На улице семь-восемь мальчишек собрались играть в кашакале. Кашакале – это игра вроде хоккея, игра азартная, шумная, так что возле тех домов, где живут голосистые бабёнки, в кашакале не поиграешь, для этого выбирают место потише, возле тех домов, где живут люди смирные, спокойные. Попробуй поиграть у дома Маулихи, она тут же отнимет твою кашаку, сделанную с таким большим трудом, да ещё и огреет кашакой по спине. Дед Хабиб у Арзу тоже не очень смирный, но днём его нет дома, вот мальчишки здесь и собрались.

Стоят последние сухие тёплые дни, каждый копает картошку, готовит дрова на зиму, а ведь это такая работа – надо из лесу привезти, распилить да расколоть, в поленницы сложить! – и мне даже странным кажется, что мальчишки вышли играть. Нынче они впервые, как началась война, вышли играть в кашаку…

Для них война уже стала привычным делом?

Я опускаю ведро в колодец, а сам смотрю на мальчишек. Колодец у нас не очень глубокий, но вода хорошая, светлая. Я слышу, как ведро шлёпнулось в воду, и жду минуту, пока оно нальётся и погрузнеет. Но когда я начинаю крутить ворот, то цепь вдруг идёт легко, и я понимаю, что она оборвалась.

Растерялся, заглядываю в колодец, но там, конечно, ничего не видно, только тёмная вода поблёскивает. А ведра жалко, и мама расстроится, ведь это ведро памятное – кузнец Юсуф-абый подарил ей на прощание.

И мальчишки, как назло, кричат, зовут играть:

– Сюда, Искандер!

– Мы тебе оставили лунку!

– Неси скорей воду и давай сюда!..

Я отмахнулся от них и поковылял к дому в надежде незаметно взять багор. Но на крыльцо выходит мама!

– Ну и возишься ты, хорасанский лентяй, – говорит она. – Для стирки нужна вода, котёл пустой, а ты возишься! Будь попроворней, да только не повреди опять ногу!

– Сейчас, мама, сейчас…

Не успела за ней закрыться дверь, схватил я багор и побежал обратно к колодцу. Забыл даже и о коленке. И мальчишки обо мне забыли, игра у них вовсю пошла, кричат, свистят. Появились и болельщики – несколько сопливых девчонок. Игра в разгаре!..

Я покрепче привязал багор к цепи, для верности ещё и ремнём своим прихватил – не оторвётся! – и осторожно опускаю багор вниз. Вот уж он и в воде. Я начинаю водить им туда-сюда. Слышу: обо что-то багор задевает в воде, но обо что – не понятно, а ведро никак не цепляется. Я злюсь, к тому же вспотел, солёный пот щиплет глаза.

А тут ещё подходит к колодцу с ведром в руках Арзу. На ней длинное белое платье, красная вязаная кофта, а голова не покрыта, – учительница, как же!

– Уж не ведро ли утопил? – спрашивает она весело.

И чего веселится? Разве и так не видно?

– Ничего, сейчас вытащу.

– Твоё ведро сегодня уже второе, – говорит она приятным глубоким голосом.

– А чьё же первое?

– Маулиха-апа тоже утопила.

– Маулиха-апа? – Я бросил взгляд на её избу. Так и есть: все окна облеплены девочками, да и мамаша сама не утерпела. – Достали они своё ведро?

Арзу весело рассмеялась, как бы говоря: ты разве не знаешь их?

А я всё дергаю багром, но без толку. И когда Арзу отбирает у меня цепь, то я без сопротивления уступаю: пускай попробует. Она склоняется над колодцем, и две её косы тоже сползают в колодец. Из колодца несёт сыростью, гнилью, сруб в углах уже порос мохом, а вода внизу поблёскивает, и колодец кажется бездонным.

– Видишь? – Она коснулась меня плечом.

– Ведро? Не вижу…

– Да нет! Вон там сделан выступ, чтобы вставать, когда чистишь колодец. Это сделал мой дедушка. Колодец рубили они вдвоём с твоим дедушкой Джихангиром.

– Спасибо, что не забыла моего дедушку!

– А что такое?

– Просто так. И Аракы чишмэсе нашёл твой дедушка, и жёлоб поставил он, и мост через ручей построил он, и правление колхоза он рубил, и овчарню…

– Что же делать, коли всё это правда…

– Вот я и говорю! А мой дедушка, оказывается, тоже иной раз был на подхвате…

– Не ворчи, Искандер, – сказала она, выпрямилась и положила косы на плечи.

Не очень красивая девушка Арзу, но лицо её такое приятное, и глаза такие спокойные, мягкие… Впрочем, ведь это я повторяю чужие слова, слова моей мамы. Матери, у которых взрослые сыновья, обычно в соседских девушках видят одни недостатки, а тут совсем иначе. Арзу никогда не злится и не шумит зря, она очень обходительна и ровна со всеми, так что даже Маулиха-апа, готовая вцепиться в каждого, при Арзу как-то сдерживается. И гусаки на неё не нападают, и собаки за ней не гоняются, и даже козлы не бодают! Говорят, будто старуха-ворожея с Козеголовой улицы сказала однажды: «Внучка Хабибрахмана не из чистых, наверное, колдунья, ведь только колдуны знают язык животных и трав».

Ростом она намного меньше меня, но всё равно ладная, сильная, движения уверенные и ловкие, так что и смотреть приятно, как она орудует багром. Пуговицы на воротничке белого платья расстегнулись, и я чувствую, как у меня уши краснеют, когда вижу белую круглую грудь Арзу. Даже во рту делается так сухо, и я едва ворочаю шершавым, как рашпиль, языком:

– Ты… говорят, что ты колдунья, Арзу, а ведро достать не можешь?

– Кто говорит? – Не выпуская из рук цепи, она внимательно смотрит на меня. – Ну кто?

– Земля слухом полнится. Вылетевшие слова с хозяином не ходят, – добавляю я для убедительности.

– Вот как уже болтают! А ты не очень верь разным слухам.

– Так люди говорят…

– Да, с тех пор, как началась война, много всяких ворожей развелось у нас в ауле. Всяких знахарок, предсказательниц, гадалок. Послушать только, так всё заранее знали. И о том, что война начнётся, во сне видели. Видели, как упырь летал по ночному небу, как шары огненные катались с Пики… Ладно, не сомневайся, без всякого колдовства твоё ведро достанем. Назло всяким сплетням и слухам! – Она засмеялась. – А вот что-то попалось! Поднимай тихонько!

Я стал крутить ручку, цепь с хрустом ложилась на ворот. Потом показался и багор. С большими осторожностями мы вдвоём с Арзу вытащили из колодца ведро. Арзу так обрадовалась удаче, что пролила воду из ведра себе на ноги. А ведро было не моё, а Маулихи. Вон и сама она бежит. Увидела мокрые туфли Арзу, руки в ржавчине от цепи – всполошилась ни с того ни с сего:

– Ой, ой, запачкалась вся! Ноги мокрые! Простудишься, доченька, заболеешь, а ты у деда, хорошего человека, единственная опора в жизни!..

– Не простужусь, – сказала Арзу. – А если простужусь, пойду к дюрешской знахарке. На днях ведь и ты, говорят, ходила к ней…

Маулиха, словно её укусили, выпрямилась, грудь выпятила, рукава у платья засучила, словно собралась драться, браслеты на руках заиграли.

– Вот люди! – пронзительно вскрикнула она. – Где не пролезет шайтан, пролезет клевета! Как у них не отсохнет грешный язык! Да разве я пойду в Дюреш?! Пусть туда ходят те, кому надо спрятать позор, нажитый в чужой постели! А мне чего не хватает? У меня полон дом счастливых детей, и жизнь моя чище воды, белее молока! И как только у людей язык поворачивается? Если хотите знать, я ходила в район, в райсобес, хотела там узнать, сколько жалованья выходит нам, солдаткам, за военные медали наших мужей. Ведь мой муж Биктимер получил медаль «За отвагу»! Какой болван сказал, что в Дюреш?!

А мы с Арзу между тем снова опустили багор в колодец, и теперь уже я водил цепью. Слышно было, как багор стукается о сруб, вязнет в илистом дне. Наверное, колодец давно не чистили. Кажется, что-то зацепилось.

– Никак, сама Водяная попалась! – сказал я.

А Маулиха вдруг чего-то испугалась, плюнула, сказав: «Да ну вас!» – топнула, подхватила своё ведро и побежала домой, только пятки лаптей засверкали. Через минуту её голос уже слышался издали – она кричала на своих дочек:

– Чего выпялились? Вам тут что, цирк? А ну марш, негодницы!..

Тащилась на багре какая-то тряпка.

– В самом деле Водяная, – сказал я и, сняв с багра тряпку, брезгливо бросил её подальше от колодца. Удивительно, кто может бросать в колодец всякую мерзость? В колодец, из которого люди берут воду…

– А это ведь моё платье, – слышу я голос Арзу.

Платье? А ведь и верно, платье, то самое зелёное с белыми горошинами платье, в котором Арзу ездила с директором школы Зулейха-апа в район. На платье были тогда ошмётки грязи, и Арзу щепочкой скоблила и оттирала, когда они приехали и остановились возле пожарки. Конечно, Арзу тогда стыдилась и этой грязи на платье, как-никак, а уже и тогда она была учительница!.. Но как же платье попало в колодец?… Рукава были схвачены в узел, узел намок, и Арзу с трудом его развязала. Руки у неё дрожали, а лицо было бледно, и по щекам текли слёзы, так что в этот момент она показалась мне чуть ли не пожилой женщиной, много повидавшей и много пережившей. А если разобраться по-честному, так ведь и на самом деле Арзу видела и испытала больше нас. Она видела падение и смерть своего отца, бегство матери, медленное и неотвратимое крушение некогда могучего деда Хабиба. Вот и сейчас не очень-то сладко живётся ей…

Арзу развернула рукава, откинула ворот, и то, что мы увидели, привело нас в ужас, мы даже непроизвольно схватились за руки. В платье оказались завязаны змеиная шкура, лягушачья лапа, какие-то слипшиеся, свалявшиеся волосы, крупные жёлтые обрезанные ногти (мне почему-то вспомнилась сразу засохшая рука Гибадуллы!), выкрашенные суриком улитки… В лице Арзу не было ни кровинки.

– Моё платье, – сказала она шёпотом, и зубы у неё стучали. – Оно пропало у меня с верёвки в ту самую ночь… Ты помнишь, я вернулась из района… Вечером постирала, повесила сушиться на верёвку, а утром – нет. Где только не искала, подумала, что ветер сорвал и унёс, тогда ведь очень сильный был ветер… Или собака какая сорвала и уволокла… Или сороки утащили, они ведь уже вернулись из лесу, полно их в ауле… А оно вон где!..

– Это самая настоящая подлость! – сказал я. – Кто это мог сделать?

– Письма не написал, подписи не оставил…

– Может быть, ты с кем-нибудь поссорилась, Арзу? Змеиная шкура, волосы… Это ведь колдовство! Порча! Хотят нагнать на тебя порчу!

Арзу помолчала, словно бы желая сказать: «Не говори чепухи!» – а потом согласно кивнула:

– Так, видно, и есть, порча. Испортили совершенно новое платье.

Я оглядываюсь на дом: ведь мама ждёт. Но как я могу оставить сейчас Арзу одну?

– А может, кто-то хотел тебя приворожить? – высказываю я свою догадку.

– Разве привораживают девушек, бросая в колодец ракушки от улиток? – Она расстроена и потому сердится, так что я молчу, не возражаю. – Искандер, – строго и решительно вдруг заявляет она, – надо заколотить крышку на колодце, и сейчас же, а то ещё кто-нибудь наберёт воды.

– Разве нельзя?

– Ты же видишь эту гадость! А вдруг там ещё что-то брошено? Какая-нибудь зараза?

– Отсюда воду берут для скотины и для хозяйства, – несмело возражаю я.

– Всё равно нельзя! Мало ли что случится, время-то военное. Разве ты не слышишь, как говорят про отравленные колодцы и даже реки? А вдруг среди животных начнётся мор?

Я удивился серьёзным рассуждениям Арзу. Видно, недаром её сделали учительницей.

– А платье куда?

– Отнеси куда-нибудь и закопай. И никому пока об этом не говори ни слова, а то опять пойдут по аулу суды-пересуды. Ты пойми меня, Искандер, мне надо жить очень честно, очень!.. Но придёт время, я и это дело распутаю. Мне многое надо ещё распутать. И этого человека я найду.

Она сказала так уверенно и так спокойно, что у меня не было никаких сомнений: она это сделает.

Как и просила Арзу, я зарыл платье на задворках в густой крапиве, выкопав довольно глубокую ямку. Копаю, а в голове мысли: «Нет, такие дела нельзя спускать. Этим ведь не кончится! Стоит только дать палец, они отхватят и руку. Тогда победить будет труднее. А ведь всему виной – эта война. Если бы не было войны, такой подлости бы не случилось!..»

Уже затемно натаскал я матери воды из другого колодца.

– Надо было бы ещё немного собак погонять, – сказала мама.

– Ведро упустил, провозились с ним, пока достали…

– Как не уронить, если будешь галок считать, всё уронишь, не только ведро. Ведро Маулихи достали?

– Достали.

– Вот тоже дура шалая, индюшка!..

Мне хотелось расспросить маму о порче, о колдовстве, о том, почему Маулиха – «дура шалая», да не посмел. Наша мама не любит таких разговоров, отрежет: «Вырастешь – всё узнаешь. А если не терпится, сам думай, сам наблюдай, а чужим умом не проживёшь».

Когда совсем стемнело, я выбрал в ящике гвозди подлиннее, взял молоток, пошёл к колодцу и крепко приколотил крышку. Кончив работу, я сел на сруб и стал ждать Рафгата. Я был уверен, что он придёт сегодня.

Окна в доме Арзу бледно светятся. Видно, лампа унесена в боковушку…

О чём, интересно, она думает?

Если бы в колодец бросили мою рубашку, а я бы достал её, то о чём бы я думал?

Мне нужен был Рафгат, только он, мой верный друг!..