Снежные воды утекли. Земля пропиталась, села, подсохла. Только посреди улицы лежат выброшенные из дворов последние куски льда. Дни стоят тёплые, если так будет, скоро от глыб не останется даже влажных следов…

…В тёплые безветренные дни и я стала выходить на воздух. Не удаляясь далеко от дома, прогуливалась вдоль Кабана. Можно сказать, выздоровела… Только почему-то надолго растянулось это выздоровление – я всё ещё полностью не набралась сил, не окрепла… В одно время хорошо продвигалась вперёд, а затем снова вернулась к прежнему уровню. Что-то не подошло… Поэтому мне рекомендуют очень беречься. Говорят, это очень опасно, если после воспаления лёгких наступит ухудшение. (Будто бы это может обернуться чахоткой!) Хотя я и начала выходить, мама заставляла надевать много слоёв одежды, замучила, каждый раз мне вслед умоляя долго не ходить, далеко не удаляться, к воде близко не подходить.

Кабан освободился ото льда, теперь в него через Булак входят воды Волги, он наполнился, поднялся, как будто стал более мощным. По его берегам начала пробиваться на поверхность живая молодая трава. Смолистые почки, усыпав старые тополя, день ото дня всё больше набухают – похоже, что скоро покажутся на них кончики маленьких листочков. А потом, в какой-то момент на всём этом, как вспышка, заколышется яркая зелень!.. Вот так приходят вёсны – несмотря ни на что!.. Только моя весна почему-то не спешит. «Его» нет и не видно, и вестей нет. Моя душа, как это готовое выйти из берегов озеро, наполнена тоской, болью, печалью. Уже прошло два месяца с тех пор, как мы расстались. Очень быстро всё оборвалось – просто диву даёшься!..

Он, мягко придерживая за талию, посадил меня на извозчика, пообещав: «Через пару дней проведаю, душа моя», и с тех пор, как говорят: луна видела, солнце забрало, для меня он исчез. И всё же я не теряю надежды. Мы, конечно, увидимся, не можем не увидеться, если суждено. Только когда и где?! – Лишь в этом ведь всё дело. Как только выхожу на улицу, во мне просыпается эта надежда. Чудится мне, будто бы он приходит на берег озера, прохаживается, ожидая меня. Спешно выхожу из дома, оглядываясь, прохожу до начала улицы один раз, другой раз, затем останавливаюсь на перекрёстке, как ребёнок, отставший от друзей, тихо стою. Однако на ту сторону, где веселится народ в «Болгаре» и в «Амуре»[52], мне идти не хочется, – стесняюсь и, честно говоря, стыдно: Разве девичье это дело разыскивать парня?! Печаль задавила меня, но, видно, надо терпеть, надо быть выдержанной, надо не выпускать из рук надежду… Единственный человек, который понимал моё состояние, – это Сабира. Ей и говорить не надо, она сама всё видит, всё знает. Она даже спросила меня пару раз: «Барышня, может, разыскать Салиха-абый?»

Но я не смогла ей сказать «Пойди найди!» – то ли стыд ли, страх ли опозориться – что-то сдерживало меня… И всё же Сабира, выходя в город, кое-какие новости мне приносила… Например, театр (т. е. зимний сезон) закрыли, большинство артистов отправилось на фронт, а одну группу почему-то отправили в Самару. Эти «как бы новости» с одной стороны меня немного успокаивали, а с другой стороны заставляли тревожиться. Раз так, думала я, Салих один в городе не останется, и он с другими артистами куда-нибудь поехал. Только уж хорошо бы, из него солдата не делали! – это меня беспокоит, очень беспокоит. Война ведь страшная вещь – Боже сохрани! Лишь бы ему в руки ружьё не дали – разве его руки созданы для ружья! Короче, я живу надеждой. Время такое – человек сегодня здесь, а завтра – неизвестно где. Пусть проходят дни, месяцы, я буду его ждать. Моё дело – ожидание, вера, переживания – это девичье дело!

В начале июня к нам из Симбирска приехал Касым-абый, папин младший брат. Последние два года он не приезжал – времена наступили сложные, путешествия стали проблемой. Поэтому неожиданное появление дорогого брата для всех нас, особенно для папы, стало большой радостью. В дом как будто праздник пришёл, стол стоял всё время накрытый, а расспросам и разговорам не было конца.

Касым-абый с особым удивлением разглядывал меня:

– Гуляндам, да ты настоящей невестой стала. Хай-хай-хай!.. Полностью превратилась в красивую барышню… Лишь бы не сглазить! – говорил он, качая головой…

За ним и я удивлялась: оказывается, два года для взросления девушки – это очень много… И в то же время мне было как-то неловко и стыдно… Дядя, похоже, говорит, что-то подразумевая про себя… один раз он спросил у мамы:

– Сколько же лет Гуляндам?

– В апреле исполнилось семнадцать.

– Вот как, совершеннолетней стала, – сказал Касым-абый многозначительно.

Услышанное пробудило во мне опасение и настороженность. Что-то есть в мыслях у дяди! Это ведь чувствуется. Особенно после вечернего чая он заставлял меня много играть, а сам в это время оглядывал меня испытующим взглядом и говорил комплименты, а когда я ушла, они втроём беседовали до полуночи – все вместе, это не просто так… И впрямь, с какой целью так неожиданно появился Касым-абый?.. Или его письмом вызвали?.. Верно, у родителей много есть, о чём поговорить с родным братом… О теперешних опасных временах, о жизненных трудностях, заботы о хозяйстве – полно, о чём посоветоваться. И всё же чувствую, что речь идёт обо мне. Говорят ведь… взрослая девушка! (Боже мой, смысл этого слова ведь только я должна знать!) Уж не советуются ли, не размышляют ли они о судьбе взрослой девушки?! Разве не может быть желающих видеть, знать, рассчитывать на взрослую девушку? И против этого ничего нельзя сделать!

Короче, я потеряла покой, как птичка, заметившая опасность, и перестала находить себе место… А сегодня ещё мама сказала, что она мне завтра кое-что сообщит – и вот я хожу и жду этого. Однако дни идут за днями, папа и Касым-абый днём выходят в город, в район базара, по центральным улицам и площадям. Оказывается, Касым-абый любит при случае останавливаться и слушать уличные митинги… Возвратясь, удивлённо говорит: «Гляди-ка, и наши татарские товарищи ловко научились изо рта пламя изрыгать». По вечерам сидят с разговорами у самовара, временами освежая его, пьют чаи, но мне никто ни слова не говорит… Таким образом пролетело семь ли, десять ли дней. Касым-абый заговорил об отъезде. Я вроде успокоилась. Однако, оказывается, поспешила – однажды во время утреннего чая мама, наконец, мне сказала:

– Дочка, Касым-абый хочет нас забрать с собой.

Я, конечно, насторожилась:

– Кого?

– Тебя и меня.

– Куда, в Симбирск?

– Нет, в своё имение. Говорит, проведёте там лучшую часть лета.

Я не ответила, а мама продолжала:

– Мы с папой решили, что это разумное дело. У тебя нездоровые лёгкие, и отдых в деревне тебе будет очень полезен, дочка.

– Это верно, но разве сейчас время для этого?

– Что, думаешь, рановато?

– Нет, я так не говорю… Но ведь война идёт, не опасно ли так?

– Придётся положиться на Бога. Дядя говорит, что в наших краях сейчас спокойно. Того, что Бог не пожелает, не произойдёт, надо рискнуть, пожалуй.

– Не знаю, – сказала я, не скрывая беспокойства, – меня почему-то душа не тянет.

– Ладно, ладно, не накликивай, – сказала мама сердито. – Для тебя стараемся, тебе нужен чистый воздух, хороший уход. Ты же знаешь имение Дау-ати[53]. В такие места люди за деньги едут.

Да, знаю, очень хорошо знаю я имение Дау-ати. В удивительно красивом месте оно расположено. Примерно, в сотне шагов от дома, на самом дне оврага бьёт очень чистый, бурный источник, напротив стоит круглая гора, похожая на казан с крышкой, она вся покрыта густым кустарником. Если пройти по ходу ручья пару километров, то на этой стороне ручья начнётся густой лес, а если подняться из оврага, откроется поросшая зелёной травой долина… У подола горы густые заросли вишни, а в лесу – свербига, борщовник, орехи, а в траве под каждым листиком зреет земляника… И даже некому её толком собрать.

Это владение мой Дау-ати, мамин папа, Симбирский ахун, купил то ли у знакомого, то ли у просто уезжавшего богача. Поэтому его теперь называют имением Ахуна. Но, поскольку и сам дед, и его сыновья большую часть времени живут в городе, то хозяйственными делами никто всерьёз не занимался. Возделывали очень мало зерновых, держали немного скота, пчёл и очень много, на продажу, косили сена. В сущности, это маленькое имение служило им вместо дачи, куда они с детьми приезжали летом. Дау-ати любил ухаживать за пчёлами, собирать и сушить травы и цветы… Только ради этих целебных даров Всевышнего мы туда с удовольствием ездили, можно сказать, обязательно ездили – были времена, когда мы там отдыхали. Очень я любила холодный ключ в этом отдалённом имении, поляны в цветах. В другое время я бы такой поездке радовалась. И мама права: для моего здоровья несомненно было бы полезно побывать там. Но сейчас мне не хочется выезжать из Казани.

Казань меня держит, Казань не отпускает. Как будто бы я раскаюсь в этом, вовеки буду раскаиваться!.. В душе у меня не погасла надежда – она дорога мне, хочу сохранить её!.. Однако какую причину придумать, чтобы не ехать? Нет ведь её, нет! А уж если, не говоря причину, стану по-детски упрямиться, говоря, нет, не поеду, это очень удивит и родителей, и Касыма-абый, пойдут расспросы, что да почему, и это даже возбудит подозрение в отношении меня. (Мама очень быстро почувствует, почему я не желаю ехать.) Что же делать, что делать? Очень щекотливое у меня положение, не знаю, что думать, что и говорить…

А во время вечернего чая Касым-абый сам начал об этом разговор:

– Мама тебе, Гуляндам, уже сказала, я ведь за вами приехал. В нашем имении… там ведь сейчас благодатное время, можете там прекрасно отдохнуть, да…

– Спасибо, Касым-абый, – сказала я только для того, чтобы не оставить его без ответа.

– Вот очень хорошо… Послезавтра отправимся в путь, Бог даст!

– Так скоро?

– А зачем тянуть? Я уже погостил у вас. Посмотрел Казань… И сена достаточно. Мне в имение возвращаться надо, красавица!..

– А там… в имении не опасно? Одинокое место… Зловещие слухи ходят…

– Ты даже не переживай, Гуляндам! – тут же ответил Касым-абый. – В наших краях, слава Богу, пока спокойно. От города далеко, от больших дорог в стороне, у нас и заезжих людей не бывает. А потом, ведь у нас маленькое имение, не боярское имение. А боярские давно уже разграбили… нас, слава Богу, никто не коснулся.

Я не ответила – по этому поводу ничего не знаю, ничего сказать не могу! Касым-абый поспешил окончательно развеять мои сомнения:

– Я ведь тебе, Гуляндам, самого главного не сказал, – добавил он, – твой Дау-ати, когда услышал о твоей болезни, очень встревожился и велел привезти вас. Сказал, что нашей барышне сейчас нужен чистый воздух, здоровая пища и кумыс. А людям в нашем имении поручил повязать кобылицу… Вот как тревожится о тебе твой Дау-ати, красавица!

– Да, – добавил папа, – Дау-ати любит Гуляндам больше своих детей. Не прислушаться к нему было бы большим неуважением… Вот я, думая об этом, хоть и время тревожное, не возражаю. Надо ехать, дочка, получить благословение от Дау-ати.

И как мне сказать «нет, не поеду»? Ведь Дау-ати сам велел!.. А я верю, что он обо мне тревожится и велел приехать. Верно, что у Дау-ати – старого хазрата немало внуков, но все они рядом с ним, а я в далёкой стороне, поэтому он меня любит с особой теплотой и душевностью. Когда я была маленькая, мама часто отвозила меня в Симбирск, в дом Дау-ати. И сейчас помню: Дау-ати, посадив меня на колени, щекочет меня белой бородой и что-то напевает мне на ухо, а когда ложился отдыхать, всегда брал меня в свои объятия. Говорил: «Люблю запах моего цыплёночка…» А когда я росла и стала девушкой, всегда был со мной мягок и внимателен. Я чувствовала, что он держит про себя тревогу о моей будущей судьбе. Он и сам часто говорил: «Из каждых двух молитв перед Богом, одна из них о тебе, дочка».

Вот почему, когда я услышала от Касыма-абый «Дау-ати велел», то не смогла сказать ни слова против. Точнее, совесть заставила меня не возражать. А надежду, мою надежду, я сохраню, куда бы ни отправилась… А потом, мы ведь не надолго уедем, через две-три недели вернёмся. Всё равно ведь в это время все горожане разъезжаются. Вот так я сама себя уговаривала… Только позднее я маме поставила одно условие: «Пусть и Сабира едет, если она не поедет, и я не поеду».

Мама удивилась:

– Это ещё что? Вы ведь волосами не связаны?

– А что я там буду делать одна?

– Там ведь мы есть, кто тебе ещё нужен?

– Мне подруга нужна. Без подруги я даже никуда не смогу ходить…

– Ладно, из ничего горя не делай! – успокоила меня мама, – возьмём с собой и Сабиру.

В этот же вечер, желая порадовать Сабиру, я сообщила ей самой.

– Знаю, – спокойно сказала Сабира.

– Откуда знаешь?

– Тётя мне ещё позавчера сказала.

– Ещё позавчера?! А почему мне ничего не сказала?

– Раньше твоей мамы, что ли, сказать? – строго ответила Сабира. – Тётя и так меня очень опасается.

– Опасается? Отчего?

– Чтобы я сплетен не распускала. Она ведь чувствует нашу дружбу.

– Она спрашивала что-нибудь?

– Нет, не спрашивала. Тётя ведь она хитрая. Только всё контролирует.

Понимаю уж, понимаю… Мама и мне не доверяет, и Сабиры опасается. И за отъездом в имение есть какой-то секрет, а не только ради кумыса и отдыха поехали!..

Я тяжело вздохнула.

– Вот надо уезжать, Дау-ати позвал. Хорошо ещё, что и ты едешь.

– Да, знаю.

– Ты всё знаешь… Только… – я не договорила.

– Что «только»?

– Да ладно уж!

– Нет, нет, договаривай.

Мне было очень неловко, но я всё же сказала:

– Только ты не узнала, где «он».

– Сама виновата, – воскликнула Сабира, – если бы ты дала мне волю, я бы его, знаешь ли, из-под земли достала!

– Тихо, не шуми! – сказала я, вздрогнув. – Хватит, не будем говорить об этом.

Сабира тут же обняла меня за плечи:

– Душа моя, сердце моё! Нежная моя барышня! Ты вовсе не переживай!.. Он сам тебя найдёт, через месяц, через два месяца, но всё равно найдёт и придёт!.. Скажешь тоже! Ну что ты говоришь! Но разве тебя, птичку, он сможет забыть?!

Тут у меня к горлу подступил комок – я быстро отвернулась. И только успокоившись, сказала:

– Ладно, оставим это, нам ведь надо готовиться, – и, стараясь оживиться, продолжила: – Знаешь, имение Дау-ати в таком красивом месте, прямо напротив него гора, заросли вишни, маленький ключ бьёт…

– Знаю, душа моя, знаю! – сказала Сабира с искренней радостью. – Уедем, Бог даст!.. Казань ведь не провалится сквозь землю… По крайней мере такое отрадное время лета отдохнём на берегу твоего ручья, развлечёмся и, как говорят студенты, опьянённые, вернёмся домой, только ты не переживай, душа моя, не переживай.

– Я… не переживаю…

– Вот и очень хорошо!.. Так и надо… Ну, что собираешься взять с собой?

На самом деле, а что взять-то?.. Много брать не хочется: несколько ситцевых платьев, жакет, лёгкие туфли, по-моему, вполне достаточно, чтобы прожить в имении. Во всяком случае ни одного из моих дорогих платьев не положила – мне ведь там не ходить перед теми, кто пришёл высматривать девушку. Однако Сабира велела взять одно хорошее платье:

– Не знаешь ведь, вдруг из города гости приедут, в таком случае что оденешь? – говорит.

– Ладно, раз так, – ответила я ей и положила ещё одно шёлковое платье, сшитое по моде.

Позднее мама, проверив мои вещи, вовсе не одобрив мой выбор, добавила ещё несколько дорогих платьев, а кроме того, велела вместе с моим жемчужным калфаком взять драгоценные подвески. Я спросила:

– Зачем они нужны в имении?

– А это я сама знаю, а ты слушай, что говорят, – ответила она.

И это тоже было очень удивительно! Я не знала, что и думать.

…Следующий день мы провели в сборах. Мама с утра, затопив большую печь, принялась готовить. Татарская привычка: как только начинают собираться в путь, как будто в хадж[54] отправляются: готовят невероятно много пищи. Зарезали и пожарили трёх куриц. Были ещё зажарены баранина и говядина. Очень много различных мучных изделий, несколько сковородок с маленькими пирогами… Удивительно… Только, надо сказать, что до имения мы будем добираться на лошадях. Так как имение от Волги весьма далеко – даже если отправиться на пароходе, от Симбирска всё равно надо добираться на лошадях. (Раньше мы всегда ездили через Симбирск.) Но Касым-абый говорит, что на пароход теперь надеяться нельзя, что всё заняли военные. Поэтому будет надёжнее, если, наняв лошадей, ехать на них сразу из Казани. А эта дорога займёт два дня. Возможно, мы и съедим все эти запасы.

Папа вместе с Касымом-абый всё заранее приготовленное – одежду, еду для дороги, продовольствие для использования в имении, упаковали в корзины и короба, перевязали верёвками и поставили в середину зала. Под вечер мы с Сабирой затопили баню.

Сначала помылись родители, затем зашёл Касым-абый. А после всех мы – две девушки, как следует помылись в тёплой бане. За этими заботами пролетел длинный летний день.

А в шесть утра возле наших ворот остановилась пара лошадей, запряжённых в два тарантаса. Один из них нанял папа, другой – Касым-абый… Хозяева – взрослые мужчины, папины знакомые. Когда они приехали, мы уже успели выпить утренний чай. Без лишней суеты мы, одевшись, помолились. Затем мужчины перетащили корзины и узлы, и мы устроились в тарантасы. В первый сели мама и Касым-абый, во втором расположились мы с Сабирой. (Хорошо ещё, что тарантасы были с рессорами, а в безрессорном тарантасе по булыжной дороге нас бы сильно растрясло…) Наконец, и хозяева лошадей, подобрав полы своих джилянов[55], заняли кучерские места. Папа произнёс: «В добрый час!» – и одиноко остался стоять у ворот.

Лошади тронулись, вывернули из переулка на булыжную мостовую и, оглашая берег озера цокотом копыт, помчались лёгкой рысью. Подъехали к перекрёстку на Московской, но и здесь была тишина и пустота. Обычно ранним утром открывающиеся чайханы и харчевни все были закрыты. А возле больших магазинов и складов стоит военная охрана с ружьями. Было странно видеть ранним летним утром город таким пустым, как будто бы он, затаив дыхание, ждёт чего-то.

…Мы проехали дамбу, затем, минуя Бишбалтау[56], подъехали к Устью[57]. Отсюда мы должны были переправиться на другой берег в Верхний Услон с помощью большого перевозчика «Волгарь». Здесь начнётся наше длинное путешествие вдоль Волги по противоположной, горной части. Может, у всех так, но на меня Волга имеет особо сильное воздействие. Стоит мне приблизиться к ней, мир становится как-то шире и светлее. Воображение вслед за её мощным ровным течением уносит куда-то очень далеко. Тянет, сильно тянет Волга к себе!.. Зовёт, окликает!.. Поэтому, наверное, каждый год душа зовёт поехать куда-либо вдоль Волги.

Вот так, когда слегка забывшись, я смотрела на течение любимой реки, Сабира резко ткнула меня в бок. Я даже вздрогнула.

– Барышня, глянь-ка! Посмотри назад! – торопливо заговорила она.

Я на такие её слова с удивлением оглянулась. Позади нас стояла телега с деревенскими мужчинами. Ничего особенного я не увидела.

– Ну, и что там? – говорю.

– А ты посмотри назад, на только что подъехавшую пару лошадей, на них смотри!

– Ну, и что?

– Ты что, не видишь? – разозлилась Сабира. – Там ведь один из парней – это Салих-абый!

О Боже! В один миг я лишилась и сил, и голоса, и только с трудом могла произнести:

– Не может быть!..

– Или у тебя бельмо на глаза село, больная! – бранит меня Сабира. – Он ведь это, Салих-абый, он самый, в шляпе!

Нет, бельмо не село мне на глаза, но на миг зелёный занавес возник перед глазами. И всё же я его увидела, увидела! Да, сидящий с краю в тарантасе в шляпе был Салих! Бог мой, как же ты привёл его на мой путь?!

А Сабира, глупая, хлопая в ладоши, начала подпрыгивать.

– И он нас увидел! Увидел, увидел… Вон сошёл со своего тарантаса и идёт к нам!

Я быстро отвернулась и, нагнувшись, поспешила вытереть слёзы. Сама боюсь даже пошевелиться… Он подошёл. Обратился ко мне… осторожно обратился:

– Гуляндам!.. Гуляндам… ты?!

Я обернулась к нему и… только кивнула головой – открыть рот не было сил. А он смотрит на меня, не мигая, радостно, удивлённо смотрит, и я, как заколдованная этими ярко-синими глазами, смотрю, смотрю, а слов нет, не выходят, оба как онемели. Не знаю, как долго длилось это безмолвное забытьё, но нетерпеливо ёрзающая Сабира не выдержала и громко, как очень важную вещь, произнесла:

– А мы узнали вас, Салих-абый!

Салих, как будто очнувшись, с рассеянной улыбкой ответил:

– И я вас узнал, вот как только Гуляндам оглянулась, тут же и узнал.

– А я ведь раньше увидела, а вы меня не видели?

– Я одновременно вас увидел, – сказал Салих, смутившись, затем, глядя на меня, спросил:

– Что за путешествие, куда вы едете?

– Мы едем в имение, – ответила я, придя в себя. – В имение Дау-ати.

– Это далеко?

– Говорят, далеко.

– Одни, что ли?

– Нет, с мамой… Нас Касым-абый везёт.

– Вот как? А где же они?

Я показала на тарантас, стоящий через одну телегу. Салих сам подошёл к ним и поздоровался. Мама, увидев его, расстроилась, наверное, но старалась виду не подавать. Отсюда казалось, что как будто дружески беседуют старые знакомые.

В это время с подошедшего «Волгаря» стали сходить люди. Салих снова подошёл ко мне и быстро сказал:

– Гуляндам, я несказанно рад увидеть вас, рад видеть вас здоровой, вообще рад, что я сегодня отправился в такое удачное путешествие!

Я, сияя от радости, спросила:

– А вы куда направляетесь?

– Мы в Буинск, Гуляндам!

– А кто ваши товарищи?

– Файзи и Мансур. Вы знаете их.

– Да, знаю. А зачем в Буинск?

– Кое-какие дела есть. В прошлом году я организовал там татарский и чувашский хоры… Если они не распались, мы хотели бы дать несколько концертов… Хорошо, Гуляндам, мы ещё поговорим, до Буинска нам по пути.

– Конечно, – доверчиво ответила я.

Он снова направился к своим товарищам. Передние телеги, тронувшись, начали спускаться на палубу парома. Мы тоже тронулись, за нами и другие… Мужчины спускались, придерживая коней за голову. Наконец, с грохотом поднявшись на палубу, все устроились. Теснота, кучера задевают друг друга, источается запах сена, сбруй, пота, и всё же так весело среди этих лошадей и телег. Лошади и сами, видимо, от близости друг к другу немного успокоились, играя ушами, пофыркивают, царапая дощатый пол. Или у них, увидевших вдали зелёные холмы, так приободрились сердца?! Вот пароход, как будто обращаясь к Услонским холмам, несколько раз отрывисто покричал: «Ждите…, жди…, жди!..» и разрывая бурное течение, медленно, тяжело тронулся.

И… надо же, Боже мой! Не успели мы отдалиться от берега, три парня из тарантаса Салиха заиграли «Сэфэр»[58]. У одного в руках скрипка, у другого – мандолина, а в руках Салиха – маленькая тальянка… Я впервые слышу, как он играет на гармони… И при этом они так проникновенно играют, так волнующе, о Боже мой, что невозможно, слушая, вытерпеть! Что это – колдовство, волшебство – это нечто! Да ещё при этом над нашей Волгой! Все люди на пароме замерли – и татары, и русские, и чуваши (музыка, она иногда заставляет людей неметь), только лица светлеют, а в глазах вспыхивает радостная сила. А Касым-абый не выдержал и, перелезая с телеги на телегу, перебравшись к парням, сел рядом с ними. Ему, симбирскому человеку, были особенно желанны льющиеся из скрипки, мандолины и гармони татарские мелодии. Сабира меня окончательно истерзала. Крепко стиснув мою талию, она шёпотом говорила: «Ты такая счастливая, Гуляндам!» Понимаю, что она хотела сказать, понимаю, только бы не сжимала бы она меня так сильно… Я и так готова оборваться… А парни после «Сэфэр» заиграли «Золото-серебро», «Яблони». Так мы и не заметили, как подъехали к Услону.

Благополучно покинув паром, прошли немного вдоль улицы, затем повернув, начали подниматься по крутому склону к горе Услон. Хозяева лошадей идут пешком, парни тоже сошли с тарантаса. И когда Сабира сказала мне: «Давай сойдём!», я не пошевелилась, потому что в это время Касым-абый слез с тарантаса и пошёл к парням. Они шагали в стороне от нас.

– Парни, господин Салих, пойдёмте с нами в имение! Пару дней погостите.

Это приглашение привлекло моё внимание.

Я с волнением начала думать: по своему желанию он приглашает или поговорив с мамой?.. Возможно ли такое?.. А Салих… Салих что скажет… Однако он не спешит и только, немного подумав, ответил:

– Спасибо, как… Касым-абый, спасибо!

– Господин Салих, я ведь от чистого сердца, верите ли?

– Верим, Касым-абый!

Однако кроме этого Салих не сказал ни слова… А я от переживаний не знаю, что делать: почему он не соглашается, почему не пользуется возможностью; за такой удобный повод надо ведь тысячу раз вознести благодарность!.. Он должен это сделать ради меня, ради меня!.. Встретившись на этой дороге, ни разу не сумев поговорить, ведь скоро разъедемся, это ведь… это ведь будет раскаяние на всю жизнь! Он же это понимает!.. Ладно, не слишком ли я, глупая, тороплюсь переживать?! Возможно, он ещё должен переговорить со своими товарищами, возможно, соглашаться сразу на предложение Касыма-абый не очень удобно – ведь ещё существуют такие понятия, как приличие и гордость.

Кроме того, ради осторожности, разве не должен он быть немного терпеливее?!

Вот мы и взошли на гору. Касым-абый, перед тем как перейти в свой тарантас, снова сказал парням:

– Подумайте, парни! Давайте-ка, заставим этот мир вздрогнуть, ей богу!.. У нас там очень спокойно, очень уединённо, будет потрясающе здорово!.. А в Буинск успеете, Буинск никуда не денется!

Парни, улыбаясь, кивали головами, но в ответ ничего не сказали. Как только Касым-абый отошёл, Салих подошёл к нам и стал шагать рядом. Сабира тут же спросила его:

– Ну, Салих-абый, в имение поедете?

– Да не знаю, – ответил Салих, улыбаясь.

– Почему не знаете?

– От вас ведь приглашения не было.

– Ну и ну, – сказала Сабира удивлённо, – хозяин имения сам обращается к вам, какое вам ещё приглашение нужно?

– Нам недостаточно приглашения хозяина, хотелось бы и ваше, и барышни Гуляндам мнение услышать.

Я покраснела, как кумач, а Сабира, придя в восторг, громко расхохоталась.

– Ай да Салих-абый! Оказывается, вот в чём дело… Ну скажи же сама ему, душенька! – сказала Сабира, ткнув меня под рёбра.

Вот так, когда тебя толкают и заставляют говорить, нелегко ответить, но не могу же я не ответить?! Несомненно, он должен знать одно-единственное желание, которое есть у меня на душе. Хоть и стыдясь, я, наконец, произнесла:

– К дядиному приглашению и я присоединяюсь.

Сабира тут же подхватила:

– Слышали, господин, что барышня сказала? Дескать, к дядиному приглашению и я присоединяюсь!.. А если правду сказать, барышня вашего приезда больше дяди хочет, провалиться мне на месте!

Салих, согнувшись, от души хохотал. А мне захотелось выпихнуть Сабиру из тарантаса.

– Ну, поедете? – спросила языкастая девушка.

Салих, перестав смеяться, ответил:

– Спасибо, девушки! За вами я не только в имение, но даже в Симбирск да и в Сибирь поехал бы, но… – он почему-то не договорил.

– Это что ещё за «но»?!

Салих тяжело вздохнул.

– На свете очень много «но», барышня Сабира! – Затем он, взглянув на меня, осторожно добавил: – Гуляндам, вы меня извините, я вам по этому поводу ещё скажу… А теперь мне пора возвращаться к моим товарищам, да и Малика-апа, обернувшись, посмотрела. Это ведь только начало длинной дороги…

Передняя пара лошадей уже пошла рысью. Наш кучер, тряхнув вожжами, тоже перевёл лошадей на рысь. Салих дождался своего тарантаса и на ходу запрыгнул к своим товарищам. Сабира крикнула ему вслед:

– Салих-абый, душенька, ещё поиграете?

Салих, улыбаясь, помахал ей рукой.

Я сказала ей с укором:

– Нельзя же быть такой навязчивой.

– А ты тоже, – резко ответила Сабира, – так и останешься сидеть в своём тарантасе, если будешь так кривляться… В Буинске отделятся и останутся там, вот тебе и на!

И правда!.. Нам надо поговорить, надо понять друг друга. Что он думает, что делать собирается? Вот так проедет, с края тарантаса поговорив о том о сём, и отделится, отправится своей дорогой? Нет, я не верю в это, не верю. И пусть Сабира меня напрасно не пугает!

Парни с идущего следом за нами тарантаса снова энергично заиграли. Как только Касым-абый услышал музыку, его лошади пошли медленнее. Мы тоже, покачиваясь, едем лёгкой рысью.

Сначала парни сыграли две короткие мелодии, после этого перешли к более длинным произведениям, таким как «Кудрявая ива», «Холодный ручей»… Скрипка, гармонь, мандолина… Мне хочется то ли смеяться, то ли плакать – сама не знаю. Окружающая местность, открытые поля кажутся мне то ярко-зелёными, то принимают тёмно-красный оттенок, – можно подумать, что и у них «настроение», следуя за музыкой, невольно меняется. Нет, вправду, эту музыку, вышедшую из человеческого сердца, хотя бы немного похожую на несравненные звуки природы, слышат, может быть, травы, цветы и насекомые?! Мы ведь все созданы из земли!.. Земля для всех нас милая сердцу мать!.. Мне захотелось мягко наступить маленькими ногами на спокойно дышащую землю, прижаться к её тёплой груди, потереться лицом о травы и цветы, захотелось сказать: «О, милосердная Земля, дай счастья мне, счастья!» Нет, что это?! Нельзя до такой степени околдовываться музыкой, вовсе нельзя!..

Уже солнце подходит к полудню… День становится очень жарким. У лошадей из-под шлеи появляется белая пена. При ходьбе эти создания дышат животами! И нам тоже нелегко, от долгого сидения мы начали уставать. Касым-абый говорил, что в самую жару в какой-нибудь деревне остановимся на отдых. Где уже эта деревня? А дорога длинная, то подъёмы, то спуски, но конца не видно пока…

Когда выезжали из неглубокой низины, нас обогнал тарантас Салиха. В этот момент Салих бросил мне цветок. Я поймала его, он был синий, на длинном стебле. От цветка исходил тонкий аромат. Зачем он бросил, что хотел мне этим сказать? Да ладно, просто в шутку бросил, наверное!..

Через какое-то время перед нами появилась русская деревня с белой церковью. С виду чистая, красивая деревня. Идущая впереди лошадь остановилась. Касым-абый сошёл с тарантаса и подошёл к Салиху.

– Парни, – сказал он, – мы хотим остановиться на отдых в этой деревне. А вы что думаете?

Молодые люди растерялись, и какое-то время ничего не отвечали. Только что, когда переехали Волгу, дядя так активно приглашал их в гости, а теперь, видишь ли, спрашивает, «что вы думаете». У меня сразу упало настроение. По-видимому, это мамина работа, похоже, она ему как следует уши накрутила.

Но Касым-абый, видно, и сам понял свою ошибку и, не дожидаясь ответа парней, добавил:

– А что тут думать! Заедем и дело с концом! Лошадям ведь тоже отдых нужен, так ведь, дядя?

– Верное слово, – ответил кучер Салиха, – лошадям – особенно!

– Тогда двигаемся!

– А место найдётся? – спросил Салих, скорее для того, чтобы не промолчать.

– Почему не найдётся?.. Если в один двор не вместимся, два двора займём. У меня здесь много знакомых.

…Тронулись в путь. А через некоторое время вышли от берега реки на деревенскую улицу. В русской деревне тоже большинство домов стояло только по одну сторону улицы, поэтому улица, поросшая зелёной травой, протянулась на два-три километра. Проехав довольно долго, мы попали на середину деревни. Лошади Касыма-абый, повернув к запертым воротам одного дома, остановились. За ними встали и наши, и лошади Салиха тоже.

У русских дворы, как правило, не бывают широкими. И этот двор был маловат для трёх пар лошадей. По этой причине Касым-абый, договорившись с хозяевами соседнего двора, направил туда Салиха и его друзей. А самим парням приветливо сказал:

– Только джигиты, чай пить будем вместе за одним столом. Слышали, господин Салих?..

– Слышали, – ответил Салих, не оборачиваясь.

Всё это я слушала с большим вниманием. Больше всего я боялась, что у Салиха может от чего-нибудь испортиться настроение, например, застыдится того, что как бы пристроился к нам, и они совсем от нас отделятся. Если гордость взыграет, он вполне может так поступить. Тогда возьмут и уедут… Ну нет, он так не поступит. Ведь ещё я есть, ради меня он, конечно, на всё должен закрыть глаза.

Когда тарантасы въехали во двор, нас приветливо встретила хозяйка-марджа[59]:

– Добро пожаловать, гости! – сказала она на чисто татарском языке.

Мы удивились, а хозяйка рассмеялась:

– Чему удивились? Я ведь в татарской деревне выросла. Наш отец там всю жизнь держал мельницу. Только замуж выйти за татарина не получилось, – сказала она, вздохнув. – Давайте, давайте, милости просим!

Она провела нас на открытую веранду, смотрящую в сад.

– Сюда солнце не падает, прохладно, а если захотите полежать, входите в дом. Ставни закрыты, солнце не падает, отдыхайте с удовольствием.

– Спасибо, спасибо! – поблагодарили мы.

На веранде большой стол, длинный диван, накрытый паласом, несколько чистых стульев – короче, приятное место, где можно свободно поесть и попить. Мы с Сабирой занесли наши съестные припасы. Хозяйка уже перенесла большой самовар, стоявший на столе, в сад – поставила его на землю. Принесла ведро воды, наполнила самовар. Сабира начала ей помогать – нащипала лучину, подожгла, установила трубу. Я тоже спустилась к ним. Сад оказался очень большим, протянувшись, спускался к реке. Он был сплошь яблоневым. Стволы яблонь толстые, здоровые, некоторые разрослись очень сильно. А вдоль забора – вишни, и они очень здоровые, высокие. В таком саду урожай яблок и вишен должен быть большим. Я спросила у хозяйки:

– Такой большой сад, что с плодами делаете?

– Продавали, – сказала хозяйка. – Ремесло такое у нашей деревни – яблоки, вишни выращивать… видели, наверное, здесь у каждого дома такой сад.

– А кому продавали? В город отвозили?

– Город от нас далеко, очень сложно доставить туда… Торговцы фруктами сами приезжали, весь урожай сада закупали прямо на корню. Затем они собирали, разделяя сорта, наполняли короба и отправляли к пристани…

– Это было хорошо.

– Хорошо было, но ведь такие дела теперь остановились, – вздохнула хозяйка. – И в прошлом году никто не приезжал, и нынче, говорят, не приедут. Не знаю, что делать будем.

Жалоба хозяйки понятна – в городе торговые дела прекратились.

А яблони каждый год выдают своё, до людских раздоров им дела нет. Самовар вскипел, мы с Сабирой начали в четыре руки организовывать чаепитие. Мама лежала на диване – у неё от езды в тарантасе начала болеть спина. А Касым-абый, потирая руки, всё время ходил взад-вперёд – видимо очень проголодался. Однако мама решила, чтобы сперва кучеры попили чаю, а потом мы сами спокойно попьём. Касым-абый тут же ушёл, чтобы пригласить их.

Вскоре они появились, держа свои мешки, выставили хлеб, варёные яйца и картофель. Мама велела Сабире поставить для них жареное мясо. Дяденьки с открытой веранды восхитились благодатью сада, и подсчитав, сколько он может принести выгоды, повздыхали: «В наших татарских деревнях такого богатства не встретишь», а затем аккуратно принялись за еду. Мы уже испугались, что это затянется надолго, но они не стали показывать такую невоспитанность. Выпив по пять чашек чая, они вытерли свои лица подолами рубах, помолились и снова пошли к своим лошадям. Только вот самовар пришлось долить и снова поставить кипятиться, стол тоже пришлось накрывать заново. Ведь у нас ещё есть наши приглашённые молодые люди, которым тоже надо было показать гостеприимство. Мама достала из корзин, установленных с обеих сторон, угощения и всё поставила на стол. Касым-абый, всё так же расхаживая, спросил:

– Почему они заставляют ждать? Сабира, может, сходишь посмотришь?

– Вы же их приглашали? – спокойно спросила мама.

– Приглашал, а когда кучеров ходил звать, ещё раз сказал.

– В чём же дело?

– Стесняются, что ли…

Сабира, не дожидаясь конца этого обсуждения, заявила:

– Постойте, я от имени хозяйки сама позову, – и тут же пошла.

Мама не стала её останавливать. То ли согласилась, то ли просто воздержалась – её сразу не поймёшь. Внешне она ничего не показывает.

Ведь приход Салиха к нам, его встреча со мной, едва ли были ей по нраву. Как бы спокойно она себя ни держала, в ней чувствовалась некая настороженность, как у зверька, чуящего опасность, – это я, как бы это сказать, даже не видя, чувствую. Конечно же, это меня очень бепокоило. Со двора послышался шум появления парней. Касым-абый встретил их на лестнице веранды.

– Ай-хай, джигиты, вы, оказывается, как священнослужители, любите заставлять себя ждать!..

– Тысяча извинений! – сказал Салих, поклонившись. – После дороги пыль стряхивали, по очереди мылись водой из колодца, и какое-то время ушло на это.

– Да уж знаю, для музыкантов быть аккуратными – святая обязанность!

– Ну, господа, рассаживайтесь, – сказала мама.

У молодых людей в руках были свои узелки, но мама даже не стала их развязывать, сказав:

– Продуктов и без того много, а вам пока некому будет готовить, так что берегите это.

А дядя добавил:

– Бросьте, парни, в гости не ходят со своей едой.

Молодые люди переглянулись, покраснели, и в конце концев вынуждены были поставить свои узелки на пол веранды. Они сели рядышком с одной стороны стола. Мы – дядя, мама и я устроились на диване. Сабира села разливать чай. Касым-абый, потерев руки, сказал:

– Эх, если бы возле этой курятины был ещё этот чёртов шербет! Может, спросить у хозяйки, у неё, возможно, самогон есть!

Мама, не поняв, спросила:

– А это ещё что такое?

– Самогон-то?.. Хмельное, что гнали в бане.

– Брось, разве такую гадость пьют?

– Здесь, сестричка, его очень мастерски гонят!.. Получше Николаевской водки будет, ей-богу!

– Не говори ерунды, во-первых – это грех, во-вторых – это мерзость, я такое к моему столу и близко не подпущу, – заявила мама категорическим тоном.

Молодые люди сидели тихо, не произнося ни слова. Видимо, им стало неловко, потому что лица их стали серьёзными и напряжёнными. Даже Касым-абый только покашлял.

– Я вот сейчас угощу-ка вас караванским чаем, – сказала мама.

Один из парней, Биккинин, видно, очень удивился этому и, улыбнувшись тоненькими губами, воскликнул:

– Караванский чай! Его ещё можно найти?!

– Где ж его найдёшь, это остатки старых запасов… Мы, пожилые люди, без хорошего чая не можем жить… а у вас, молодых, возможно, в нём нужды-то нет…

– И для нас ничего лучше караванского чая нет, – сказал Салих, улыбаясь.

Таким вот образом, слово за словом, разговаривая о том о сём, мы с удовольствием ели и пили. В дороге, оказывается, хочется есть. И гости наши, сначала смущаясь, а потом уже, преодолев стеснение, стали есть. Только один из них, по имени Мансур, оказался очень уж стыдливым и несмелым. Потом мама сама начала его расспрашивать:

– Чей вы сын, кто ваши родители?

Парень почему-то сначала вдруг покраснел, а потом степенно ответил.

– Так вы, оказывается, сын Махруй Музаффария, – воскликнула мама приветливо. – Знаю, очень хорошо знаю вашу маму, она же очень известная в городе учительница, очень образованная женщина! А я, глядя на вас, подумала: это хорошо воспитанный ребёнок… Яблоко от яблони недалеко падает!..

Услышав эти слова, Салих очень выразительно взглянул на меня. Я знаю, что Салих рос без отца, ребёнок, воспитанный мужем сестры. Возможно, поэтому он обратил такое внимание на последние мамины слова. При этом никакой униженности или обиды я не почувствовала в его взгляде – только лишь: «И вы слушайте» – ироническая усмешка отразилась в нём…

Да, нам пока приходится только размышлять про себя да взглядами обмениваться. Ожидая чего-то, во что-то веря, мы уходим даже от простого разговора. О Боже, когда же наш наступит час! И наступит ли он?.. В Салихе меня тревожило его слишком спокойное поведение… Внешне он ничего не давал почувствовать. Вот завершили трапезу, парни встали, поблагодарили маму, а я в стороне неподвижно стою, как столб, и жду. По крайней мере хоть одним словом или взглядом не даст ли почувствовать что-либо, но он лишь после того, как сошёл с лестницы, обернулся и один раз очень серьёзно посмотрел на меня. Как хочешь, так и понимай, что хочешь, того и жди!..

После их ухода мы с Сабирой стали убирать со стола. Мама накануне поздно легла и сегодня, устав от дороги, после чая ушла в дом спать. И мне велела отдохнуть. Касым-абый тоже ушёл, найдя себе место. И мы своё дело сделали. И чем теперь заняться? Сабира мне сказала, чтобы я легла прямо здесь на диване. Тихонько вынесла из дома подушку.

– Тётя спит, – сказала она мне тихо.

– А ты где ляжешь? – спросила я у неё.

– Я пока не лягу.

– Почему?

– Тссс! Дело есть, – сказала она таинственно. – А ты пока тут ложись.

Сказала и, осторожно спустившись с веранды, вышла во двор. А через некоторое время раздался стук щеколды на воротах. Куда ушла, зачем ушла? – Бог знает!.. Я, беспокойно насторожившись, прислушиваюсь… Прошло какое-то время. Тишина. Со двора ничего не слышно, кроме сопения и тяжких вздохов лошадей, жующих сено. Видно, я так устала, что сама не заметила, как задремала.

Ах, этот сладкий сон!.. Сад, воздух, тишина! Только вот кто-то осторожно потряс меня за плечи. Я, вздрогнув всем телом, открыла глаза, надо мной склонилась Сабира. Очень тихо сказала на ухо:

– Тебя Салих-абый ждёт!

Я мгновенно села.

– Ждёт? Где?

– В глубине сада… Иди скорей!

– Да, да… Только бы мама не почувствовала!

– Даже если почувствует, я сама придумаю какую-нибудь причину.

Я встала и принялась искать что-нибудь, чтобы прикрыть голову.

– Возьми мой платок! – сказала Сабира.

Я взяла её платок и на цыпочках спустилась с веранды. Прямо по тропинке, нагибаясь, я очень быстро пошла к центру сада. А сердце моё стучит, стучит, кажется, вот-вот выскочит.

Центр сада выходил к берегу реки. Это уединённое место, куда не проникнет ничей взгляд! Когда я подходила, Салих уже тихо стоял под рябиной, растущей у плетня.

Увидев меня, пошёл мне навстречу, протягивая обе руки. И я тоже невольно протянула к нему руки.

– Почему вы дрожите? – спросил он, как только взял мои руки.

– Нет, это только потому, что я спешила, – ответила я, не в силах унять дрожь.

– Успокойся, душа моя, – сказал он, тут же перейдя на «ты».

Так дружески сказанное простое «ты» меня и вправду как будто бы успокоило.

– У нас очень мало времени, а сказать надо многое, не знаю даже, с чего начать, – сказал он и немного помолчал. – Во-первых, хочу извиниться, дорогая. Я не сумел уберечь тебя, а в результате пришлось перенести так много мучений…

– Прошло ведь уже, – произнесла я осторожно.

– Да, прошло, тысяча благодарений! Ты здорова! Но как это всё на мне сказалось?! Я тебя потерял, я не мог тебя увидеть – ты ведь это сама понимаешь.

– Да, понимаю.

– Я так истосковался… Три месяца ведь прошло, три месяца!

Я не удержалась и, не поднимая глаз, осмелилась сказать:

– Если бы захотел, мог бы и раньше увидеть!..

– Обиду твою понимаю, душа моя, не стану оправдываться, хотя для оправдания есть серьёзные причины… только одно хочется сказать: после того как я поговорил с вашим папой – Ахметжаном-абый, все пути для меня были отрезаны, но я всё равно приходил к вашему дому. Надеялся хотя бы встретить Сабиру, узнать о вашем состоянии. Но в один из приходов, к несчастью, вместо Сабиры встретил Ахметжана-абый! Оказался в удивительно дурацком положении. После этого пришлось отказаться от походов в ваши края. Затем ждал хоть какую-нибудь весточку от вас. Временами я терзался: почему ты в крайнем случае Сабиру не пошлёшь? Как долго ты болела, душенька?

– Полтора месяца в постели.

– Полтора месяца! – повторил он. – А я ничего не знал, я полностью без вестей… Что было с тобой, дорогая?..

Салих сжал губы, затем, склонив голову, сказал:

– Прости меня, душа моя, прости! – Я ведь так ошибся, я слова твоего папы принял как твои слова. Я ведь подумал, ты сама хочешь прервать наши отношения. Вот что до сегодняшнего дня терзало и мучило меня… То есть это неправда? эти мои мысли – неправда?

Я, кивнув головой, сказала:

– Да.

Он, облегчённо вздохнув, торопливо продолжил:

– Всё же знай, душа моя, хотя я не видел тебя, меня лишили возможности тебя видеть, я ни на один день, ни на один час не забывал тебя, в мыслях, в сердце только ты, ты!.. Слышишь?

– Слышу, – ответила я шёпотом.

– Ты не забыла слова, которые я сказал тебе в «Восточном клубе»?

– Нет…

– Тогда посмотри на меня! – сказал он, мягко взяв меня за плечи. – Вот так… А теперь слушай, синеглазая!.. Пусть эта одинокая рябина будет свидетелем, на этом месте повторяю: я люблю тебя!.. Люблю, душа моя!.. Я влюблён в тебя, как Меджнун! Это правда, это истина, ты веришь мне?

Что мне сказать, как ответить?.. Я ведь жаждала услышать от него эти слова!..

– Верю, – сказала я, опустив глаза.

Он прижал мою голову к своей груди. Какое-то время мы так тихо простояли, наконец, он, успокоившись, терпеливо произнёс:

– Теперь слушай, Гуляндам! Нам скоро придётся расстаться…

– Почему? Вы не поедете в имение?

– Мы не сможем, Гуляндам, нас ждут в Буинске. Потом, приглашение вашего дяди – это только приглашение музыкантов, а мы так не хотим. Ты это должна понимать!.. Даже эта встреча – для меня неожиданное счастье. Снова ожила затухавшая было надежда, снова!.. (Прервавшись, он глубоко вздохнул.) А надежда у меня большая, святая, можно сказать; хочешь знать, какая?.. Не знаю, когда встретимся снова, хочу, чтоб ты знала!.. Я живу надеждой, что в будущем мы будем вместе… Слышишь, сердце моё? Почему не отвечаешь?..

Ответить?! Как, какими словами?! Я ещё ниже опустила голову.

– Ладно, – сказал он, немного подождав, – видно, это пустая мечта… Ты ведь даже никогда не сказала мне слова «люблю»… какая уж тут надежда?.. Всё же, всё же ты меня любишь, Гуляндам, любишь!! Здесь невозможно ошибиться!.. Так ведь? Любишь ведь?!

– Если знаешь, почему тогда спрашиваешь? – сказала я, начав обижаться.

– О Боже! – вздохнул он. – У тебя нет сил сказать это единственное слово!.. Слишком ты молодая, птичка моя, слишком молодая!..

– А ты старый, что ли?

Он на мгновение замер, а потом, придя в восторг от восхищения, начал смеяться, то и дело сгибаясь. Как обычно, он смялся весело, с удовольствием. И только вдоволь насмеявшись, начал говорить.

– Эх, Гуляндам, Гуляндам! Ну как тебя не назвать маленькой?! Но ведь из уст ребёнка иногда тоже интересные слова выходят. Да, я действительно не старый, молоденький парень, только есть одно – я сам себе хозяин, человек независимый, могу ответить и за свои дела, и за свои слова.

Например, если захочешь, я сегодня же могу, послав свата, попросить твоих родителей отдать тебя за меня замуж. Но я чувствую, что они тебя мне не отдадут. Время не подошло ещё. Кроме того, я – только лишь музыкант, у меня нет никакого другого богатства, кроме музыки. А они это не считают богатством.

– Но они ведь говорят, счастье не в богатстве!

– Правильно, говорят, умница моя! Только богатство от богатства отличается. Вот твой мягкий очаровательный голос, эти чувствительные пальчики – для меня огромное богатство, и я не хочу его терять, – сказал он со смехом, и тут же серьёзно добавил: – Всё же придётся потерпеть, сердце моё, потерпеть, тревожное время… С одной стороны – Колчак, с другой стороны – Деникин. И меня могут призвать на воинскую службу. Даже если не призовут, в Казани спокойно жить не получится. Знаете, многие наши артисты отправились на фронт, там выступают. Свобода всем дорога, друг мой, её надо как-то уберечь! Иначе, Боже сохрани…

В это время со стороны дома послышалось какое-то движение, голоса. Я испугалась, уж не мама ли вышла. И Салих, не закончив говорить, прислушался.

– Кто-то ходит, лишь бы не мама, – сказала я, обеспокоившись.

– Подожди немного, – сказал он, держа мою руку.

– Пора, душа моя!

– Очень быстро, к сожалению, – сказал он как будто сам себе, потом поспешил добавить: – Теперь мы не должны потерять друг друга, слышишь?.. Не терять и не расставаться, слышишь?

– Слышу!

– В имении вы долго будете?

– Не знаю пока. Месяц проживём, наверное…

– Долго!.. Я буду ждать. Как вернёшься, через Сабиру извести. Я живу на Мещанской улице, недалеко от голубой мечети, если спросишь дом Шихаба Ахмерова, каждый скажет… Он муж моей сестры, не забудешь?

– Нет, не забуду!

– Если мне придётся на время уехать из Казани, я оставлю у сестры тебе письмо.

Мы увидимся, Гуляндям! Только бы тебя за кого-нибудь не отдали.

– Поговори ещё!

– Нет, я просто шучу.

– Ты береги себя!

– Будь спокойна! Сама выздоравливай!

– Спасибо! Мне пора!

– Прощай, душа моя! Ну-ка, посмотри-ка на меня!

Я, приподняв голову, посмотрела на него. Он какое-то мгновение вроде колебался, а затем быстро привлёк меня к себе. И левой рукой прижав меня к своей груди, нагнувшись, поцеловал меня в губы. Я не возражала. Он во второй раз, с чувством приник ко мне долгим поцелуем.

– Хватит! – сказала я, обессилев.

– Прости! – проговорил Салих сдавленным голосом и выпустил меня из своих объятий.

У меня закружилась голова, я покачнулась, но в ту же секунду развернулась, направилась в сторону дома. Салих остался стоять, прислонившись к дереву рябины.

Когда я подбежала к дому, никто там не стоял и не ходил, даже «дежурящая» Сабира заснула, повалившись на диван. Только дяденьки-кучера передвигались по двору между лошадьми – вот их-то мы и испугались, видно.

А через час, собравшись, мы снова выехали в путь. Как и до этого, впереди Касым-абый с мамой, за ними мы, за нами пара лошадей Салиха. После передышки лошади идут лёгкой рысью. Над полями стоит ленивая, неподвижная тишина, возникающая только в долгие летние дни. Всё вокруг устало, дремлет, даже птицы не летают. Парни позади нас тоже едут тихо – и не играют, и не слышны их смех и разговоры. Так надо. И моя душа наполнилась этой тёплой тишиной. Мне хорошо, мне не нужны ни голоса, ни исполнение. Всё внутри меня – и солнце, и цветы, и музыка! Я не думаю о словах Салиха, я думаю только о его поцелуе. Потому что его поцелуй хранится на моих губах. Потому что меня впервые поцеловал юноша! Впервые!.. Это, наверное, во всю жизнь не забудется…

Вот в какой-то момент нас обогнала пара лошадей Салиха. Через какое-то время они остановились у дороги, поворачивающей налево. Наши тоже остановились. Здесь мы, оказывается, расстаёмся. Расстаёмся… Они налево, мы – прямо. Сердечко моё, успокойся, ведь не навеки же!.. Парни, сойдя с тарантаса, начали прощаться. Салих сначала простился с мамой и с Касымом-абый. Потом подошёл к нам. Сперва Сабире дал руку и только потом протянул мне. Мне так хотелось смотреть на него прямо, с тоскою, с любовью, но я побоялась, что не сдержу слёз. А он, как будто ждал чего-то, не выпускал моей руки. Лишь в последнюю минуту я услышала его шёпот: «Не забывай!»

Мы тронулись. В тот же момент молодые люди заиграли вслед нам на скрипке, гармони и мандолине «Марш лебедей». Я всем корпусом обернулась назад. Их лошади ещё не тронулись. Салих, стоя на земле и держа в руках маленькую гармонь и растягивая её, играет с таким божественным вдохновением, как будто бы он из своей груди хочет выпустить к нам белого лебедя. А я машу и машу белым носовым платком, затем… вдруг согнувшись, падаю на колени Сабире.