Мы уже неделю живём в имении. Как только приехали, мы с Сабирой обошли все окрестности. Мир здесь удивительно свободный и пустой – людей нет. Самая близкая мордовская деревня – в пяти верстах от нас. Нет и большой дороги, по которой передвигался бы народ, не пролегает рядом – такой вот уединённый спокойный уголок наше имение. Здесь только мы вшестером живём: сторож имения Ахметша-абзый, его жена Бадэрниса-апа и Касым-абый с нами, тремя женщинами. И при этом живём в двух местах: Ахметша-абзый с женой – в маленьком домике внутри изгороди, а мы в большом доме, покрытом жестяной крышей. С одной стороны, если подумать, страшновато. Что стоит лихим людям зайти и погубить нас?.. Однако об этом не думаешь и беспечно живёшь… А потом, имение охраняют две собаки, огромные, как телята. Днём они на привязи лежат под клетью. Только когда стемнеет, Ахметша-абзый освобождет их. Они чуют приближение людей за три версты, утверждает Ахметша-абзый. Их голоса наводят ужас… Кроме этого, у Касыма-абый есть ружьё. С вечера он заряжает его патронами. Хотя особой надежды на это нет, потому что, говорят, в народе теперь много распространилось настоящего оружия. Однако для нас хорошо то, что теперь наступило время коротких ночей. С одной стороны не успевает темнота спуститься, а с другой стороны уже тянется рассвет. А при дневном свете не только нечистая сила исчезает, но и всякие страшные мысли прячутся.

Мы вдвоём с Сабирой много гуляем – надо же как-то потратить этот длинный день. Даже после всяких мелких дел и дневного сна, ещё столько времени остаётся. (Здесь вообще времени очень много.)

Ахметша-абзый изготовил нам из бересты новые лукошки, и мы, повесив их на запястья, отправляемся либо в поле, либо на берег ручья. Здесь поразительно много мест, где не ступала нога человека! Выйдешь в поле, там в траве целыми семьями зреет земляника, а на кустах вдоль ручья можно горстями собирать смородину и костянику, а у подножия горы сплошняком краснеет вишня. И ведь некому собирать! Мы сначала собирали всё это с жадностью, как будто никогда не видели. Каждый день приносили полные лукошки то земляники, то смородины. Мама всё это перебирала, чистила, немного наварила варенья (сахара ведь мало), насушила, наготовила пастилы из ягод. Потом ей надоело это.

– Хватит, не носите больше, куда я это всё дену, – сказала мама.

А нам работа нужна, мы не можем не собирать. У Сабиры от смородины весь рот стал чёрным.

Вот так текли мои дни. Еды было много – слава Богу! Молоко, сметана от коров, которые едят только траву, молодая козлятина, кроме того, я выпиваю в день три-четыре бутылки кумыса. Однажды я обнаружила, что стала поправляться. Я даже испугалась: если я так растолстею, что делать буду?! А злодейка Сабира смеётся: «Замуж выйдешь, похудеешь», – говорит.

Но даже несмотря на то, что я поправилась, на душе у меня безмятежно, настроение хорошее. Я радуюсь, я наслаждаюсь. Обхожу сплошь покрытые цветами луга и поляны, игриво бегущий по камням и гальке ручей, напротив которого стоит Гора любви – прыгаю и бегаю, как козочка, то на гору, то спускаюсь к ручью, чтобы обмыть загоревшие на солнце лицо и грудь – что мне ещё надо? Но если сказать правду, то, конечно же, это беззаботное блаженство, это озорное настроение вовсе не от целебной природы. Я всё ещё не могу очнуться от встречи с Салихом, я всё ещё ношу в душе его слова; у меня ведь есть теперь известная только мне одной тайна. Он же сказал: «Мы будем вместе, душа моя!», и я живу этой надеждой, а надежда – это ведь крыло, белое крыло!.. Вот это меня и вдохновляет, и ободряет! Ясное, очень ясное пока надо мной небо!

После того как мы прожили в имении около недели, Касым-абый отправился в Симбирск, чтобы привезти жену и детей. Мы же попросили его вернуться поскорее. Как на грех, в день его отъезда с вечера, охватив весь свет вокруг, с таким грохотом, как будто ломаются горы, на нас обрушился ураганный ливень. Молнии всю ночь беспрерывно освещали все окна дома, с треском разрушая непроглядную тьму ночи, а дождь с рёвом и воем ходил кругами и лил, не прекращаясь. Мы подумали, что идёт ураган. Нам стало так страшно – не знали, куда скрыться, что делать. Казалось, что от очередной молнии дом вспыхнет, клянусь Богом! Мы вдвоём с Сабирой, обнявшись, сидели на полу в углу дома и читали, путая и ошибаясь, все молитвы, которые знали. В этот момент Сабира, дура, ещё хихикала. Спрашиваю её:

– Почему смеёшься?

– Ты не слышала, что ли, у Хозур Ильяса в телеге сломалась ось, – отвечает, идиотка!

Даже не раскаивается хотя бы! Только мама не показывает своего страха, лишь беспрерывно ходит, тихо молясь, проверяя двери и трубы и опуская занавеси. В эту ночь нам не удалось сомкнуть глаз. А на рассвете ураган затих, через некоторое время и дождь прекратился. Удивительно светлый, мягкий, в запахе влаги сияя и резвясь, родился новый день. Мы наперегонки выбежали во двор. Чёрные водопады, как бешеные, пенясь, всё ещё мчались вниз. Посреди двора стоял, закатав штанины выше колен, с железной лопатой в руках Ахметша-абзый и удивлённо посматривал вокруг:

– Ну и показали нам Божью мудрость! – качал он головой. – Хорошо ещё животных не коснулось, только вон крыша бани вздыбилась да ещё посреди двора телега опрокинулась, и всё содержимое бидонов вылилось, – сказал он.

А нам интересно, нам мало этого, если бы из бани всё вылилось, было бы ещё интереснее. Через четыре дня Касым-абый привёз жену и детей. Вслед за ними подъехали на другой лошади дама и молодой человек. Мама этих двух гостей встретила с особой радостью.

– Ай, дорогие гости, вот спасибо, как хорошо сделали, – воскликнула мама, обходя их со всех сторон.

По правде говоря, это были не совсем простые гости: внешний облик, одежда Сары-апа были типичными для жён богатых чиновников; сама она хорошего телосложения, здоровая, с полным круглым лицом и белоснежной полной шеей, волосы свои уложила так, как это делают русские женщины: высоко забрав и укрепив на макушке. На ней был сшитый из белого льна свободный летний джилян, в руках солнцезащитный японский зонтик с бамбуковой ручкой. Во всей её внешности не видно было ничего татарского. Даже разговаривала она, как русские женщины, выучившие татарский. С мамой они были знакомы с девических лет, и я видела её не впервые. Молодой человек – единственный сын Сары-апа, по имени Газиз, они произносят его «Азиз»… Он совсем не похож на свою мать – длинный, худой, лицо смуглое и очень чёрные глаза. Одет он тоже по-европейски: на нём чёрная накидка на латунных застёжках, на голове белая панама, а под накидкой виднеется очень хорошая тройка… Он уже закончил коммерческое училище и должен быть постарше Салиха.

Вот так. С появлением детей и с приездом дорогих гостей наша тихая жизнь в имении оживилась. Суета и шум уменьшились, а хлопот по приготовлению пищи прибавилось. Однако никто не жаловался, наоборот, все радостные, воодушевлённые, смех и разговоры ни на минуту не прекращаются.

Сара-апа почему-то ко мне очень внимательна. Смотрит на меня только с улыбкой, через слово говорит «моя любимая». Иногда, к моему удивлению, вставляет по-русски: «Однако, какая же ты прелесть, Гулечка моя!», вгоняя меня в краску.

А сын ведёт себя совершенно иначе. Очень немногословный, особого внимания на меня не обращает, смотреть – смотрит, однако специальными «ухаживаниями» на нервы мне не действует. Либо он очень воспитанный, либо чересчур несмелый – этого я ещё не поняла. Во всяком случае, безобидный парень.

При этом мы везде водим его с собой, поскольку молодой человек – наш гость. У двух давнишних подруг разговорам не видно конца, они уединяются и беспрерывно о чём-то говорят и говорят. Время от времени они зовут Касыма-абый. А нас только прогоняют, говоря: «Идите, красивые места показывайте Газизу». И мы втроём то в поле, то на берег ручья направляемся. При этом и Сабира, и я, по приобретённой здесь привычке, невольно смотрим в землю, разыскивая ягоды, а Газиз, нагруженный бутылками с кумысом, молча идёт за нами. Если мы не обратимся к нему, он и рта не откроет. Так же нельзя. Надо же беседовать с гостем, но я сама почему-то не нахожу слов. Чувствуя это, Сабира старается уделить ему внимание. Вот, например, взяла и спросила:

– Господин Газиз, а вы кто?

Бедный парень растерялся:

– Не понял, барышня!

– Что вы за человек, говорю?

Юноша пожал плечами:

– Не знаю.

– Как это вы не знаете?.. Ну вы же не комиссар, это сразу видно. И на артиста не похожи. Из купцов, что ли?

– Я служу в банке.

– Значит, у вас много денег.

– Деньги казённые, барышня.

– Разве? Как жалко!

Я уже, опасаясь, что глупые разговоры Сабиры могут с ума свести молодого человека, сама тоже спросила:

– А разве банки работают?

– Пока деньги есть, банк не может не работать, барышня!

– Разве их не закрыли?

– Это частные банки закрыли.

– Вот как! Вы уж извините нас за нашу неграмотность, господин Газиз.

– Что вы, Боже упаси! – почти по-русски ответил Газиз, вставив одно только татарское слово «вы».

– Ну-ка, дайте-ка руку, – обратилась к нему Сабира. – Давайте, давайте, не бойтесь, не укушу! – и добавила по-русски, передразнивая его, – упаси!

Парень несмело протянул руку, и Сабира наполнила его горсть ягодами.

– Кушайте, специально для вас собрала самые спелые. А то ещё уедете, не попробовав ягод с наших полян.

– Спасибо, барышня, спасибо, – ответил молодой человек, поклонившись.

А в другой раз, когда были на прогулке, злодейка Сабира спрашивает у него:

– A вам нравится наша барышня Гуляндам?

Мне стало так неудобно, я не стерпела и стала лупить её по спине.

Газиз очень покраснел и какое-то время стоял, не зная что сказать. Затем, глядя вниз, произнёс:

– Я ведь барышню Гуляндам давно знаю.

А Сабира тут же:

– Вот, слышишь, господин Газиз говорит: знает тебя. И вы её видели?

– Да, видел!

– Вот, слышишь, говорит, видел.

– А я не знаю, не знаю и не видела! – внезапно отрезала я.

– Наверное, забыли, – сказал молодой человек задумчиво.

– Возможно.

– Вы тогда были ещё маленькой девочкой.

– Когда же это было?

– Ну… около трёх лет назад. Я приехал в Казань и зашёл к вам, чтобы повидаться с тётушкой Маликой. И когда мы сидели и беседовали, вы вернулись из школы. Тётушка Малика сказала: «Вот моя дочка Гуляндам». Я встал и поклонился, а вы сделали мне реверанс, но тут же убежали.

И тут мне вдруг вспомнилось: да, когда-то я видела у нас в доме сухощавого юношу в студенческой форме. Потом мама его хвалила: «Очень воспитанный юноша». Мне было удивительно, как это я его забыла, не узнала при встрече. Ведь говорят же: «Если глаза души не видят, то глаза на лбу – это просто ямки от веток». Похоже, так оно и есть… Теперь, хотя я и вспомнила, уже неудобно говорить, что, мол, узнала. Это было бы признание своей полной невнимательности. Поэтому я, стесняясь, ответила:

– Наверное, так оно и было. Но вы меня извините, у меня это вышло из памяти.

– Не беда, – ответил молодой человек спокойно.

А через три дня они уехали. Все три дня мама с Сарой-апа о чём-то говорили, но, видимо, не всё обговорили, потому что мама, когда провожала их, много раз обеспокоенно повторяла:

– Надо бы побыть ещё, очень уж быстро уезжаете.

И Сара-апа печально отвечала:

– Ах, душа моя, Малика, с удовольствием бы остались, но ведь нельзя. Комиссар моего Азиза отпустил только на три дня. Что сделаешь, времена такие, времена!

– Пусть уж Всевышний поможет поскорее увидеться. Как только пути приведут тебя в Казань, прямо к нам приходи!

– Спасибо, тётушка, – ответил Газиз, склонив голову.

Перед тем как сесть в тарантас, Сара-апа подозвала меня:

– Подойди-ка, красавица моя! – и по-матерински прижав мою голову к своей полной груди, погладила мою спину. А не отрывающему взгляда от меня, как будто что-то ожидавшему, её сыну, я сама протянула руку (согласно правилам приличия); он, весьма обрадованный этим, обходительно пожал кончики моих пальцев.

Когда уезжают гости, как обычно, становится грустно. Вокруг возникает пустота, на душе печально… Но для меня это не была обычная грусть. Какое-то неизвестное беспокойство; они уехали, оставив в моём сердце семена тревоги. Зачем они, с какой целью приехали и уехали? – это меня то и дело непроизвольно озадачивало.

А через пять-шесть дней мне вдруг захотелось срочно отсюда уехать. Всё вокруг – и само это преспокойное имение, и окружающие красивые поля и луга, и цветы, и ягоды, которые невозможно собрать, – всё стало отвратительным. Ей Богу, будто бы живёшь, брошенный на каком-то острове посреди ревущего океана. Вспомнились слова Салиха: «Мир удивительно быстро меняется!» Разве не меняется? В городах, деревнях происходит что-то. Люди ждут чего-то. Разве есть кто-то, кого эти изменения не коснутся? Возможно, Салиха уже коснулись, возможно, и меня коснутся… Душа неспокойна, душа рвётся, душа что-то чувствует!.. Нет, больше здесь оставаться нельзя, уезжать, уезжать, быстрей уезжать! Понятно, что я начала сильно уговаривать маму. Каждый день я говорила об отъезде… Мама удивлялась: что с тобой случилось? «Ничего не случилось, – говорю, – хочу вернуться – вот и всё! А тут ещё Касым-абый рта не даёт раскрыть, и дети повторяют: «Не уедете!» да «Не уедете!», и липнут к подолу. Однако и мама скоро пришла к мысли, что надо уезжать. Мы пробыли полных три недели. А в Казани одинокий дом, одинокий папа, и я не хочу оставаться, нет смысла дольше находиться здесь.

В последний раз мы с Сабирой поднялись на крутую гору. Мы молча смотрели на луга и поля, теряющиеся в синеватом тумане, на зелёные долины, покатые холмы, на чернеющие леса, закрывающие горизонты, на сверкающие купола церквей далёких деревень.

А внизу, за ручьём, наше имение – отсюда кажется маленьким и грустным… Вот мы уедем, потом Касым-абый, погрузив детей, вернётся к себе. Имение останется вовсе без людей. А как много красоты вокруг него! Незатоптанной красоты! Суждено ли будет снова приехать к тебе, милое имение, сердце моё?.. Или ты тоже вскоре исчезнешь?

…Пока дети не проснулись, встав вместе с летним солнцем, мы покинули имение. В этот раз нас отвозил Ахметша-абзый на паре лошадей. Когда сопровождает наш человек, и на душе как-то спокойнее, и дорога веселее… С наступлением дневной жары мы, чтобы дать отдых лошадям, остановились под защитой какого-то леса, да и сами, перекусив, немного прилегли на зелёной траве. А перед наступлением темноты, доехав до какой-то татарской деревни, остановились на ночлег у свояка Ахметши-абзый. Нам приготовили пищу и хорошенько накормили. К середине следующего дня мы вернулись в нашу Казань.

Это был конец июля. В городе жарко, душно – после имения можно умереть, задохнувшись! И всё же свой город, свой дом ближе душе… И папа жил благополучно. Кругом всё спокойно, но появились трудности с продовольствием, и на улицах стало много военных.

А у меня своя забота – где же Салих, он ведь не знает, что я вернулась, как бы известить его! Он ведь говорил: если понадоблюсь, отправь Сабиру в дом мужа старшей сестры; однако посылать её без причины как-то неудобно… Придётся немного потерпеть.

Однако… причина не заставила себя ждать. (Да ещё какая причина…) Когда после нашего возвращения прошло то ли три, то ли четыре дня, мама позвала меня к себе в спальню. Папы дома не было. Пригласила сесть. Я подумала: «Это что за разговор предстоит, если его надо вести, сидя?», и уселась на большой сундук. И мама села рядом. После некоторого молчания, глядя на меня, она начала свою речь:

– Дочка, мне нужно сказать тебе что-то очень важное, слушай хорошенько. На самом деле я должна была сказать тебе об этом ещё в имении, но потом решила, что нужно вернуться домой и с папой посоветоваться. Ну, видно, это Богом предназначено, тебя, дочка, просят в одно очень хорошее место.

Хотя я с первых слов поняла, что мне предстоит услышать, я всем телом невольно вздрогнула, у меня остановилось дыхание. И всё же, сделав усилие над собой, спросила, как будто не поняла, о чём речь:

– Как… просят? Это о чём речь?

– Ты ведь уже не дитя, – продолжила мама терпеливо, – и что такое «просят девушку», сама прекрасно понимаешь. Тебя просят за сына Сары-апа – Газиза.

– Подожди, мама… я всё же не понимаю… для чего просят, почему, с какой целью?

– О Боже! Не будь ребёнком, Гуляндам! Тебя просят замуж за господина Газиза, вот что!

Я вскочила со своего места.

– Это невозможное дело, мама!

– Подожди, успокойся! – сказала мама, удерживая меня за руку. – Почему это невозможное дело?.. Каждая девочка, когда вырастает, выходит замуж. Это предстоит каждой из нас… И тебе пора!

– Нет, нет, не пора!..

– Это уж я – твоя мама, лучше знаю. Слава Богу, семнадцать тебе исполнилось.

– Всё равно я не хочу, не хочу…

– Постой, не бесись-ка! – сказала мама, вдруг рассердившись. – Слушай хорошенько! В таком деле нельзя действовать так, будто тебя ужалила пчела. Надо всё делать с умом… Без нашего согласия, без нашего благословения ты и шагу не имеешь права сделать – ты это знаешь?.. Заботиться о твоём будущем – наша обязанность, она возложена на нас самим Богом. А мы считаем, что Газиз Акбирдин – для тебя самый достойный человек. Сама видела, господин Газиз образованный, в полном смысле этого слова, интеллигент. Хорошо воспитанный, нравственный, выдержанный человек. Сын успешных родителей… Сам служит в хорошем месте… Ноги-руки целы… Что ещё надо?

Однако у меня не хватило терпения дослушать маму. Мне стало страшно. Как будто бы мне на голову набросили шёлковую сеть и куда-то меня волокут и, чтобы не запутаться в ней, нужно избавиться от неё. Я вырвала свою руку из маминых рук и, сказав:

– Нет, нет, даже слышать не хочу, даже слышать! – бросилась вон из комнаты.

– Гуляндам! – крикнула мне мама вслед.

Вот когда это началось. Это не игра, это опасно, это очень опасно!.. Теперь каждый день будут только об этом говорить… Наставления, нравоучения, жалобы, запугивания, слёзы… Особенно меня пугает разговор с папой – он не станет много говорить, но даже его осуждающий взгляд будет безжалостным… О Боже, дай мне силы, не оставь без своей помощи! Как-то очень неожиданно свалилось это на мою голову, лишив моё мышление ясности. Между тем… я же эту ситуацию давно должна была предчувствовать, и не только предчувствовать, но и ожидать!.. (Даже Салих сказал ведь, пусть в шутку: как бы тебя за кого-нибудь не выдали!) Ясно, что всё это должно было начаться с приездом Касыма-абый, первую весть, без сомнения, он принёс – ведь эти бесконечные разговоры с родителями уже тогда пробудили во мне беспокойство и подозрения. А наша поездка в имение? Видишь ли, мне отдых нужен! Ладно, пусть так. Но разве не было основной причиной показать меня симбирскому парню? А специальный визит Сары-апа с сыном – это ведь даже слепому должно было открыть глаза. А я?.. Надо же быть таким простодушным ребёнком да ещё при том, что я чувствовала что-то!..

Салих, сердце моё, вот и наступил наш час испытаний. Вся моя надежда, вера, только в тебе одном!.. С тем, что ты скажешь, теперь связана вся моя судьба… Как ты сам говорил, я сегодня же пошлю к тебе Сабиру – нам необходимо как-то встретиться и поговорить. Я очень нуждаюсь в твоих словах, в твоих руках, мой дорогой!..

Однако… хотя я в душе так обратилась к Салиху, я решила воздержаться от того, чтобы сегодня же отправить Сабиру. Потому что мама, без сомнения, это почувствует и никуда Сабиру не отпустит. Нам тоже уже пора быть похитрее и поумнее. За один день ничего не случится. А завтра Сабира куда-нибудь пойдёт и в этот момент быстро забежит к нему и сообщит… Так я решила. По-своему постаралась быть осторожнее.

А вечером, когда Сабира поднялась ко мне, чтобы позвать меня к чаю, я сказала ей:

– К чаю не спущусь. Маме скажи, мол, у барышни голова разболелась. Пусть меня не беспокоят… А теперь, душенька Сабира, мне нужно сказать тебе кое-что, слушай внимательно. Завтра, когда пойдёшь по какому-нибудь поручению, первым делом зайди к Салиху-абый. Он живёт недалеко от голубой мечети, в доме Шихаба Ахмерова. Если спросишь – тебе покажут. Вызови Салиха и скажи: «Барышня сегодня же хочет вас видеть, откладывать нельзя, место и время встречи скажите мне». Поняла?

– Как уж не понять!

– Пожалуйста, пусть только мама ничего не почувствует!.. Ты же моё положение знаешь, Сабира?

Вдруг глаза мои наполнились слезами, и я закрыла лицо руками. Сабира погладила мою голову и постаралась меня утешить:

– Знаю, душа моя, всё знаю. Всё, что сказала, исполню гладко, ни один чёрт не почувствует!..

Мне так хотелось высказать ей свою бесконечную благодарность, но слёзы не позволили мне это сделать… После Сабиры ко мне никто не заходил. Мама, видимо, подумала, пусть у девочки улягутся, успокоятся её растрёпанные чувства. Завтра снова скажут повременить, снова дадут время успокоиться – вот так, каждый день, разговаривая, потихоньку будут надеяться меня убедить. Ах, как тяжело, очень тяжело противиться такому виду давления!..

Что только я не передумала за эту ночь!.. Ни на минуту перед моими глазами не исчезал Салих… почти сошла с ума. Однако как много бы я ни думала, моё будущее мне было не ясно… Что же ждёт меня?.. Ещё будет новый день, ещё предстоит услышать его. Боже, дай мне терпения!..

Конечно же, я думала и о симбирском парне. Зла я на него вроде не держу, но и удивление моё велико. Сам ведь он мне ничего не дал почувствовать. Неужели всё дело он хотел сделать через мам, этот «очень воспитанный», «очень умный», очень хвалёный парень?..

Удивительно, удивительно!.. Вы что думаете, что я ручная кукла?.. Ошибаетесь, господин Газиз, ошибаетесь!..

Когда я заснула, не знаю, в какой-то момент открываю глаза, а напротив стоит Сабира. Глаза блестят, рот у девочки до ушей!

– Неужели сходила? – спросила я, быстро вскочив с постели.

Сабира шлёпнулась на край кровати и, обняв меня за плечи, склонилась к моему лицу.

– Сходила ведь, бабочка моя, – быстрым шёпотом ответила она, – тебе целую гору приветов принесла.

– Когда ты успела?

– Уж успела… Как только встала, тётушка меня тут же отправила на базар за углём. Я воспользовалась этой возможностью и быстро нашла его самого, твоего Салиха-абый, душа моя!

– Ну и что? Что он тебе сказал?

– Очень обрадовался… подробно начал было расспрашивать, но я ответила, что нет времени, очень спешу и спросила, что передать барышне.

– А ты сказала ему, зачем пришла?

– Ну, а как не сказать?

– Ну и что?

– Салих-абый немного подумал и велел передать барышне, чтобы к четырём часам пришла к садику Медного деда[60], сказал, будет там ждать. И ещё повторил, чтобы обязательно пришла.

– Спасибо тебе, Сабира, душа моя, тысячу раз спасибо! – сказала я, готовая расплакаться от радости. – Вовек не забуду твою доброту!

– Вот ещё… доброта!.. Мне и самой интересно помогать влюблённым.

– Интересно, говоришь?

– Шучу, барышня! – поспешила Сабира успокоить меня. – Пусть вам сам Бог поможет. Только бы тётушка не почувствовала. Пойду-ка, а то от неё сегодня и так уже дым идёт…

Когда я осталась одна, то начала размышлять лёжа под тонким одеялом. Мысли мои теперь были сосредоточены на очень простой вещи: скажем, почему он просил меня прийти к Медному деду? От нас ведь довольно далеко этот сад. Видно, решил, что это более уединённое, более спокойное место. Правильно, сюда, в это место, где живут богатые русские, по пятницам любят приходить с нашей нижней стороны татарские девушки. А сегодня ведь не пятница, сегодня только четверг вроде. То есть там не будет прогуливающихся группами наших девушек… А время Салих выбрал правильно. После обеда папа обычно любит отдохнуть, и мама, устав от кухонных дел, уходит на час полежать в своей комнате. А у меня это обычное время прогулок. Только сегодня надо дождаться этого времени!

Сейчас меня больше всего беспокоит – это как бы мама не начала снова вести свой разговор. Если начнёт, это сильно осложнит мою ситуацию. Я, конечно же, начну возражать, разговор сам по себе перейдёт в спор, и у обеих, без сомнения, испортится настроение. И мама, возможно, не выпустит меня на прогулку.

И чтобы не вышел такой разговор, надо придумать какую-нибудь хитрость. Лучше всего найти какое-нибудь дело, если заниматься делом, то и мама вынуждена будет сдерживаться.

Размышляя об этом, я быстренько встала с постели и, накинув сатиновый халатик, спустилась вниз. Мама, увидев меня, мягко спросила:

– Ну, дочка, как ты себя чувствуешь, голова не болит больше?

На это надо ответить подумавши. Во всяком случае больной прикидываться не стоит.

– Жаловаться как будто не на что, – ответила я с грустью, – голова побаливает немного, но это пройдёт.

– Пусть уж пройдёт, сейчас не время болеть, – сказала мама.

Я, взяв мыло и полотенце, вышла умываться в сад. Посреди сада у нас есть беседка. В тёплые ясные дни мы там едим. Вот и сегодня они там пили чай – на столе стоит самовар и неубранные чашки.

Позвав Сабиру, вышедшую во двор, я тихонько сказала ей:

– Ты работу найди-ка, работу!..

– Какую работу?

– Любая сойдёт, мне сегодня работа нужна.

Сабира, понятливая девочка, тут же поняла, что за «работа».

– За стирку возьмёмся!

Опять стирка!.. Ну ладно, для женщин и девушек самая лучшая отговорка – это приняться за стирку.

– Только уж очень много белья не выноси, – сказала я ей.

Сабира тут же начала действовать: наполнила водой стоящий во дворе бак, разожгла под ним огонь, а затем, войдя в дом, начала говорить маме:

– Со вчерашнего дня у меня на эти вещи руки чешутся, выстираю-ка я их! – и, разговаривая таким образом, начала собирать грязные полотенца, салфетки, полотенца для посуды.

Не успела мама произнести: «Что это ты вспомнила об этом?» – как я быстро вставила своё слово:

– Очень хорошо, и у меня есть что постирать.

Так мы, не ожидая маминого согласия, вынесли своё бельё во двор и, поставив вдоль изгороди корыта, принялись за дело. Белья было немного, но поскольку мы начали поздно, стирали неспеша, работа растянулась на пару часов. Затем выстиранные вещи прополоскали, спустившись к Кабану, и на растянутой в саду верёвке развесили их сушиться. Тут и время обеда подошло, и мамина еда подоспела. Мы, «уставшие от работы» две девушки, поели на кухне.

Прибрав посуду, я поднялась к себе. А через некоторое время в доме наступил покой, и наши, видно, легли отдыхать. На часах было половина третьего… Оказывается, осталось не так много времени… Какая-то напряжённость начала овладевать мною. И сердце начало время от времени вздрагивать. Видно, так уходит моё спокойствие.

Какое-то время я посидела, рассчитывая, что это пройдёт, а затем встала и начала неторопливо собираться. Сначала как следует протёрла руки одеколоном. Затем одела серебристое платье и короткую чёрную жилетку, на ноги – чёрные туфли на высоких каблуках… А что надеть на голову?.. Если эту широкополую шляпу надеть? – Нет, сегодня это не подойдёт… Чтобы можно было прикрыть лицо, накинула лёгкий чёрный кружевной шарф. Готово, как будто всё продумала… Перед уходом встала перед зеркалом. Оказывается, я повзрослевшая (или ещё не повзрослевшая?) красивая девушка. Мне уже пора самой решать свою судьбу. Итак, доверяюсь Богу!

Когда спускалась, встретила маму. (И когда только она встать успела!)

– Куда это вырядилась? – спросила она.

– Прогуляюсь, – ответила я, не останавливаясь, но при этом успела заметить её оценивающий взгляд…

– Долго не ходи! – сказала она мне вслед. (Мамины слова нас всегда связывают – как-будто мы навеки на привязи…)

На перекрёстке у Сенного базара мне пришлось подождать трамвая. Интервалы между ними довольно большие, и времени осталось мало… А он там уже ждёт, наверное.

На этот раз старенький трамвай не заставил себя долго ждать. Я села у открытого окна. Еду и наблюдаю улицу, людей. Внутри меня какая-то странная пустота и покой. Даже не думаю, куда и зачем еду. Как бы полностью доверилась судьбе…

Сошла с трамвая на Грузинском перекрёстке, по улице прошла мимо памятника Державину, исполненному в том стиле, в каком изображали древних поэтов, и вошла в садик. На его аллеях никого не было видно. Только на скамье у старого дуба мне бросился в глаза какой-то военный, сидевший опершись на свои колени, но я, стараясь не смотреть на него, собралась пройти мимо.

И тут раздался возглас:

– Ах, барышня, барышня, уже и узнавать перестали!

Я, вздрогнув, оглянулась назад, передо мной стоял Салих!.. В кожаных сапогах с длинными голенищами, в гимнастёрке и в фуражке! Салих в военной форме!.. Внутри меня мгновенно что-то оборвалось… А он смеётся.

– Я нарочно не вставал с места, думал, узнаешь или нет.

– Да как узнать?!. Мне в голову не приходило увидеть тебя в военной форме.

– Или мне не идёт военная форма? – спросил он, перестав смеяться.

Я повнимательнее оглядела его внешность. Нельзя сказать, что не идёт, наоборот, всё сидит очень аккуратно. Разве благородному человеку это не пойдёт?.. Но мне не хотелось говорить «идёт», и я сказала «не знаю». В голове у меня были совсем другие мысли.

– Когда хоть тебя призвали? – спросила я, не скрывая беспокойства.

– Я, душа моя, не дожидался, когда вызовут, сам пошёл.

– Сам? Удивительно!.. Ты же музыкант, какое ты имеешь отношение к войне?

– Ах, Гуляндам! Разве война бывает без музыки?

Я не знала, что сказать. И ведь ещё смеётся при этом, Боже мой! Однако Салих, заметив моё уныние и грусть, взял мои руки и мягко произнёс:

– Давай сядем!

Мы сели тут же, под старым дубом.

– Ты не беспокойся, дорогая! Так нужно. Я ведь не один. Вон, многие артисты на фронтах. Много литераторов, поэтов в рядах Красной Армии. Свобода стоит дорого, и все должны её защищать, душа моя!

– Понимаю, – сказала я тихо.

– Ты умница! – ответил он с любовью. – Только ты не тревожься. Это долго не будет. Самое большее – один год или два пролетят, контрреволюция, несомненно, будет повержена, войны кончатся, и мы снова будем вместе – нам надо только потерпеть.

«Не тревожься! Только потерпим!..» А вот сейчас, в эту минуту все мои надежды рушатся, – он этого ещё не знает. Я полностью впав в отчаяние, не зная, что думать, что сказать, сижу, опустив голову… Сказать: «Не уходи, не бросай! – ведь это дело его совести!.. Отступится ли он?! И так вот всё кончится, оборвётся всё, оборвётся?! О Боже мой!..

Немного подождав, он снова взял мои руки в свои ладони и, заглядывая мне в лицо, сказал:

– Ты сегодня очень печальная, и хотя не говоришь, я понимаю, душенька, понимаю, мне и самому совсем нелегко. Я так тебя ждал, Гуляндам! Так боялся, что уеду, не увидев. Мне есть что тебе сказать, очень важные слова… Но сначала ты своё скажи, что происходит у тебя? Сабира не договорила, но ведь не зря же она меня разыскала. Говори, что случилось?..

Говорить… Но надо ли это сейчас? Что изменится от того, что я сейчас расскажу?.. И вообще, зачем я пришла к нему?.. Истомившись от ожидания, страстно желая встречи, надеясь, мечтая… Нет… пусть узнает!

Довольно долго помолчав, я заставила себя сказать наконец:

– Меня… собираются отдать…

Салих, быстро отстранившись, спросил:

– Отдать?! Не понимаю, душенька!..

– Ну, замуж, говорю.

– Ах, вот как! Тебя собираются отдать замуж? Наконец, понял, – сказал он, пытаясь смеяться. – Ты посмотри!.. Ну, а разве я тебе не говорил?.. Вот видишь?! Такую девушку, как ты, разве долго будут держать!

Затем, став серьёзным, спросил:

– Ну и когда они собираются это сделать?

– Этого пока не знаю.

– За кого, что за человек?

– За одного парня из Симбирска.

– Ты его видела?

Я посомневалась, но сказала:

– Да, видела.

– Где, когда?

– Они с матерью приезжали в имение.

– Вот как, оказывается, – сказал он, сильно помрачнев. – И там познакомились и договорились?..

– Разговоров не было, я ничего не знала.

– Прости, душенька!.. И когда же ты узнала?

– Мама мне об этом только вчера сказала.

– Только вчера? И что сказала твоя мама?

– Тебя… вот за этого парня просят, сказала.

– Конечно, надо выходить, сказали.

– Да, и папа, и мама очень хотят этого.

– И парень, наверное, хороший, – сказал он поспешно. – Богатый, образованный?

Я поняла, что Салих, не желая того, невольно спросил. И я ему прямо ответила:

– О богатстве не знаю… Сам закончил коммерческое училище, теперь служит в каком-то банке.

– Большую ты мне новость принесла, душенька, нежданную большую новость!..

После этого он глубоко задумался, тёмно-синие глаза стали почти чёрными. И я, не желая ему мешать, сидела и тихонько ждала.

Через какое-то время, он, наконец, меня осторожно и мягко спросил:

– Ну а ты, Гуляндам, что сама, сама что об этом думаешь?

Что я думаю? Это ведь и ему самому ясно должно быть. Или это он хочет услышать из моих уст? Однако я ему очень просто ответила:

– Вот я пришла к тебе.

Он, склонившись, поцеловал мои руки, это был знак его согласия, знак его близости ко мне.

– Очень верно поступила, дорогая, очень вовремя пришла, – сказал он взволнованно. – Оказывается, ты не забыла того, что я говорил тебе в центре парка, спасибо!.. Мы, конечно, должны быть вместе. Клятва – вера!

«Каким же образом, Боже мой?!» – подумала я. А он продолжал говорить:

– Только ты меня прости! Я сильно ошибся в своих предположениях. Хотя и сказал я тебе тогда в шутку: «Лишь бы тебя за кого-нибудь не отдали», в душе я в это не верил. «Такие сильные бои идут, – думал я, – война не кончилась, разве у людей могут быть свадебные заботы», – полагал я. Но люди нашей судьбой решили распорядиться по-иному. А мы должны это сделать по-нашему!

Он, на секунду умолкнув, некоторое время очень пристально смотрел на меня. И снова очень быстро продолжил:

– Гуляндам, дорогая, если я сегодня же пойду к вам, сам поговорю с твоими родителями или тётю с джизни пошлю к вам в качестве сватов?.. Мой джизни очень уважаемый человек… Может, они поймут и дадут согласие? Наконец, и ты своё слово открыто скажешь. Ведь твоё слово всё может решить. Разве не так? Ну, что ты думаешь?

Как бы ни были уместны слова Салиха, это не даст никакого результата. Я ему так и сказала:

– Нет, Салих, наши не согласятся. И что бы я ни сказала, я не верю, что это их убедит. А кроме того… ты ведь теперь солдат…

– Ну а ты побудешь немного солдаткой, – сказал он со смехом, но, почувствовав неуместность шутки, в качестве извинения добавил:

– Ты не обижайся, я просто к слову сказал… Ну… если серьёзно подумать, какое это имеет значение, душенька, я ведь для тебя всё тот же Салих!..

– Ты женишься и уедешь, а я… в качестве кого я останусь?!

Сказав это, я вдруг, закрыв лицо, расплакалась. Я уже давно чувствовала, что душа моя переполнилась – и, наконец, не выдержала. Он обнял меня за плечи и начал утешать:

– Успокойся, любимая, успокойся! Не надо, не проливай свои слёзы!.. Уладится, всё уладится, пташка моя!.. Только не убивайся так, не убивайся, пташка моя!..

Я постепенно успокоилась и, отвернувшись, вытерла слёзы. От выплеснувшихся слёз мне вроде стало полегче… только сидеть в объятиях Салиха мне было трудно – в саду ведь люди прогуливаются… однако Салих почувствовал это и убрал свои руки с моих плеч.

После этого он, облокотившись на колени, долго сидел задумавшись. Затем решительно сказал:

– Самое хорошее – это уехать. Слышала, душенька?

Для меня это были очень неожиданные слова.

– Куда… уехать? – спросила я растерянно.

– В Оренбург, со мной. Другого выхода у нас нет.

– Почему… в Оренбург?

– Нас туда отправляют. – Он, выпрямившись, обернулся ко мне. Лицо и взгляд его посерьёзнели. – Я не хочу уезжать, дав обещание, что вернусь, и взяв с тебя обещание, что дождёшься… Тебя постепенно согнут, сломают… Нет, не хочу я тебя оставлять… уедем вместе!..

– Это возможно?

– Конечно!.. Комиссары татарской бригады меня очень хорошо знают, если я всё объясню, они не станут возражать. Они посмотрят на это дело, как на спасение одной татарской девушки от предрассудков. Ну, что скажешь, дорогая?..

Это всё было так странно, ново и неожиданно, что я, конечно, растерялась и встревожилась. Что ответить? Быстро, не раздумывая?.. Ведь речь идёт о моей судьбе!.. Куда-то поехать, увязавшись… среди каких-то солдат… А чем всё кончится?.. Нет, я ещё подумаю, подумаю!.. Я ведь девушка… Салих это должен хорошо понимать.

Я ещё раз спросила:

– И в качестве кого я поеду… с тобой?

– Всё зависит от твоего пожелания, Гуляндам! – ответил он быстро, готовый к моему вопросу. Если хочешь, уже в Казани поженимся, нам почитают никах[61]. Если скажешь «потерпим», я и на это согласен. Ты в любом случае поедешь, как моя спутница, мой друг, помолвленная со мной девушка. Ты будешь со мной, под моим крылом, пусть душа твоя будет спокойна!

– А потом?

– А как приедем в Оренбург, пригласив моих военных друзей, справим скромную свадьбу. Мы будем счастливы, Гуляндам!

– Это только мечты, душа моя? Ты не забывай, кто ты такой!

– Тебя всё пугает то, что я солдат? – сказал он, усмехаясь. Я ведь не простой солдат, музыкант оркестра!.. Трубач!

– Ты смеёшься!

– Не смеюсь, душа моя, правду говорю. Для меня условия будут гораздо легче. Конечно, жизнь военного не удобна, трудна, будут тяжёлые моменты, но мы же всё преодолеем, умница моя!..

– Ты мужчина, тебе легко говорить!

Салих тяжело вздохнул. Видно то, что я продолжаю всё истолковывать по-своему, ему стало не нравиться. Он снова помолчал немного, затем терпеливо сказал следующее:

– Знаешь, Гуляндам, я ведь не собираюсь тебя брать с собой просто как женщину. Вот пока эту гимнастёрку и сапоги не сброшу, я могу и не жениться. Любовь умеет ждать… Но ведь речь сейчас идёт о твоей судьбе – не так ли? Тогда и цели поставим более крупные. У тебя есть музыкальный талант – вот этот талант не должен угаснуть, пропасть… Это очень важно, дорогая, понимаешь, очень важно!.. Наши комиссары говорят, что в Оренбурге для татаро-башкирской молодёжи должна открыться восточная музыкальная школа. Если откроется, меня обязательно привлекут к этому делу. Я уже про себя решил, что или поеду за тобой, или вызову тебя. Короче, душа моя, нас не только любовь, но и общие дела должны связать… Ты согласна с этим?

– Согласна, – ответила я, почему-то подумав.

– Раз так, тогда в чём дело?.. Или ты не веришь в мою любовь? Или твоя любовь погасла?

– Нет, Салих, – ответила я, как бы очнувшись. – Я ведь пришла к тебе, потому что верю тебе, любовь меня привела!..

– Ну тогда вот тебе моё чистое сердце, вот тебе моя протянутая рука, Гуляндам, скажи своё последнее слово.

Ах, если бы знали, как мне было тяжело! Душою я на всё согласна, ко всему готова. Но при этом… что-то меня пугает, держит, не пускает… Помощь мне нужна, помощь от него самого – без этого ничего не выйдет.

– Скажи, душа моя, – сказала я почти с мольбой, – что я должна сделать?..

Салих, немного подумав, ответил:

– У нас другой возможности нет: надо уйти из дома…

Он почему-то остановился, я стою, затаив дыхание, а он затем повторил:

– Понимаешь, ты, ничего не говоря родителям, должна уйти из дома.

– Убежать?.. О Боже!

– У нас нет другого выхода, – быстро заговорил Салих. – Ради нашей любви ты должна это сделать. Никто – ни Бог, ни человек – не станут винить нас. В жизни такие вещи случаются!..

Да, случаются!.. В таких случаях говорят: убежала, увязалась… Неужто мне такое суждено?! Тут же перед глазами возникли родители… Узнав, что я убежала, не сойдут ли они с ума?.. Не проклянут ли меня?.. Но, Бог свидетель, у меня нет другого выхода.

Я полюбила Салиха и только Салиха смогу любить. Я очень люблю своих родителей, но всё же… что мне делать, если нет другого выхода?!

Салих ясно понял моё состояние и молча, ничего не говоря, сидел рядом. Я знаю, он ждёт, ждёт моего последнего слова. Однако не торопит, не хочет неволить. Последнее слово – последняя черта, я вверяю ему свою судьбу, – понимает ли он это?.. Ему и самому, наверное, нелегко – очень большую ответственность берёт ведь он на себя.

Наконец, я спросила:

– А когда?

– У нас очень мало времени, Гуляндам, – ответил Салих. – В воскресенье нас отправляют, а сегодня четверг… То есть надо в течение двух дней… Самое лучшее – завтра.

– Завтра?! – сказала я, невольно вздрогнув.

– Оттягивать нельзя, оттягивание опасно. Куй железо, пока горячо. Кроме того, мы в Казани должны побыть хотя бы один день. Я очень хочу тебя представить джизни и тёте.

Завтра, завтра… Я ведь стою над последней чертой! Бог мой! Дай мне силы!..

– Ты не бойся, дорогая, будь смелой, – сказал Салих как-то мягко и спокойно. Мы чистые, мы безгрешные люди, мы сойдёмся, только проведя никах. И родители в конце концов нас простят. Они ведь не какие-нибудь тёмные, древние люди… Должны понять… Ну что, договорились?

– Хорошо! – ответила я с какой-то самой мне непонятной лёгкостью.

– Днём или вечером? – очень просто спросил он.

– Днём нельзя будет, душа моя… Вечер – самое хорошее. Когда родители лягут… У меня с собой ещё какие-то вещи будут… (Удивительно, удивительно – мы так просто и легко начали обсуждать это.)

– Много вещей не бери.

– Один узелок уж.

– Тогда так договоримся. Я тебя с девяти часов начну ждать, знаешь, где?

– С девяти не рановато ли?

– Не беда. Я приду и буду ждать тебя до десяти, до одиннадцати, если надо. До рассвета, если надо, подожду.

– А ты узнаешь меня в темноте?

– Как не узнать!.. Мне ветер поможет тебя узнать.

– А когда встретимся, куда пойдём?

– К моей тёте… Конечно, они будут знать заранее…

– Мне будет так стыдно.

– Не переживай, душа моя. Моя тётя и джизни очень знающие и понимающие люди. Они тебя как родную дочь примут… Приготовят тебе отдельную постель… Вот так… Договорились, наконец?

– Вроде договорились.

– Вот… взял, дал и сделали! – сказал он, радуясь как ребёнок. – Пусть будет в добрый час, душенька!

– В добрый час, душа моя!

Да, всё уладилось. После таких мучений… так просто!.. А в сад начала входить вечерняя темнота.

Я поспешно встала со своего места.

– Боже мой, мы так долго сидим!.. Я пойду уже.

Салих тоже встал со своего места. С посветлевшим лицом человека, из которого счастье так и льётся, он с любовью и радостью молча смотрел на меня своими затуманившимися тёмно-синими глазами, затем подтянул меня за обе руки под прикрытие дерева и слегка дрогнувшим голосом сказал:

– Гуляндам!.. Гуляндам!.. – Ты – моя! Всевышний!.. Это ведь не сон?

– Нет, не сон, – сказала я, прильнувши к нему.

После этого он, сжав мои плечи, быстро и горячо начал говорить:

– Гуляндам, дорогая, мы только в начале большого пути. Начало, наверное, не будет лёгким, но оно должно привести нас к большому счастью… Я хочу тебе сказать как тайну: я ведь не останусь простым музыкантом, если будет суждено, я сам буду писать музыку!.. Я сейчас похож на курицу, которая ищет, куда бы ей снести яйца. – И он, хотя и пытался сдержаться, но не смог, и счастливо рассмеялся.

В такой момент откуда только он находит озорные слова, как умеет по-детски радоваться он… Мой Салих[62]!

Зачем перестал смеяться, очень мягко поцеловал меня в лоб и сказал:

– Прощай, душа моя! Прощай, моя умница!.. Пусть тебя охраняют добрые ангелы!

Он проводил меня до ворот сада и остался стоять возле статуи любви.

Я же, сев в трамвай, поехала в свою сторону.

* * *

Мама встретила меня с очень серьёзным лицом и окинула меня оценивающим взглядом. Беспокойство было написано на ней, но при этом она сильно не набросилась на меня и только сказала:

– Долго гуляла, дочка.

– Да, долго получилось, – ответила я, не став оправдываться. Мне нужно было держать себя как можно естественнее. Я не должна вызывать никаких подозрений… Конечно, это будет нелегко. Особенно, если возникнет какой-нибудь серьёзный разговор (а он возникнет), моё положение будет трудным. Говорят ведь, на воре шапка горит. Я же на пустом месте могу изобличить себя. Вот почему оставшиеся сутки мне кажутся длинным мостом над адом[63].

Вскоре меня позвали к чаю. Понятно, что раз вчера я не спускалась к чаю, сегодня этого нельзя было делать. Напротив меня сел папа, и это меня встревожило… Не начнёт ли он разговор?.. Правда, до этого у нас, то ли по обычаю, то ли по правилам шариата, во время еды не положено было разговаривать.

Я вышла, исполненная решимости, и села. Мама налила мне чаю. Папа, оторвав взгляд от газеты, посмотрел на меня, всем своим видом показав, что он всё видит и знает. Однако по его виду я поняла, что он не собирается начать разговора.

Только позднее он, отодвинув газету, сказал очень интересные слова:

– Эти только и пишут, что о свободе и воле, Божья мудрость!.. И всё же эти прекрасные вещи «влас» держит в своих руках! А «влас» она ведь злая… Сегодня она тебе свободу обещает, а завтра её отберёт… Много мы видели таких примеров. Вон Николай в прошлом году сказал: дам свободу и выпустил «манифис»[64], а когда испугался за свой трон, избранную народом Думу взял и разогнал. Трон терять никому не хочется… Мудрость не в блестящих обещаниях, а в поступках, в том, что поступки покажут.

Для кого, почему говорит он это – я никак не пойму. По крайней мере не для мамы и не для Сабиры говорит он это. Возможно, для меня?..

Ведь он сказал, что нельзя верить обещаниям.

Однако самые важные слова, сильно обеспокоившие меня, были сказаны на следующий день. Это был мой последний день… С утра какое-то напряжение стало преследовать меня меня, душу как будто обтянули железным обручем, постепенно сжимая её всё туже. Чувствовалось, что тяжело будет мне прожить этот день. Поэтому я старалась не выходить из комнаты и не показываться на глаза родителям. Однако, когда папа ушёл на пятничную молитву, мама неожиданно сама пришла в мою комнату. Я в это время перебирала свои вещи в комоде и быстро закрыла его. Она как будто не обратила на это внимания…

Сначала она присела и пригласила присесть меня.

– Дочка, папа перед уходом в мечеть попросил меня ещё раз поговорить с тобой. Ты не спеши сказать своё слово, сначала хорошенько послушай. Если сегодня не скажешь, скажешь потом, мы ведь тебя не торопим… Ты ведь уже не дитя, слава Богу, совершеннолетняя девушка, что такое выходить замуж, хорошо понимаешь. Стесняться или упрямиться не надо, дочка, ты всё равно не сможешь нас ослушаться. И ты должна знать, Гуляндам, замужество – это очень серьёзное дело. Это случается только раз в жизни, поэтому здесь всё надо обдумать со всех сторон. Один неверный шаг может сделать девушку несчастной на всю жизнь.

Вот так мама начала свою речь. Хотя я сидела отвернувшись, но внимательно, как она велела, слушала её. Да и возражать не было необходимости: замужество, конечно, очень серьёзная вещь, и важно не ошибиться.

– Самое главное – за кого выходить, – продолжала мама, – в этом вся мудрость. Замужество – это создание семьи, а семья должна быть крепкой, на всю жизнь. Поэтому надо выходить за того, кто может содержать семью, кто способен обеспечивать её. Он должен быть образованным либо иметь какое-то ремесло. Без этого он не сможет содержать жену и воспитывать детей.

На этом месте я прервала маму, хоть и стесняясь, я сказала:

– Но нельзя же выходить замуж только для того, чтобы тебя содержали и кормили. – А любовь где?

– Любовь и мы не отрицаем, – сказала мама, прямо глядя на меня. Даже наш пророк Мухамед не отрицал её… Однако надо отличать любовь, дочка. Влюбляться во внешность человека или в красивые слова – это ещё не настоящая любовь. Такая любовь рано или поздно как пепел рассыпается и пропадает. Женская любовь, она во многих случаях рождается в ответ на любовь мужчины. Если тебя муж любит, и ты его полюбишь, если муж тебе верен, и ты будешь ему верна. Поэтому не зря в старину говорили, что любовь приходит после никаха. И ты не переживай, дочка, – это будет настоящая, чистая любовь.

Мама ненадолго замолчала. Я, опустив голову, обдумываю то, что она сейчас сказала. Она, конечно, имела в виду двух людей. Симбирский парень образованный, имеет «ремесло», сможет содержать семью, будет любить меня, и я его после никаха полюблю… А Салих, нет, он неподходящий человек, он только музыкант. Разве он сможет с такой профессией содержать семью, особенно среди нас, татар… Кроме того, вообще на музыкантов, артистов смотрят как на что-то низкое. Отдать дочку за артиста или музыканта – это значит уронить свой авторитет в глазах и друзей, и врагов… Короче, господин Салих, хотя и симпатичный внешне, для нас недостойный человек. У него ни достоинства, ни богатства нет. А моя любовь – это просто сумасшествие, от детства и от глупости (и ведь верно – чтобы полюбить Салиха, я не дожидалась никаха), не пройдёт и много времени, моя любовь рассыпется как пепел и пропадёт. Только надо нас разлучить.

Вот такой их, родителей, взгляд. Однако своих мыслей о Салихе они никогда мне напрямую не говорили. Даже сейчас мама старается не произносить его имени. Удивительно это, удивительно!

Мама снова заговорила:

– Я хорошо знаю родителей парня, который просит тебя в жёны, дочка. Отец был на государственной службе, два года назад он умер, когда ему оперировали аппендицит… мать его в девичестве училась в гимназии… Достойные, уважаемые люди. В Симбирске у них свой дом. Жили хорошо, обеспеченно. Единственного сына хорошо воспитали, учили, вывели в люди. Господин Газиз сам себе хозяин, самостоятельный, живёт с матерью… Ну ты и сама видела. Настоящий интеллигент!.. Такого парня трудно найти в наше время… Ты не иди, дочка, против своего счастья, не иди!

– Мама, я только не могу в это поверить! – сказала я, чтобы хоть что-то ответить ей.

– Во что?

– В то, что я буду счастлива с господином Газизом.

– Не спеши, дочка!.. Ты сначала подумай. Подумай о том, что такое счастье. Кроме того, подумай о нас. Твоё счастье – и для нас счастье. И папа велел тебе это сказать. Пусть, мол, Гуляндам не только о себе думает. Ты должна понимать, мы сейчас трудные времена переживаем, вот уже больше года, как папа лишился своего промысла… До этого мы жили старыми запасами, а потом что делать будем? – одному Богу известно!.. Поэтому, дочка, не скрывая скажу: если выйдешь замуж за господина Газиза, и нам это послужит опорой. На старости лет нам, кроме тебя, опереться не на кого. Сына у нас нет…

Вдруг мамин голос оборвался, она согнулась и, слегка вздрагивая, заплакала. Я тут же обняла её за плечи:

– Мама, душа моя, оставь, не надо!

Мне и самой захотелось плакать, плача попросить у неё прощения, захотелось что-то пообещать. Однако… ни слёзы, ни слова не шли – как будто бы высохли и пропали они у меня.

Папа возвратился с пятничного намаза, снизу послышалось его покашливание. И мама, встав со своего места, вытерла слёзы.

– Папа вернулся, надо на стол накрывать, и ты не задерживайся, спускайся, дочка, – сказала она и вышла.

Моя мама очень твёрдая женщина, очень выдержанная и весьма редко показывает слёзы… Однако в этот раз не выдержала, бедняжка!.. Видно, глубокая рана открылась в материнском сердце. Особенно последние слова сильно обеспокоили меня. Внесли в душу различные подозрения и сомнения; в моей неопытной голове, как лесные муравьи, стали ползать различные мысли. Однако я старалась не думать, не думать, не думать! Всё уладится, препятствий нет, и никакие сомнения не нужны. У меня есть своя собственная судьба, и я не могу от неё отказаться, слышите?! Возможно, вы поймёте меня и простите, дорогие мои родители!..

После обеда я поднялась к себе и не спеша начала собираться. Салих не велел брать много вещей. Но даже малое пока нельзя упаковывать в узелок. Поэтому я бельё, платье, полотенце, носовой платок и другие подобные мелочи собрала и оставила внутри комода. На голову накину чёрную кружевную шаль, а приготовленные вещи завяжу в большой кашемировый платок… Ещё что?.. На себя надену чёрный жакет, на ноги – ботинки на шнурках. Конечно, очень налегке, но ничего не поделаешь. Всё остаётся висеть. Даже дорогие вещи. Говорят ведь: «Бог душу дал, даст и силу (жить)». Нет, всё же возьму большие жемчужные бусы и золотой браслет с цепочкой… кто знает, что нас ждёт. А по сердцу моему беспрерывно что-то с болью скребёт и скребёт. Пусть уж всё это будет к добру! Не хочу думать, и всё равно невольно приходят мысли, что если бы родители на меня как следует давили, вынуждали бы меня, мне было бы легче. А они верят, ждут моего ответа, спокойно спать ложатся. А я… О Боже!

Да, забыла сказать, я ведь сегодня перед уходом из дома ничего не сказала Сабире. Не хотела делать её свидетельницей этого дела. Если бы я убежала, первым делом к ней стали бы приставать, заставлять её найти меня. Поэтому она ничего не должна была знать. Ей и так ещё тяжело придётся, бедняжке…

…Ты прости меня, Сабира, душа моя, за всё прости. Никогда не забуду твоей доброты, слышишь, мой друг?

Что ещё осталось?.. Ещё вот что есть: когда темнеет, папа ворота запирает на большой замок, a ключ находится при входе на кухню, справа на стене, он на одно и то же место вешает, – когда надо открывать ворота, мы всегда его оттуда берём. Спустившись на кухню, я бросила взгляд на этот крючок – ключ был на своём месте. Для меня это было очень важно, потому что, когда я буду уходить, мне ворота самой открывать придётся. Наш дом находится внутри усадьбы, поэтому другого выхода, кроме как через ворота, нет.

А время идёт, хоть медленно, но всё равно идёт. Вот вечер наступил, вот спустилась темнота. По давнишнему обычаю прошло чаепитие. Папа, взяв газеты, сел в своё мягкое кресло, а мама принялась за своё бесконечное шитьё. Сабира на кухне торопится завершить свои дела. А я в своей комнате сижу, как ночной зверь, и ожидаю, когда все лягут спать, когда, наконец, в доме наступит тишина. Сама спокойна, удивительно спокойна, ни о чём не думаю, и если бы не чувствовала, как скребёт на сердце, совсем была бы порядочным человеком.

Посмотрела на часы – уже девять. Салих, наверное, уже пришёл на берег озера. Родители через полчаса должны переместиться в свои комнаты. То есть ждать осталось недолго.

Я встала, завернула приготовленные вещи в кашемировый платок. Через некоторое время на ноги надела ботинки, ещё через какое-то время надела жакет, а на голову – чёрную кружевную шаль. Затем подошла к двери, ведущей из моей комнаты на лестницу, прислушалась к тому, что происходит в доме. В этот момент меня сотрясла мысль: вдруг мама за чем-нибудь надумает подняться. Однако я успокоилась. В это время по нашему дому уже никто не ходит, в это время они все уже ложатся… Я терпеливо подождала ещё какое-то время – в доме была полная тишина. Пошёл одиннадцатый час… Доверюсь Богу.

…Взяв свой узел, выключив свет, я осторожно открываю дверь, очень тихо спускаюсь по лестнице. При этом колени мои дрожат, дышать трудно – кажется, что кто-то сейчас меня схватит… Очень осторожно добираюсь до кухни. В кухне не очень темно – достаточно света, падающего из двух окон, можно разглядеть предметы. Безошибочно нахожу крючок, на котором висит ключ. Вот этот крючок… Однако… Это что такое, на крючке ключа нет! Почему нет? Или я ошиблась?.. Дрожащей рукой вожу по стене: это же тот крючок, тот самый! Но ключа нет, нет ключа. Я без дыхания застыла как столб, чтобы не упасть, прислонилась к стене. Торопливо, с разрывающей меня тоской думаю: что делать, что же делать мне, о Боже!

Наш забор, выходящий на улицу, очень высокий, ни влезть, ни спуститься. С одной стороны – каменный забор, принадлежащий мечети, с другой стороны – стена медресе Касыма-хазрата… Кроме ворот, никакого пути на улицу нет, нет ведь!.. На лбу до корней волос выступил холодный пот. От бессилия мне стало казаться, что родители всё слышат и наблюдают за мной… Захотелось скорее разбудить Сабиру и броситься к ней за помощью. Ничего не видя, я оторвалась от стены и устремилась вперёд – стоявшая у ног табуретка с грохотом опрокинулась. В ту же секунду со стороны зала раздался мамин голос:

– Кто из вас там?.. Гуляндам, ты, что ли, ходишь?..

…После этого я и не помню, как я поднялась к себе и как рухнула на постель.

* * *

Скажите, что я наделала, что наделала? Что, Боже мой, случилось?.. Какое злобное чудовище так меня напугало, вытянуло мой разум, сломало и выбросило мою волю?

Кто скажет? Кто объяснит это мне?.. Никто не видел, никто не знает, никто не понимает!

Даже мне самой, чтобы понять это, понадобилось много времени, очень много времени. Прошли недели, прошли месяцы, пока я поняла жестокую правду о себе и своём состоянии. Да, в ту ночь мой путь был отрезан тем, что этого проклятого ключа не оказалось на месте. (Оказалось, что папа перед сном убрал его.) Но всё же, единственная причина разве в этом куске железа?.. Конечно нет!.. Основная причина, настоящая причина в том, что с самого начала у меня не было крепкой, твёрдой решимости. Вот почему я до последней минуты из-за постоянного страха перед кем-то, перед чем-то, из-за сомнений, где-то в глубине моего сердца беспрерывно терзавших его, не смогла выйти в дорогу. Возможно, здесь повлияло и то, что Салиха призвали на военную службу, и последние мамины слова и слёзы; однако, как бы то ни было, несмотря на разрывающую меня мучительную любовь, оказалось, что я ни душой, ни разумом ещё не созрела, чтобы войти в мир Салиха. В этом беспощадная правда!.. Кроме того, я ведь на следующий день, среди бела дня могла уйти. Было ещё не поздно, совсем не поздно. И на это у меня не хватило силы. Мой дух был уже сломлен, подчинён предназначению, и я смирилась с судьбой.

…Видно, пора заканчивать, имею в виду воспоминания – незабываемые на всю жизнь воспоминания!.. Всё стоит перед глазами, всё как будто приснилось. Ах, какие это сожаления, какие раскаяния! Но какая польза теперь от раскаяния?! Нет, раскаяния не нужно, пусть оно меня не терзает!.. Мне ещё нужно гордо жить, у меня есть вечное утешение: Салих… любивший меня Салих не потерян для меня, нет, не потерян!.. Он вернулся ко мне своей музыкой, она изящная, прекрасная, светлая, как он сам!..