коленка поправилась? Ночами не болит? Ты, знаешь, не слишком доверяйся фельдшерице, разве эта Нафиса что-нибудь соображает? Срамота одна, а не фельдшер. Её родители не умели как следует корм двум своим телятам раздать, а дед был совсем круглый дурак, да ведь и умер-то по-дурацки, забравшись на минарет мечети. Хотел, дурак, прямым путём в рай, да нет, шалишь, попал в преисподнюю. Знаю я, всё знаю! Знаю, как она отнесла директору шесть уток да два батмана мёду. А сколько ещё мне неизвестно! Ты лучше бы сходил к дюрешской знахарке, вот у кого рука лёгкая! Три десятка яиц и два фунта масла – и всю твою хворь как рукой снимет. У вас ведь молочная корова, хоть и дурная. Вымя как бочка. Сколько я просила телёночка у вас, да твои упрямые родители не дали. Э-э, да я и не спросила – не получили ли писем с фронта? Отец денег выслать не обещает? Там, говорят, за голову фашиста хорошие деньги дают. А пишет ли твой брат Калимулла этой большеротой кайнаровской дочери? Ну и нашёл себе невесту! Говорят, она мочится ночью, да и пахнет, говорят, у неё изо рта…

Вдруг кошка спрыгнула с подушек. Маулиха-апа испугалась и отвлеклась от своих обличений, а то бы ещё сколько наговорила!.. Я понимаю, Маулиха-апа смертельно завидует Нафисе. Её вторая дочь ездила вместе с Нафисой в Мензелинское медучилище, но проучилась там всего несколько недель, бросила учёбу, потому что у неё на мягком месте развелось от сидения видимо-невидимо фурункулов. Видно, дочери так же ленивы, как и сама их матушка, ни одна не пристрастилась ни к делу, ни к учёбе.

– У вас плетень свалился, – сказал я. – Ведь всё растащат. – Я присел на сакэ, кошка прыгнула ко мне на колени, ласкаясь, замурлыкала. – Мальчишки с Верхнего конца, когда встречают стадо, выдёргивают прутья.

– Оставят и нам, – невозмутимо ответила Карима.

– Давайте поднимем, – сказал я.

Маулиха-апа посмотрела на дочерей.

– Пусть вон Дильбар поможет, – сказала Карима.

Гнусавая Дильбар вскочила, взбивая спутанные волосы костяным гребнем с обломанными зубьями.

– Я? – сказала она с удивлением. – Почему я? Вон Таслия бездельничает, делать ей нечего!

Таслия – та даже в голос заревела:

– А кому платье купили на Сабантуе? Кариме? Вот пускай она и поднимает!..

– Плакса, плакса, зелёная вакса! – стала дразнить её Карима.

– А у тебя нога медвежья!

– А у тебя!..

Дильбар швырнула гребень и завизжала, затопала ногами, так что сидевшая у меня на коленях кошка так и сиганула под печку.

– Ма-а-ма, эта твоя уродина дразнится!

– Хватит вам, перестаньте, фу! – во весь голос закричала Маулиха-апа. – Хоть бы парня постеснялись!

– Какого парня? Где тут парень? Мы не видим никакого парня! – сморщили те носы. – Ба, и правда! Да это же Искандер! Но какой же это парень?

Я едва не расхохотался.

– Ну пошли, что ли? – сказал я.

– Куда?

– Я же вам говорил.

– Да будет тебе!..

Меня просто зло взяло. Как же так? Даже для себя им лень поработать!

– Если вы не пойдёте, я один буду поднимать ваш плетень!

– Один? Это уже интересно.

– Да он не сможет один, не сможет!

– Пускай поднимает, а мы посмотрим.

Я старался шагать прямо и не показывать им свою хромоту. Вышел, поднатужился, пытаясь поднять весь плетень сразу, но не тут-то было, плетень не поддавался. Вышла сама Маулиха-апа, за ней шагала Карима. Я решил, что они пришли мне помочь. Но нет, Маулиха-апа топчется возле меня, а Карима тоже что-то или спросить, или сказать, а глазами так и играет. Маулиха-апа затолкала её обратно в сени и, оглянувшись по сторонам, подступила ко мне:

– Ну как там, братец?… Да брось ты возиться!

– Раз начал, надо довести до конца.

– Ты мне скажи, Арзу в школе учит уже вас или нет? Ты не слыхал, какую ей назначили зарплату? И паёк будут давать этой вертихвостке?! Не знаешь, нужны ли ещё учителя в школу?…

В доме – было слышно – раздался визг, вой, крик и плач, а Маулиха-апа подозрительно посмотрела на окна своей избы.

– Давайте всё-таки поднимем плетень, – сказал я.

– Дочери мои сидят без дела, – тяжко вздохнула она. – Возьмём хоть Кариму. Когда училась, была первая в школе и на вид – золотое яблоко! И характер у неё, скажу я тебе, как у ангела. А уж старательная!.. Вышила полотенце, так узоры – прелесть! Прямо хоть победителю Сабантуя вручай! Как-нибудь покажу тебе…

За такими разговорами о дочери она и не заметила, наверное, как начала подсоблять мне, и вдвоём мы поставили плетень на место. Столбик, оказывается, был гнилой внизу, вот плетень и повалило. Я сделал хорошую подпору, вбил новый кол и привязал плетень обрывком верёвки, а Маулиха-апа между тем не умолкала ни на минуту:

– Газеты читает, книжки, такая умница, а вот приличной работы не находится! Вот беда. Не хочется посылать мне её в колхоз, ведь там какая работа? Там разве для неё работа?! Если окунётся в колхозную работу, считай – пропало моё красное яблочко!.. Да брось ты свой плетень! Не слушаешь меня!..

Я засмеялся.

– Всё, Маулиха-апа, плетень на месте стоит!

У неё от удивления округлились живые мышиные глазки.

– Как на месте? О, правда, а я и не заметила…

Когда Карима с Арзу учились в школе, у Маулихи-апа вот было заботы! Стоит Арзу надеть новое платье, как Карима ревёт на всю Нижнюю улицу: ей такое же надо. Если Арзу заплетёт свои пышные курчавые волосы в две косы, точно так же и Карима начнёт заплетать свои немытые космы. Стоит Арзу надеть белый фартук с оборками, Карима поднимает вой, как голодная тёлка, и Маулиха-апа сбивается с ног, ищет, кто бы мог сделать такой же фартук и её дочери, и на другой день глядишь – Карима вышагивает в белом фартуке с оборками.

Всю школу Арзу с Каримой шли вместе, вместе и десятый класс закончили, и пусть Арзу круглая отличница, а Карима где-то в серединке, но у обеих – аттестат!.. Теперь Арзу – учительница, Карима сидит со своим аттестатом дома, тараканов считает. И то, что Арзу взяли на такую работу, Маулиха-апа воспринимает как несправедливость, как удар судьбы.

Работа сделана, мне и домой пора, но Маулиха-апа не умолкает:

– И что такого они в ней нашли? Она что, немецкий язык знает? Как бы не так! Она по-татарски-то не умеет толком говорить! Если бы у неё был авторитет, то язык врага поручили бы ей вести в школе? То-то и оно! Да и откуда у неё возьмётся авторитет? Мать была шлюха, это все знают. Отец подох от пьянки, даже на кладбище не дали ему места! Ну а дед – этот дурак дураком. Что же выходит, у нас в ауле не нашлось девушки из порядочной семьи?…

– Маулиха-апа, мне пора домой.

– Разве? Так быстро?

Иду и чувствую: шаг мой сделался твёрже, ступать не больно. Завтра можно, пожалуй, и на работу, а то без меня всю картошку выкопают. А мама – когда только успела вернуться с работы! – видела, оказывается, как я поднимал плетень.

– Нанялся Маулихе подпорки ставить? – хмуро говорит она. – Сходи лучше, раз у тебя сил через край, принеси воды. Устала я, нитку порвать не в силах, а в доме ни капли, да и у кур в корыте сухо, как в печке. А почему дёготь на твоей рубашке? Эх, дитя, дитя! Снимай, заодно постираю… Сколько картошки мы сегодня нарыли, знал бы ты! Надо спешить, пока сухо. А эти, как табун кобылиц, плесневеют дома! И ты им помогаешь! Надо знать, где тратить свои силы.

Не потому сердится мама, что нет воды. Не понравилось ей, что я был у Маулихи. И прежде: стоит ей увидеть моего брата Калимуллу рядом с какой-нибудь из дочек Маулихи, она тут же вспыхнет и зовёт его домой под каким-нибудь предлогом.

Я взял вёдра и пошёл.