Я и вправду всерьёз заболела. На следующий день я не смогла встать. Правда, сначала я, чтобы не тревожить домашних, пыталась скрыть моё состояние, сказав, что немного простыла и только голова болит. Однако в тот же вечер температура была уже под сорок. Увидев это, перепуганная мама вызвала нашего давно знакомого врача. Старый врач, с усами и бородкой, внешне напоминающий Чайковского, осмотрев меня, сказал, что у меня начинается «испанка»[51]. Оказывается, очень заразная болезнь. Поэтому, сказал он, за мной должен ухаживать кто-нибудь один. Потом он выписал несколько лекарств и велел только лежать, пить горячее молоко и избегать малейшей простуды.

Надо сказать, болезнь меня неожиданно лишила сил. (Очевидно, болезнь началась уже до посещения «Восточного клуба», а долгое нахождение на холоде за сценой её только ускорило и усилило…) Температура, как я уже говорила, достигла сорока, голова от боли как будто раскалывалась, начался сильный насморк и кашель. Я, не находя себе места, металась как в огне, временами даже теряя сознание. Конечно уж, родители от моей неожиданной болезни полностью перепугались и сначала растерялись.

При этом мама, не ограничиваясь только рекомендациями врача, начала меня лечить по-своему: заваривала душицу, на ночь поила горячим молоком с мёдом, в ногах держала бутылочки с горячей водой.

Всё вместе это помогло, через четыре-пять дней мне стало легче. Температура постепенно снизилась до тридцати семи, головная боль и насморк ослабли, только кашель по-прежнему не отпускал. К тому же сама я полностью осталась без сил, как будто бы болезнь за четыре-пять дней высосала из меня всю энергию. Я потянулась за маленьким зеркальцем, лежавшим на круглом столе. Взглянув в него, я поразилась: глаза провалились, основания глаз почернели, нос распух, увеличился, а на лице пугающие красные пятна!.. Вот какая противная оказалась эта болезнь с красивым названием!

Даже в самые тяжёлые моменты болезни… я не забывала о Салихе. И не только это, даже в моменты забытья он каким-то образом жил в моём сознании. Позднее я раздумывала: а в те минуты забытья не произносила ли я его имени? Это ведь вполне возможно! Но только, как узнать, кто мне скажет об этом… Мама хранит молчание, даже не спросит, почему я так заболела. А это, должно быть, не к добру. Видно, она всё знает… Неужели же не знает?! Эти мои «подруги» уже, наверное, с удовольствием донесли всё, что видели на «Восточном вечере», не пропустив ни одной подробности. Но мама моя выдержанная женщина – не станет беспокоить меня в таком состоянии. Поэтому она не скажет пока о Салихе ни слова. Однако чем всё это кончится?.. Особенно, если папа узнает…

Вот что сейчас сжигает и терзает меня посильнее «испанки».

Салих ведь сказал, что зайдёт через пару дней, чтобы справиться о моём состоянии. Интересно, приходил или нет, у кого можно узнать? У мамы узнать невозможно, даже если он приходил, она от меня это скроет. Узнать можно только от Сабиры, но её пока ко мне не пускают. А приход Салиха для меня так важен, так необходим, как будто бы моё выздоровление связано только с этим.

Если бы он пришёл, я бы легко встала на ноги, как будто бы никакой болезни не было. Вот почему я прислушиваюсь к каждому звуку, доносящемуся снизу, не отрывая глаз от двери, томительно жду… если бы он в тот вечер не сказал мне слово «люблю», мне бы сейчас было много легче. А он сказал: «Люблю возвышенной любовью». О Боже мой! Ведь это слово оставалось в мыслях даже в моменты беспамятства. Да, это слово, если оно правдиво, может излечить меня от любой болезни.

А если это ложь, – Создатель, прости меня! – зачем мне выздоравливать?! Говорят, у слепого только одно желание – два глаза, – наконец на четвёртый день ко мне ненадолго забежала Сабира. Нагнувшись к изголовью, тихонько сказала:

– Ах, барышня, барышня! Что с тобой, почему ты так заболела?

– И не говори, Сабира! Простыла, наверное, сама виновата.

– Совсем осунулась, душа моя! Или на улице долго стояла?

Почему она так спрашивает? То есть и она что-то слышала.

– Нет, – отвечаю, – ни минуты не стояла на улице. В театре было очень холодно, видно, всю зиму не топили… И шаль не взяла, чтобы на плечи накинуть.

– Выздоравливай скорей, выздоравливай! – сказала она, глядя мне прямо в глаза.

– Да уж, надо бы выздороветь, – ответила я, отвернувшись в сторону.

А она упорно смотрит на меня, будто сказать что-то хочет, только ждёт вопроса. «Скажи же, душа моя, скажи скорей» – в душе говорю ей. – Знаешь ведь сама, что мне надо. Не томи, не вынуждай меня саму говорить, пожалуйста!» Наконец, она вроде поняла меня и, нагнувшись, тихо сказала:

– Салих-абый приходил.

Я закрыла глаза, немного молча полежала.

– Когда?

– Вчера вечером…

А при этом меня как будто душат, не дают легко вздохнуть:

– Подожди немного, Сабира!.. Долго был?

– Салих-абый? Нет, недолго.

– С кем… с кем говорил?

– С вашим папой…

Вот как… Приходил… Был недолго… Говорил только с папой… А с мамой говорил?

Спрашиваю у Сабиры:

– А с мамой говорил?

– Похоже, что нет… Я не видела, чтобы она выходила в зал…

– Да… И долго Салих-абый был?

– Ну, самое большое, около получаса. Почему-то быстро ушёл.

«Да, быстро ушёл, быстро… а почему? Сабира про это не знает, конечно… Они в зале только вдвоём говорили. Салих наверняка спросил о моём здоровье, интересно, что ответил папа? Папа… Ах, узнать бы! И мама ведь ничего не сказала, что он приходил? Неужели только, чтобы не беспокоить меня. Нет, не верю, что только ради этого!..»

Мне больше не хотелось расспрашивать Сабиру. А она, кабы желая оправдаться, добавила:

– Дядюшка сам вышел провожать его.

Посмотри-ка, папа сам вышел! Интере-е-сно!.. До этого за Салихом наружную дверь всегда закрывала Сабира. А в этот раз папа сам… Наверное, опасались, чтобы через Сабиру не передано было что-нибудь… Вот, оказывается, как берегут мою драгоценную головушку, пусть снизойдёт на них благодарение!

– Ты уж иди, Сабира, – сказала я, снова обессилев. – Спасибо тебе!

– А ты, барышня, спокойно лежи! – сказала Сабира, желая утешить меня. – Салих-абый придёт ещё, придёт!..

«Да, конечно», – хотелось сказать мне. Однако я знаю: с этой минуты меня будет терзать неизвестность.

Придёт ли, скажут ли мне о его приходе, или ему пути отрезаны? Вот теперь я вынуждена буду лежать, думая только об этом. Теперь всё в руках родителей – всё будет делаться по их приказу. А может, уже делается… За какие грехи я заболела? Почему не убереглась, почему не зашла в те тёплые комнаты? Видно, в этом вкус такого наказания: вечером услышь от него «люблю», а на другой день тебя лишат возможности его видеть!

Нет-нет, мне совсем нельзя лежать и болеть! Как-то надо встать на ноги, даже, возможно, скрыть свою болезнь. Я ведь сама ничего ему не успела сказать о том, что давно уже зародилось в моём сердце, не успела сказать то, что давно было на кончике языка. О Боже, дай мне здоровье, дай силу!

Однако… говорят ведь, душа хочет, а грех не пускает. Как бы страстно я ни желала, мне не суждено было скоро встать. Ну один раз я встала и этим, видно, всё испортила. Был прекрасный солнечный день. Мир купался в лучах солнца, поверхность снега выглядела так, будто рассыпанные горсти жемчуга, сверкая, играли на солнце, из окна видны капли, срывающиеся с крыши… И в моей душе неожиданно что-то вспыхнуло, забылись все недомогания, почувствовала себя полностью здоровой. Быстро, с какой-то неизвестно откуда появившейся лёгкостью я встала с постели, одела халат, накинула на плечи пуховую шаль и спустилась вниз на кухню.

У мамы, как только она меня увидела, дух перехватило:

– Это что такое, почему встала?

– Вот встала уж! – ответила я, улыбаясь солнышку за окном.

– Рано ещё тебе, дочка, рано! Кашель ведь не прошёл, ещё станет хуже. Боже сохрани!

Верно, не было сил во всех суставах, голова кружилась, но разве это меня удержит.

– Мне сейчас хорошо, а одной грустно.

– Грустно… нужно думать о последствиях, – сказала мама, не скрывая своего неудовольствия, однако она не стала прогонять меня обратно.

Большой кухонный стол стоял у стены – я села за один из его краёв. Как говорят, «Гали при своём деле, Вали при своём деле». Сабира с грохотом моет посуду, мама на разделочную доску просеивает муку, а я, подставив спину солнцу, наблюдаю, как колышется сито в маминых руках. Время от времени поднимается кашель, но я стараюсь его подавить! Если бы мне хоть кто-то сказал: «Не сиди спиной к окну!» И сама не почувствовала холода от окна, и мама почему-то не обратила на это внимания. Короче, в этот вечер у меня неожиданно снова поднялась температура. До сорока! Кашель уменьшился, голос изменился, стало трудно дышать. На другой день пригласили того старого врача. Он прямо в постели, через нижнюю рубашку прослушал меня, сжав губы, помолчал, потом ещё раз прослушал, после этого, повернувшись к маме, сказал: «От простуды у барышни начало отекать лёгкое»… Это очень серьёзное заболевание. Особенно теперь, когда нигде никакого лекарства нельзя достать… Чем всё закончится? – этого старый врач не сказал. И всё же он маме объяснил все способы лечения и выписал несколько рецептов, добавив, «если найдёте».

А мне самой он сказал:

– Красотуля, эту болезнь вы только сами сможете одолеть, поэтому будьте уверены, не поддавайтесь тревоге, лежите спокойно, Бог даст, выздоровеете!..

Однако мне, как оказалось, он не всё сказал, провожавшей его маме он объяснил, что через несколько дней должен наступить кризис, в этот момент его нужно будет снова пригласить.

Что моё состояние серьёзно и опасно, я почувствовала с первого дня. Как будто смерть сама пыталась ухватить меня за горло. Как вместить это в разум, что это – смерть?! Бог милостив, я поправлюсь, конечно. Только бы не забывать, что велел старый доктор: не поддаваться тревоге, а спокойно, терпеливо лежать.

А коварная опасная болезнь как бы испытывает меня, день ото дня усиливаясь, день ото дня беспощадно высасывает из меня силу. Дышать становится всё труднее, чернота под глазами всё сильнее, разум часто затуманивается. Я уже сама не знала, когда предсказанный врачом кризис начался и сколько продолжается. Состояние моё было очень тяжёлым, я была на волосок от конца. Смерть и вправду ухватила меня за горло! И всё же, тысячу благодарений Богу, я не сдалась, зубами и ногтями боролась и победила.

После кризиса я, наконец, открыла глаза. Первое, что я почувствовала, мою собственную лёгкость, опустошённость, я была как соты, из которых вытек мёд. Конечно, у меня даже не было сил пошевелить пальцем. Старый врач, появившись, старался меня порадовать: «Говорил ведь я, красотуля, болезнь только вы сможете победить… Это ведь молодой организм!.. Теперь, можно сказать, опасность миновала. Однако двигаться ещё рано, вам долго придётся полежать!..»

День и ночь за мной смотрела мама, она очень устала. Неделями она не отходила от меня. Что она передумала, что пережила, когда, не отходя от меня, неделями сидела, дрожа от страха, можно было понять по её пожелтевшему осунувшемуся лицу. Материнскому терпению не перестаёшь изумляться! Кроме того, что она взяла на себя все мучения от выхаживания больной, она ничем не дала почувствовать никакого недовольства. А ведь мама хорошо знала настоящую причину моей болезни, но она по этому поводу хоть бы одно слово сказала!..

В моменты, когда моё состояние ухудшалось, и папа тоже сиживал возле меня. Только сама я этого не знаю, не помню. Очень измученным и постаревшим показался мне мой папа. Я на него не могла даже прямо посмотреть. Постояв у моих ног, не отрывая глаз от меня, он, качая головой, каким-то внутренним голосом, выдающим глубокую боль, тихо сказал: «Ой, дитя, дитя!». И, как-то тяжело повернувшись, не спеша вышел. Я увидела только его согнутую спину. Мне захотелось плакать то ли от жалости к нему, то ли от жалости к себе, но даже плакать у меня не было сил.

Да, я и вправду пережила угрозу смерти. А этот из всех опасений самый ужасный страх не может, оказывается, не сказаться на состоянии человека. Из-за этого страха я на какое-то время забыла об окружающем мире. Даже о «нём» – даже «он» забылся, отошёл куда-то в сторону. Ещё живая душа, не совсем угасшее сознание должны были быть заняты только одним – борьбой за избавление от когтей смерти. Только это я поняла позднее, когда поумнела.

…Как только мои глаза раскрылись, прежний удивительный мир своим весенним солнцем, воркующими под окном голубями, идущими откуда-то таинственными звуками, постоянно меняющимися цветами, незабываемыми воспоминаниями, незатухающими надеждами снова потихоньку начал возвращаться ко мне. В какой-то момент, став центром этого удивительного желанного мира, вернулся и «он». Даже вдруг заставив вздрогнуть вернулся… В один из утренних часов, когда я ещё была в объятиях сна, он будто бы входит ко мне и задумчиво смотрит! На уровне моей протянутой руки – будто бы вижу ямку на его подбородке. Я испугалась – Боже мой, мы только вдвоём, на мне только нижняя рубашка, если войдёт мама, что будет?! Хорошо ещё, в ту же секунду я поняла, что этот сумасшедший сон – просто бред, и я, не осмеливаясь открыть глаза, взволновавшись, лежала… Я люблю, когда он вот так чётко входит в мои сны.

С тех пор, как я заболела, наверное, прошло больше месяца. «Восточный вечер» был двадцать шестого февраля, а теперь должно быть начало апреля. Вот как долго мы не виделись. Где он сейчас, какие дела завершает, приходил ли, нет ли к нам ещё?.. И самое мучительное – ничего этого я не могу узнать. Ко мне по-прежнему заходит только мама, только она ухаживает за мной… Удивляет меня то, что болезнь моя теперь уже не опасная, а раз так, почему меня разлучают с Сабирой?

Правда, Сабира иногда заходит, то бельё меняет, то постель устраивает, но всегда при маме, под её наблюдением. Понятно, что нельзя даже парой слов обменяться. Закончив дело, она, уходя, всегда громко скажет пару слов: «Выздоравливай, барышня, быстрей выздоравливай!» И как будто бы этими словами она пытается сказать: «Он ждёт твоего выздоровления». Когда прошло дней десять после кризиса, я, потихоньку поднявшись, начала ходить по комнате. Уставала быстро – чуть похожу и снова ложусь в постель. Крепко, оказывается, ухватила меня эта безжалостная болезнь, полностью превратив меня в тень! При этом человек – непритязательная душа, как только двинется, упорно будет карабкаться. Вот и я стараюсь.

Карабкаюсь, и день ото дня только сама чувствую, что силы возвращаются ко мне.

Только мне не хватает воздуха, нужен воздух, хочется выйти на свежий воздух. Однако пока об этом даже думать не позволяют. Говорят, что снежная влага мне опасна, пока окончательно не окрепну, совершенно нельзя выходить на влажный воздух. Об этом старый врач, навестивший меня, очень твёрдо предупредил.

А так, по дому я хожу, даже вниз – на кухню спускаюсь. Слушаю шутки Сабиры, когда нет папы, захожу в зал (почему-то мне не хочется попадаться ему на глаза). Разок даже за пианино села, открыла крышку, прошлась по клавишам. Как-то странно зазвучал его голос – некое отчуждение почувствовалось. И пальцы мои, оказалось, утратили прежнюю силу, ловкость, поэтому обиделось, наверное, моё пианино с его чувствительной душой!..

Однако моему пианино долго «обижаться» не пришлось. Мама, услыхав, тут же прибежала.

– Дочка, тебе ещё нельзя, нельзя! – сказала она, взяв меня за мои худые плечи. – Пока забудь его!

– Что забыть?

– Да вот это, говорю… Ещё ухудшится твоё состояние.

– Я и так уже надолго забыла. Музыка не любит, когда её забывают.

– Когда выздоровеешь, дочка, когда поправишься, Бог даст!

– А Салих-абый придёт?

Мама немного помолчала. Затем, не желая ответить прямо, сказала:

– Ты и сама теперь хорошо играешь, дочка!

– Но ведь наши уроки не закончились ещё.

– Они теперь отменятся.

– Почему?

– Мы с папой решили, что так надо.

– Но у меня у самой никто ведь не спросил!

– О дитя! – сказала мама печально. – Разве ты была в том состоянии, когда возможно спрашивать?!

– В таком случае надо было подождать моего выздоровления.

– Это ведь, дочка, дело родителей! Господина Салиха в качестве учителя папа сам пригласил, а когда время пришло, сам же ему аккуратно сказал.

– Что сказал?

– Поскольку наша дочка Гуляндам в таком состоянии, мы не смеем вас дальше задерживать. Вот так, соблюдая приличия… тут же твой папа заплатил причитавшиеся учителю деньги.

– Стыд, стыд! – воскликнула я с горечью и тоской.

– Стыд? Для кого стыд? – сказала мама, начиная сердиться. – Ты полтора месяца была в постели, моментами на волосок от смерти была, мы с папой неделями не отходили от твоего изголовья… А из-за кого? Ах, вот что оказывается!..

Мама задела очень тонкую струну моей души. Я даже ни слова не смогла сказать в ответ. Сидела молча, закрыв лицо руками.

Мама смягчилась:

– Конечно, господин Салих – хороший музыкант и тебя многому научил, но из-за молодости он начал отходить от своих прямых обязанностей. Мы же не поручали ему готовить из тебя певицу.

Тут я не захотела молчать. То, что мама сама уже давно слышала, наконец, я решила сказать сама.

– Да, я в «Восточном клубе» пела, но это не значит, что я буду артисткой. Там было много таких, как я, любителей.

– Теперь уже и сама не отрицаешь! – сказала мама, тяжело вздохнув. – Эх, дочка, дочка! А какой результат получился?.. Нет уж, нашу единственную дочь мы не хотим терять – пусть господин Салих нас извинит!

– Но ведь он не виноват в моей болезни!

– А кто заманил и привёл?

– Ах, мама, зачем ты так говоришь?! Ты же сама разрешила!

– Я не разрешала тебе выходить и петь на холодной сцене.

– Ну, а его-то вина какая?! – сказала я, наконец, заливаясь слезами.

Мама по-настоящему испугалась.

– Гуляндам, детка, остановись, хватит, – сказала она, обеими руками прижав мою голову к груди, тебе нельзя так расстраиваться, слышишь? Давай закончим, не будем больше говорить, что было – то было, остальное пусть будет по Божьей милости!

…Я долго не могла успокоиться. Оказывается, так много накопилось у меня на сердце. Бессилие, слабость, неизвестность, невысказанные слова и невозможность сказать их – всё это вылилось в горькие горячие слёзы. Была бы я здорова, может быть, я и сдержалась бы, а теперь, давай, пусть льются! Когда я стала успокаиваться, мама меня осторожно подняла с моего места и проводила до моей комнаты. Приведя в порядок мою постель, велела лечь.

– Вот так, спокойно ложись, дочка! – сказала, накрыв меня одеялом. – Пусть тебе не станет хуже…

Однако она не спешила уходить. Немного подумав, села у моего изголовья и терпеливо начала разговор:

– Доченька Гуляндам! Раз уж заговорили об этом, мне тебе вот что хочется сказать. Только ты не переживай, лежи и слушай!.. Сейчас в мире тревожное время, дочка. Войны опять усиливаются. Говорят, с Урала некий Колчак готовит нашествие на красных. Говорят, Уфа уже взята… С юга генерал по имени Деникин будто бы начал наступление. То ли выживет эта власть, то ли нет – Бог знает… В городе ходят ужасные слухи, усилились обыски, аресты, людей постоянно сортируют. Папа твой уже больше года сидит без источника заработка, жить стало намного труднее, дочка. Своё состояние только сами знаем… Если бы ты даже не заболела, пришлось бы прекратить уроки музыки. Знай, у нас есть более важные заботы. Теперь только надо у самого Бога просить благополучия и терпеливо ждать, когда времена успокоятся…

Поэтому, Гуляндам, хочу тебе сказать: забудь пока всё, забудь!.. Не трави свою душу, не ломай голову ненужными мыслями. Будем просить Всевышнего Создателя, дочка!.. Очень ты нас напугала, дочка, очень напугала… Как говорят, это не шутка, очень опасно ты заболела… а теперь спокойно ложись, детка, постарайся заснуть, сон очень полезен тебе!..

Мама через одеяло погладила мои ноги и руки и встала с места… А я закрыла глаза, не для того, чтобы спать, – закрыла, чтобы больше ничего не слышать. Хватит уже, хватит! Силы опять стали покидать меня, и температура вроде немного поднялась, но мне больше не хотелось её измерять.

Да, вот так, повелев мне всё забыть, мама вышла. Забыть?! Такое возможно?.. Сердце ведь не может перестать биться!.. С каждым ударом, что только в душе не происходит! Что только!

…А Салих не придёт, нет, не придёт уже. Наверное, говорит: «Я больше не нужен в этом доме»… Ещё когда он начал только приходить к нам, он мне как-то сказал: «Я для Ахметжана-абый только лишь музыкант, если бы вас не надо было учить музыке, он бы меня близко не подпустил к дому». Я в то время спорила с ним, нет, это неправильно, папа вас уважает, говорила. И теперь кто оказался прав?.. А может быть, Салих-абый думает, что это всё сделано с моего согласия, раз мне говорил такое… Если он так думает, то это была бы жуткая несправедливость… Да, ужасная. О Боже, как мне исправить эту несправедливость, как?.. Ведь пока я без сил, я ведь ничего, ничего не могу сделать!

И всё же нет, я не верю, не хочу верить. Он так не подумает, не подумает – не может так подумать. Он же меня любит, любит! Сам ведь сказал, чистой возвышенной любовью, сказал… А когда любят, плохо не думают, не так ли?.. Когда любят, думают красиво, скучают, так ведь?!

А я выздоровлю, дорогой мой, выздоровлю, Бог даст!.. Мы увидимся, мой дорогой, увидимся!

Только вот… что ещё сделал Колчак?.. Сказали, с Урала идёт. Зачем идёт, красных уничтожать? Это ведь очень опасно для Салиха! Он ведь открыто выступает за красных!.. Что ему будет?.. Однако я не жду несчастья, я не верю, что я тебя потеряю, мой друг, не верю! Ты потерялся! – такое даже не входит в мою голову…

…Темнеет… Сумеречное время. Городские церкви размеренно бьют в свои большие колокола: дон… дон… дон!.. В это время мне бывает очень грустно… Мир как будто бы от меня постепенно отдаляется, отдаляется… И ты отдаляешься, куда-то уходишь, уходишь… Но как бы далеко ты ни отходил, я тебя вижу как единственную звезду, вспыхнувшую на горизонте, вижу я тебя, мой дорогой!..