Ax, если бы я заранее знала, чем моё участие в этом вечере обернётся для меня! Ладно, это ведь было невозможно. Потому что я думала только в одном направлении, только об одном: участвовать или нет?.. На мою молоденькую неопытную голову и этого с избытком хватало. Итак, что мне делать – участвовать или нет?

С одной стороны, выйти на сцену и петь как будто бы не так уж и страшно. Поют ведь такие, как я. Такие же: с двумя руками, с двумя ногами любители, раз есть Богом данный голос, выходят и поют. А мне ведь такие господа, как Габяши, Тинчурин! сказали: вы, барышня, можете петь. Раз так, почему не рискнуть?!

Ну ладно, рискнула, например, и вышла. Стою совсем одна на середине освещённой сцены, а из темного зала на меня уставились сотни глаз и будто бы говорят: «Ну, красавица, послушаем-ка мы тебя!», и оценивают мою фигуру, одежду, каждое моё движение. Нет, пугает это меня, пугает!.. Боже сохрани, а если вдруг голос пропадёт или забудешь песню? В зале шёпот, смех начнётся, а если вдобавок кто-нибудь ещё свистнет – можете себе это представить?! Это ведь, можно сказать, в одно мгновение ты полностью падаешь и, окончательно опозорившись, убегаешь со сцены. А что скажут пригласившие меня, связавшие со мной надежды, взрослые дяди? Они даже не посмотрят на меня, мол, зачем пригласили эту мямлю, будут в душе сами себя ругать (возможно, некоторые, например, Султан-абый, станут даже утешать, но мне от этого будет какая польза – стыд и позор всё равно ведь останутся!). А Салих… Салих что подумает, что переживёт? Когда я думаю об этом, по сердцу пробегает ледяной холод… Нет, рано мне ещё осмеливаться! Не пришло ещё время для этого, не пришло!..

Я уж и не говорю о родителях. Просить разрешения заранее нет смысла – известно, даже рта раскрыть не дадут. Если узнают позднее, дома вспыхнет большой скандал. Видишь ли, их единственная дочь, которой ещё не исполнилось семнадцати, пошла куда-то в среду артистов и пела на сцене! Они придут в ужас. Особенно мой папа не перенесёт этого, и его приговор будет суровым!.. Прежде всего, меня разлучат с Салихом, найдут какую-нибудь причину, и, соблюдая приличия, прекратят его преподавательские визиты. Ну а для меня может ли быть более страшное наказание?!

Вот такие бессонные ночи, страхи, опасения, размышления до головной боли, от переживаний даже тихие слёзы… Боже, за что это? – Надо было взять и только сказать: «Нет, не получится!» А я, несмотря на всё это, взяла и согласилась. И знаете ведь, что главная причина всего – мой очень упрямый друг Салих. Он настаивал, уговаривал и, наконец, убедил. Удивительно, для него всё очень ясно и просто было: опасения – это что за слова?! Разве такой человек, как Султан Габяши, без разбору пригласит кого-то? Верить в себя надо, душенька, верить! – без этого нельзя заходить за порог сцены. Иногда человек с маленьким талантом, но очень верящий в самого себя, проникает аж в центр искусства, далеко отходит от дверей. Опасение – это моль, ей нельза позволять изъедать себя. А ещё он, Салих, будет рядом со мной, ведь он аккомпанировать будет. «Понимаете ли вы это, Гуляндам?» – говорит он мне.

А что касается родителей – что тут скажешь? Во времена, когда рушатся старые предрассудки, это и смешно, и печально. Верно, что он не хочет сказать: не слушай родителей, но всё же ради святого, возвышенного дела стоит постараться!.. Нет, он не скажет своим друзьям-музыкантам: «Барышня Гуляндам боится отца!» Знаете, какую причину он найдёт, «Барышню парни из Альдермеша[49] украли!»

Вот так и в краску меня вогнал, и рассмешил, и в конце концов победил тот, кто лучше всех парней из Альдермеша, джигит по имени Салих Сайдашев! Вот так я дала своё согласие, но при одном условии: моего имени на афишах не будет.

– Небольшая проблема, – сказал Салих, как-то очень быстро согласившись. – Если хорошо споёте, на следующий же день ваше имя распространится по всему городу.

Теперь уже, отбросив всякие опасения и подозрения, надо начать готовиться, чтобы «хорошо спеть». Салих предложил мне три песни: одна, исполненная перед Султан-абый «Мадинакай», вторая – «Сакмар» – эту я и сама люблю, и ещё он велел подготовить третью, более лёгкую песню «Душистый цветок». И каждый его визит либо перед уроком, либо после урока мы их стали повторять. Папа теперь не сидит и не караулит, как прежде… После своего возвращения с работ по очищению дороги он изменил свои привычки – начал выходить на люди. Ему захотелось общения, послушать, что говорит народ. А говорят много, очень много, всего не переслушаешь… Правда, тревожные ожидания того, кто теперь придёт к власти, вроде, прекратились. По крайней мере, вернувшиеся после ухода чехов большевики, похоже, крепко держат власть. В Казани стало по-своему благополучно, мирно и спокойно. (Однако, как говорит Салих, успокаиваться ещё рано. Фронт повсюду, со всех сторон белые пытаются атаковать, красные войска ведут войну против них… Это уж верно, когда идёт война, разве может быть покой?!)

А ещё папу заставляет выходить другая важная причина: в последнее время стало трудно достать продукты. Нигде ничего не продаётся – магазины давно закрыты. Где хочешь, там и находи!.. Хорошо ещё, есть казанский Сенной базар, там происходит весь обмен, конечно, не в открытую, но всё же, говорят, из-под полы можно достать всё, что душа пожелает. Вот там папа и находит муку, крупу, мясо и масло. За деньги или обменивает на вещи – я доподлинно не знаю. У меня у самой хватает забот. Короче, мы репетируем – Салих играет, я пою. Только слишком свободно нельзя, потому что дома мама, не хочется, чтобы она догадалась. Так зажато петь и осторожно разговаривать не нравится и Салиху. Поэтому он меня пару раз пригласил в театр. Вот там мы устроили настоящую репетицию. Султан-абзый, после многократного повторения, как всегда очень осторожно, не спеша дал очень уместные советы. Учиться пению оказалось очень необходимо. Я и сама почувствовала, что пение моё стало свободнее и сильнее. А ещё Карим-абый быстренько научил меня некоторым «артистическим приёмам». Как выходить на сцену, как уходить, – всё это он мне показал. «Когда поёте, – сказал он, – руки не должны висеть как плети, вот так держите, – сказал, – пусть душа в них будет…» Чтобы не смутиться, нельзя смотреть на первые ряды, велел смотреть в середину зала. Даже показал, как красиво поклониться в ответ на аплодисменты… Сам он всё это удивительно мастерски умел делать. В самом конце речь пошла об одежде. Карим-абый, не стесняясь, оглядел меня особым взглядом и сказал:

– У вас, барышня, очень красивая фигура, чтоб не сглазить, но рост для сцены маловат. Вам надо надеть длинное платье, на ноги – туфли на высоких каблуках, а на голову – маленький, вышитый жемчугом калфак. Будет хорошо… Вы будете выглядеть ещё красивее.

Я, краснея, ответила:

– Хорошо, Карим-абый, я оденусь, как вы сказали. Вот ведь сколько секретов есть у выхода на сцену!

А через несколько дней ко мне неожиданно пришли две мои подруги, с которыми я давно не виделась, – Муршида Эджем и Марьям Аит. Раскраснелись, задохнулись – что с ними, забеспокоилась я.

– Слыхала, подружка, – заявила Муршида прямо с порога, – оказывается, состоится «Восточный вечер»!

А-а, вот в чём дело!

– Вот как, – сказала я, сделав вид, что мне это интересно. – Откуда узнали?

– Только что прочли афишу на углу Московской.

– Давно ведь не было, – заговорила Марьям. – При большевиках это впервые. Или уж старые времена возвращаются?!

– Возвратятся тебе, жди! Это ведь концерт в пользу раненых красноармейцев.

– Вот как, так и что там будет на этом вечере? – весьма беззаботно спросила я.

Муршида и Марьям, торопливо, перебивая друг друга, начали перечислять:

– Большой концерт из двух отделений!

– После национальные игры и до трёх часов танцы. – Конфетти и серпантин!

– Лучшим танцорам вручат подарки!

– О-о! Как много всего! – искренне удивилась я. – А написано, кто в концерте участвует?

– Из известных нам Фатыма Гумерова, Эшреф Синяева, Ситдик Айдаров, Мухтар Мутин… – перечисляла Муршида. – Многих мы не знаем, это, видимо, любители.

Слава Богу, на афише меня нет. Если бы была, они в первую очередь на весь мир раструбили бы.

– Ещё что?

– Ещё «Под управлением Салиха Сайдашева будет играть национальный оркестр. Про него говорят, очень симпатичный парень, не так ли Муршида?

– Видела, – высокомерно ответила Муршида. – Так, ничего сам. Говорят, отец у него изготовитель сапог.

Мне захотелось остановить обсуждение Салиха:

– Ну, а ещё что, девочки?

– О, чуть не забыла сказать – в буфете будут национальные блюда, – сообщила Муршида с особым воодушевлением; она очень любит печёные изделия.

– Вот в это я не очень верю, – сказала Марьям. – В такое нищее время, где они возьмут продукты?

– Комиссары найдут, душа моя, если надо, из-под земли достанут!

– Так, видно, весело, интересно будет, – вздохнула я. – А вы, девочки, что думаете делать?

– А мы пойдём, – сказали они обе в один голос. – А ты, Гуляндам?

– Да не знаю, – ответила я с сомнением. – Хорошо бы пойти, да что ещё мама скажет.

– Нельзя не пойти, ведь такой вечер впервые. Если хочешь, мы поговорим с тётей Бибималикой.

– А когда будет этот вечер?

– Двадцать шестого февраля, в пятницу, в «Новом клубе», сказано в афише.

– Время ещё есть… Ладно, девочки, я сама с мамой поговорю, если узнает, что и вы идёте, может, разрешит…

На это девочки согласились. Однако до самого ухода назойливо уговаривали меня: «Гуляндам, подружка, душенька, если вдруг не пойдёшь, потом пожалеешь!»

У этого настойчивого уговаривания есть свой секрет: наши мамы, прежде чем отпустить куда-то дочерей, интересуются, кто ещё пойдёт. В зависимости от этого либо отпускают, либо нет. Вот почему Муршиде и Марьям важно, чтобы я пошла в «Восточный клуб»: они скажут своим мамам: дочка Бибималики Гуляндам тоже пойдёт. И тогда им станет легче получить разрешение. Также и для меня, если скажу: «Марьям Аит тоже пойдёт», моей маме будет труднее не пускать меня. Короче, если надо было идти на какое-то вечернее мероприятие, наши хитрые девочки вот так подтаскивали друг друга.

В этом отношении приход Муршиды и Марьям, которые меня «раздразнили», был очень удачным. Но с другой стороны, их появление на вечере осложнит мои дела. Они будут, конечно, в шоке от моего выхода на сцену и на следующий день это «чрезвычайное» событие будет с изумлением обсуждаться всеми знакомыми. В какой-то день и час это дойдёт и до мамы… И папа узнает. Надо ли говорить, что будет после этого?! Ладно, мне теперь уже всё равно, пусть говорят, что хотят! Отступление невозможно! Все мысли мои только об этом вечере, среди людей этого вечера. Ведь я вхожу в мир, в который позвал меня Салих… Всего остального я не вижу, и оно не входит в мои мысли. Я должна петь. Красиво петь, чтобы вдохновить тех, кто меня пригласил, кто меня прослушал. Ну возможна ли большая забота, чем эта?!

И вот это двадцать шестое февраля наступило – для меня день большого испытания. Мама, долго не споря, разрешила. На неё больше, чем компания знакомых девочек, оказало влияние то, что концерт будет в пользу раненых солдат (ведь она же мать!), и мама в качестве благотворительной помощи дала мне для солдат очень хорошее полотенце и пару тёплых носок.

С пяти часов я не спеша начала готовиться. Как следует помылась, расчесала и заплела волосы. Помня совет Карима-абый, выбрала одежду: бархатное чёрное узкое, длинное платье, туфли на высоких каблуках, маленький, украшенный жемчугом калфак. Надев всё это, встала перед зеркалом и нашла себя подросшей. В этом деле мне и Сабира помогла. Я не подвожу глаза и не пудрюсь (честно, не вижу необходимости в этом), однако духи я люблю. Вот и в этот раз я не красилась, но капнула французские духи, которые я очень экономила, на шею, брови, кончики ушей. Негодница Сабира понюхала и сказала: «Лишь бы Салих-абый не опьянел от аромата и не сошёл с ума». Я и не обиделась, и не смеялась. Сегодня я очень спокойна.

…Девочки заехали за мной. Они очень весело поговорили с мамой. Пошутили, сказав: «Мы Гуляндам будем охранять с двух сторон, ведь товарищи комиссары любят конфисковывать красивых девочек». Слово «комиссар» очень крепко вошло в язык. Особенно дамы повторяют его с интересом и со страхом. Немного пошумев, мы, наконец, доверясь Богу, вышли через кухню. В добрый час!

При свете, идущем от снега и звёзд, мы шагаем по шуршащей дороге. Холод сильный сегодня. Чтобы уберечь горло, я спрятала рот и нос в меховой воротник… Улица пустая, ворота заперты, ставни закрыты, редко встретишь человека. И его, когда он возникает из темноты, остерегаешься. Если будешь в одиночестве, сердце может разорваться от страха, а раз мы втроём, то не подаём вида. И только бежим, не разговаривая…

Как я уже сказала, я спокойна. И даже на дне души, если вдруг подумаю, куда и зачем иду, не чувствую никакого страха и беспокойства, как будто они остались где-то позади.

Как только мы вошли в дверь клуба, нас встретил Салих. Делать нечего, я его должна познакомить с «подругами». Я поспешила это сделать, пока он не произнёс ни слова (либо «Душа моя», либо «Гульгенэм»):

– Познакомьтесь, это мои подруги.

Салих, улыбаясь, поклонился. Он и сам что-то почувствовал и, сказав: «Вы, девочки, раздевайтесь и поднимайтесь в фойе», тут же отошёл от нас… Не успел он отойти на несколько шагов, как поражённые мои «подруги» спешно принялись расспрашивать:

– Кто это?

– Салих-абый, мой учитель музыки, – весьма просто ответила я.

– Это Салих Сайдашев?! – воскликнула Муршида, позабыв, что только что говорила, что видела его.

– Да, это он сам.

– Ты посмотри, какой молодой!

– А что, учитель обязательно с бородой должен быть?

– Ну уж нет, Гуляндам, если учитель не старше, не солиднее, это как-то неподходяще… это опасно!

Я очень удивилась:

– Почему опасно?

– А если он под видом обучения начнёт голову тебе кружить, и что будешь делать?!

Девочки громко рассмеялись, а я не знала, что сказать, какая-то правда прозвучала в этих словах Муршиды… А ведь она, не думая, просто, видно, от зависти сказала это.

Сняв верхнюю одежду, мы поднялись на второй этаж в длинное фойе с высоким потолком. Середина фойе была заполнена гуляющими кругами людьми. У многих молодых людей на груди был приколот красивый алый бант со свисающими концами. И сегодня было много военных. Среди них были и очень взрослые дяди – видимо, начальники комиссаров.

В одном из центральных углов – маленький стол, возле него стоят две дамы, одетые как сёстры милосердия. На них белые блузки, чёрные юбки, на головах покрывала с вышитыми красным полумесяцем и звездой. Дамы опустили их на лоб, закрепив только за ушами – им очень это идёт. Один военный, узнав, что за свёртки мы несём, сказал:

– Девушки, ваши подарки отнесите туда.

Мы подошли к сёстрам милосердия и отдали им свои свёртки. Одна принимала, другая записывала. Спросили имя и фамилию. Я сказала только имя, фамилию не стала говорить.

Теперь мне надо было как-то отделиться от девочек, чтобы увидеть Салиха. Но Салих и сам тут появился… Он, видимо, торопился и прямо сказал:

– Гуляндам, мне нужно сказать вам что-то.

Его такое решительное обращение ко мне немного смутило меня. А возможно, так и надо было – разве сейчас время играть в прятки?

Когда я направилась, чтобы уйти, Марьям сказала:

– Ты уж не потеряйся!

А Муршида, смеясь, добавила мне вслед:

– «Учитель» очень уж симпатичный, если и потеряется, не удивительно.

Вот ведь злодейка! Нет, нельзя не быть решительным! Когда я подошла к Салиху, он оглядел меня и, усмехаясь, спросил:

– Эту охрану кто к вам прикрепил?

– Так уж вышло, вы не обращайте на них внимания!

– А вы сами?

– А мне всё равно, – ответила я.

– Тогда хорошо, – сказал он, став серьёзным. – Знаете, Гуляндам, нам уже пора идти за сцену.

– Не рановато ли?

– Мне сейчас надо идти к оркестру, а до этого я хочу сам завести вас туда и оставить.

Я немного задумалась: то есть и времени достаточно!

– Вы будьте спокойны! – сказал мне Салих, как бы уговаривая. – Там все уже собрались.

– А вы сами когда придёте?

– После третьего звонка! Пошли! Или вы что-то своим попутчицам должны сказать?

– Нет, ничего не скажу. Они всё равно считают, что я потерялась.

– А я считаю, что нашлась, – сказал Салих, хитро подмигнув, и куда-то повёл меня по узкому коридору.

Пройдя мимо нескольких комнат и поднявшись по короткой лестнице, мы наконец вышли на сцену. Это оказалось не имеющее стен и потолка, большое, некрасивое и холодное место… Только где-то высоко видны протянувшиеся загородки, на которых густо намотано нечто холщовое, а с самого их начала свисают какие-то верёвки. У сцены имеются два занавеса: первый большой, тяжёлый – смотрит в зрительный зал, второй – более истрёпанный и полегче – повешен в самом конце сцены. (Позднее я узнала, что он называется «задник»). Салих зашёл за этот занавес, а там в один ряд три двери от трёх комнат. Оказывается, там одеваются и гримируются актёры. Из всех трёх доносятся разговоры и смех. Салих, открыв дверь в самую крайнюю комнату, сначала пропустил меня. В комнате беседовали четыре человека: Султан-абый и Карим-абый, а двух других я не знала. Один из них был стройный парень жилистого телосложения, рыжеватый, в каляпуше, одетом слегка набекрень. Второй – одетый в военную форму, стройный, с густыми чёрными волосами и белым полным лицом, был очень красивый человек.

При нашем появлении все четверо встали. Карим-абый очень приветливо сказал:

– А, барышня Гуляндам, милости просим!

В таких случаях я невольно смущаюсь, потому что понимаю, такое почтительное обращение этих взрослых мужчин больше относится к Салиху. А если так, почему же им не быть перед такой юной барышней, как я, настоящими кавалерами!

Салих спешил и как бы шутя сказал:

– Господа, доверяю барышню вам, берегите её, – и вышел.

– Будьте спокойны! – ответил ему вслед Султан-абый.

Салих вышел, а Карим-абый начал знакомить меня с остальными.

– Это Габдрахман-абый Камал. Он ведущий сегодняшнего концерта… По этой причине мы в свою очередь вынуждены передать вас в его милосердные руки. Вы согласны?

В ответ на его шутливые слова и я, улыбаясь, кивком головы выразила своё согласие. А Габдрахман Камал, взглянув вчетверо сложенный листок в его руках, объявил:

– Вы, барышня, оказывается, в программе пятая! Я заранее предупрежу, а вы будьте готовы!

Его удивительно чистый голос звучал как-то по-особенному, он как будто бы жил сам по себе.

После этого Карим-абый познакомил меня со стоящим поодаль улыбающимся военным человеком.

– Это товарищ Шамиль Усманов. Грозный комиссар, пламенный литератор! Вам приходилось слышать о нём?

– Приходилось! – ответила я, сомневаясь, потому что чётко не могла вспомнить: вроде слыхала, а вроде нет. При этом я смотрела на него как на невиданного доселе огромного зверя.

А Шамиль Усманов улыбнулся, показав красивые белые зубы.

– Я очень рад, – сказал он и по-джентльменски, сначала выпрямившись, поклонился мне.

«То ли уж он смеётся надо мной, Боже мой! – забеспокоилась я. Но он просто искренне добавил:

– Барышня, я желаю вам большого успеха на сегодняшнем концерте, – и добавил по-русски, – от души!

Мне показалось странным проявление такой тактичности от «грозного» комиссара.

…Похоже, что они все спешили по своим делам. Карим-абый обратился к Габдрахману Камалу:

– Надо закончить уборку сцены, а уже пора давать второй звонок, – а затем глядя на меня сказал: – Рядом располагаются дамы. Там вам будет теплее и веселее.

Как только он это произнёс, я тут же вслед за всеми вышла из комнаты. Однако заходить в соседнюю комнату мне не захотелось. Там большие артистки, взрослые дамы собрались, думала я по глупости; дескать, не стану я привлекать к себе внимание!.. Вот так, упрямясь, я позади сцены начала ходить туда-сюда. А неуютная, как загон, большая, нетопленая сцена была очень холодной – это я почувствовала очень быстро. Надо было тут же, повернувшись, зайти в комнату, но разве можно быстро победить упрямство?! В это время с высокого балкона фойе донеслись звуки оркестра. Играли «Ай, былбылым». О, как же красиво они исполняют! Не вытерпела и пошла в переднюю часть сцены, чтобы лучше слышать. На какое-то время даже забыла о противном холоде.

А в это время Габдрахман-абый Камал и ещё два парня доставали сверху намотанные на изгородь холсты, некоторые из них распускали. Работали они очень быстро.

– Барышня! – я вздрогнула от резкого окрика. – Почему в комнату не идёте, ведь замёрзнете здесь!

Я обернулась, это был Камал-абый.

– Извините! – откликнулась я виновато, наверное, им мешала…

Вернулась обратно в заднюю часть сцены и… поражённая, остановилась: когда эти холсты опустили, сцена преобразилась. Позади солнечный берёзовый лес, над ним высоко плывут белые облака, а между деревьями извивается дорога для лошадей. Белые берёзы по обе стороны распустили свои ветки… Цветы как будто напоминают жару прошедшего лета, ароматная удивительно красивая поляна. Оказывается, мы будем петь на этой солнечной поляне. Ну скажи, что это не сказка!

А при этом меня потихоньку знобит. Даже если войду в комнату, наверное, уже поздно. Видимо, я не услышала звонка, прозвеневшего в зале. За сценой стало больше людей. Из комнаты начали выходить дамы, некоторые поверх дорогих платьев накинули кто пуховые шали, кто пальто, – они оказались не такие дуры, как я!

Я всё так же одиноко стою в сторонке, наблюдаю. Интересный мир, интересные люди! При этом они ведут себя очень просто и свободно. Верно, многих из них я даже не знаю, но некоторых, которых видела в спектаклях, узнаю: вон та тонкая, высокого роста с белым лицом, должно быть, Уммугульсум-ханым Болгарская. А самая молодая среди них – это Ашраф Синяева. А вон та, одетая в длинное голубое шёлковое платье, полногрудая, желтоволосая, не Марьям ли Рахманкулова? Если она, то в последнее время её имя считается одним из самых популярных среди молодых певиц.

Из мужчин особенно один человек привлёк моё внимание… Кто это?.. На нём свободная длинная толстовка из чёрного бархата, на шее бант из белой ленты – нет, на случайного человека он не похож. Наконец, подошёл заставивший меня мучительно ждать мой Салих… Видно, торопился, лицо раскраснелось (а краснота редко появляется на его лице).

– Вы что, всё время здесь стояли?

Я только улыбнулась, как виноватый ребёнок. Он бережно потрогал мои руки.

– Как лёд! Эх вы! – и обеспокоенно добавил, – почему не зашли в комнату?

– Да вот не зашла… А вы не переживайте, мне теперь уже не холодно, – ответила я, стараясь сдержать озноб. Честно говоря, я уже перестала чувствовать холод (а озноб – это просто так), наоборот, временами мне становилось жарко.

В это время к нам подошла Уммугульсум Болгарская.

– Здравствуй, Салих! – сказала она как-то по-родственному.

– Здравствуйте, Гульсум-апа, – почтительно ответил Салих.

– Стоит сюда зайти, никак не могу выйти, – пожаловалась она. – А много народу в зале?

– Очень много, можно сказать, аншлаг.

– Хорошо, раз так… Раненым достанется больше вознаграждения.

– Конечно!

– А кто эта красивая барышня? – спросила Гульсум-апа, переведя на меня свой ласковый взгляд.

– Извините, Гульсум-апа, – тут же ответил Салих, – это барышня Гуляндам, она участвует в сегодняшнем концерте!

– Вот как? То есть новая певица! В первый раз?

– Да, впервые!

– Понимаю ваше состояние, моя красавица! – сказала Гульсум-апа, погладив меня по спине. – В первый раз выступить перед народом – это то же самое, как переплывать неизвестную большую реку!.. Но вы постарайтесь быть спокойной, милая моя, мы все это переживали, и вы, Бог даст, переживёте!

Вот так меня утешала знаменитая опытная артистка. Конечно же, её мудрые слова немного добавили мне уверенности. А тут ещё за сценой послышался громкий голос Габдрахмана Камала:

– Товарищи, внимание! Сейчас начинаем, прекращаем шум и движение. Каждый должен быть готов, зная, за кем его выход!

Начинается! Это подействовало, как удар колокола… за сценой стало тихо, всех, даже опытных артистов, на мгновение охватило некое важное напряжение. Моё сердце начало биться так, что казалось, вырвется наружу. Как будто бы я не знала, что эта минута наступит!

Уммугульсум-апа тихо сказала:

– Ладно, пойду-ка я в зал. У меня здесь пока дел нет. Успеха вам, милая.

– Спасибо, – ответила я трясущимися губами.

Вот медленно раздвинулся занавес. В тёмном зале затих шум. Оттуда на освещённую холодную сцену пробивалось тёплое человеческое дыхание, обнаруживая внимание и ожидание сотен людей. Немного заставив себя подождать, из-за двух «деревьев», легко шагая, вышел Габдрахман Камал и по диагонали прошёл на самый край сцены.

…Он начал что-то говорить. Очень энергично, пламенно, при этом его звенящий голос резко звучал над темнотой зала. То ли от того, что он стоял к нам спиной, я толком не различила первых слов. Только последние слова долетели до нас:

– Восток пробудился! Кандалы сломаны! К народам, которых раздавливали веками, пришла настоящая свобода. Сегодня мы переживаем великое торжество этого. Однако мощные, кровавые битвы ещё не закончились, товарищи! Острая борьба, немилосердная борьба продолжается, товарищи! Нет сомнения, что эта борьба завершится победой пролетарской революции! Сегодняшний вечер мы посвящаем верным борцам революции – героическим красноармейцам. Пусть солнце свободы светит над всем миром!

И он склонил голову. Народ бурно зааплодировал. После этого Камал-абый объявил первый номер концерта:

– Музыкальное трио! На скрипке – Мухаммет Яушев, на гармони – Файзи Биккинин, на мандолине – Мансур Музафаров!.. «Марш лебедей!»

На сцену вышли трое парней и начали играть стоя.

– Почему вы дрожите? – тихонько спросил Салих.

– Сама не знаю! – ответила я, вся съёжившись от страха.

– Не надо, душа моя… Успокойтесь!

Нет, это не от беспокойства и переживания. Я даже не думаю о том, что скоро мне выходить. Просто в меня сильно проник холод – вот он и гуляет по всему телу… Ну и нервы шалят, возможно, но и влияние музыки есть. Музыку я никогда не могу слушать спокойно, нет, не могу!.. А три парня так, видно, понимают друг друга, с таким мастерством играют!.. После «Марша лебедей» шли «Девушка Бибикай», «Пороховой Фатих», «Солдат Шакир», «Гульмарфуга»… Народ их долго не отпускал, многократно вызывая на «бис», заставляя много играть.

После них вышел петь коренастый студент в зелёной тужурке с медными пуговицами, его чёрные волосы были разделены пробором. Похоже, что башкир. Свободным, сильным голосом он спел «Ашказар», «Караван сарай», «Телёнок с колокольчиком». Очень довольные зрители аплодировали и ему.

Но самое глубокомысленное выступление сделал странный человек с длинными чёрными волосами до плеч, который одиноко стоял в стороне, ни с кем не разговаривая. Камал-абый торжественно объявил: «Мухтар Мутин!» Вот, оказывается, кто это… Даже в его имени и фамилии есть что-то притягивающее!

Он неторопливо вышел и, не приближаясь к краю сцены, остановился на её более затемнённой части. Некоторое время смотрел на замерший в ожидании зал и тихо произнёс:

вот так он начал, не объявив даже названия стихотворения! И, заставив вздрогнуть слушателей, продолжил с каким-то отчаянием, страданием и горечью:

Сильный, красивого тембра голос артиста был очень богат интонациями. Вот он переходит к самой высокой точке стихотворения, обращаясь к… Богу, одновременно и жалуясь, и угрожая:

Завершая чтение, он, открывая важную истину, как бы освобождается от мучений, и вместе с тем обращается к народу с героической и торжественной концовкой:

Само стихотворение, рождённое в результате глубоких горестных переживаний да ещё прочитанное с таким пониманием и чувством, окончательно околдовало зрителей, и они беспрерывно аплодировали, вызывая артиста на «бис». Однако Мутин-абзый со спокойным выражением лица обвёл взглядом шумящий зал вплоть до галёрки, лишь слегка склонив свою гривастую голову, некоторое время так спокойно постоял. Затем неожиданно поднял её и с такой же спокойной гордостью не спеша ушёл.

– Этот артист однажды поднимет шум на татарской сцене! – сказал Салих ему вслед.

Тут же к нам подошёл Камал-абый:

– Барышня, скоро ваша очередь, будьте готовы, – сказал он торопливо.

А Салих, как всегда шутливо, старается успокаивать меня: «Вон, берите пример с Мутина, будьте, как он, гордой, холодной, спокойной. Забудьте о зрителях, пойте только для меня, тогда и зрители полюбят вас».

Ему легко говорить! Знал бы он моё состояние… а возможно, знает, раз старается успокоить.

Чу, не меня ли Камал-абый объявляет? Очень громко, на весь зал:

– Юная любительница музыки барышня Гуляндам Султанова! За роялем – Салих Сайдашев. Милости просим!

Я даже не чувствовала, что он идёт за мной. Рядом Камал-абый, склонившись, спрашивает: «Какая первая песня?», я не могу пошевелить губами. Тогда он громко на весь зал объявляет:

– «Мадинакай»!

А в зале полная тишина. Ладно, может быть, не так уж и тихо, только всё моё внимание на Салихе – как он начнёт? Я жду только этого, до зала мне и дела нет.

…Пусть благодарение сойдёт на эти руки! Не клавиши рояля тронули, а как будто мягко коснулись моего сердца его изящные руки! Как будто бы с помощью звуков он мне сказал: «Настоящая чистая «Мадинакай» вот такая бывает!». И я, подчинившись этому, вслед за ним запела.

Народ искренне аплодировал. Мне сразу стало легко. Оказалось, сцена – это не так уж страшно… Затем я исполнила «Сакмар». Как мне показалось, её я спела свободнее, вдохновеннее. На этот раз аплодисменты были ещё сильнее. Однако после двух песен я должна была, сделав поклон, покинуть сцену… А народ не успокаивается, вызывает на «бис». Только я не совсем понимаю – заставлять ли себя упрашивать или смелее выходить? Салих только глазами сделал мне знак: «давайте!» и мы снова вышли. У нас была ещё одна приготовленная песня – и я этот «Душистый цветок» спела.

Аплодисменты, вызовы на «бис» снова повторялись, но, видно, мне уже самой было достаточно… Поклонившись зрителям, я спешно ушла со сцены и спряталась в тёмном уголке. Мне было очень жарко, дыхание стало прерывистым, а колени беспрерывно дрожали… Вслед за мной прибежал Салих.

– Душенька, почему спрятались, как заяц? – спросил он, ласково посмеиваясь. – Слышите, народ зовёт ведь!

У меня даже пошевелить языком не было сил. Не сразу я с трудом сказала:

– Я горю!

Да, я горела, как будто в огне горела… Салих обеспокоенно заглянул мне в глаза, затем, немного поколебавшись, тыльной стороной кисти коснулся моего лба.

– И вправду, горячий! – сказал он, посерьёзнев. – Это пагубное действие холода?

– Видимо.

– Это никуда не годится… Давайте, выйдем-ка отсюда!

Он за руку вывел меня в фойе. Здесь было что-то вроде буфета. В центре – длинный стол, на столе – невероятно большой самовар, возле которого дремлет женщина. Пока здесь никого больше не было.

Салих сначала усадил меня за отдалённый столик. Сам, подойдя к женщине, спросил:

– Апа, сделайте нам, пожалуйста, пару стаканов горячего чая. Гуляндам, буфет, оказывается, не совсем пустой, здесь есть разные угощения: чач-чак, конфеты, пирожное – что из этого пожелаете?

– Мне ничего не нужно, – сказала я: до еды ли мне было сейчас!

И всё же он принёс на маленьком подносе два стакана крепкого чая, пару пирожных и горсть конфет.

– Попейте, пока не остыл! – сказал он, сев напротив меня.

– Мне и так жарко.

– Попейте, даже обжигаясь! Вам совсем нельзя заболевать.

– Почему? Болезнь ведь не спрашивает!

– Если вы заболеете, меня повесят, – сказал он, понизив голос. – Ладно, это я перенесу, но за то, что я не уберёг вас, я сам себя подвергну тяжёлым мукам.

– Не надо уж до такой степени, Салих-абый… Пройдёт ещё!

– Пусть уж пройдёт!.. Только вам болеть нельзя ещё по другой причине!

– По какой ещё?

– Попейте, даже обжигаясь! Вам совсем нельзя заболевать. Сегодня, как сказала Гульсум-апа, вы переплыли огромную реку… Хорошо переплыли. Сегодня ваш праздник, Гуляндам!.. В такой день разве можно болеть?!

Я знала привычку Салиха, он любит говорить вот так, полушутя. Однако при этом происходит некое привыкание, сближение. Каждый раз ему хочется верить. Конечно, он верно говорит – сегодняшний вечер я, без сомнения, считаю праздником. Но разве это только для меня?

– Это наш общий праздник, Салих-абый, – сказала я, не скрывая радости. Всему этому вы причина!

– Согласен, пусть так будет… Знаете, когда музыкант и певец находят друг друга, их дела всегда становятся успешными.

– Вы всегда говорите с иронией!

– А я ещё не договорил, – сказал он, глядя мне в глаза. – Ещё одну причину хочу сказать, сердце моё!

– Причину чего?

– Почему я говорю, что болеть нельзя… Самую главную причину!..

И он, склонив голову, ненадолго приумолк, затем, неожиданно приподнявшись, снова направил свой взгляд на меня.

…Было очень тихо. Мы сидели только вдвоём. В комнате был полумрак, потолочный свет выключен, только по углам горели светильники. Почему он так смотрит на меня? Хочет проникнуть в моё сердце или ждёт чего-то от меня? А я… под гипнозом его всё более темнеющих глаз, сижу, не смея шелохнуться.

…Вот он потянулся ко мне, осторожно коснулся моей руки и, наконец, быстро горячо зашептал:

– Нет, вы должны знать, Гуляндам! Пора, да, пора! Я очень люблю вас, самой чистой, самой возвышенной любовью! Вы слышите?

Я закрыла лицо обеими руками. О Боже! Вот когда я услышала это слово, опасно-жгучее слово! А ведь ждала, ждала, давно уже моё сердце жаждало открыться для его слов любви… Но вот теперь, что я могу ответить, что сделать?! В таком бессильном состоянии, когда всё тело горит, суставы готовы рассыпаться, мне хочется только плакать, плакать навзрыд… Салих быстро встал со своего места, подошёл ко мне и, нагнувшись, стал попеременно целовать обе мои руки.

– Прости, душа моя! Прости!

– Нет, вы простите меня… Что-то случилось со мной… Надо бы вернуться.

– Да, да, вам надо вернуться. Я сам провожу. Только не заболейте, только не заболейте!

Мы вышли из буфета. Фойе пустое, вокруг никого. В зале продолжался концерт. У гардероба Салих помог мне одеться и сам оделся. На улице он усадил меня на одного из ожидавших извозчиков. Ноги мои закрыл толстой накидкой. Сам тоже сел в открытые сани, и когда мы бесшумно тронулись, он, чтобы прикрыть меня от холодного ветра, взял меня за талию.

В другое время я, возможно, не позволила бы этого, но сегодня от бессилия мне самой хотелось прислониться к нему.

…Пообещав через пару дней навестить меня, чтобы узнать о моём состоянии, он на этом же извозчике отправился обратно в театр.