Салих меня должен ожидать на перекрёстке у Сенного базара, оттуда мы пойдём в Большой театр на их репетицию. Быстро Салих ухватился за эту идею… Ещё только на прошлой неделе он говорил, что познакомит меня с Султаном Габяши, и вот теперь, несмотря на мои отнекивания, уже меня ведёт. Салих говорит, что мне необходимо знакомиться с музыкантами, входить в мир музыки. Конечно, наверное, это так, только я смущаюсь, немного даже боюсь, потому что… очень уж это новый мир для меня! Пусть конец будет добрым, как говорит моя мама!

То, что мы называем «Сенной базар», на самом деле называется Евангелистовской улицей. Благодаря тому, что это очень широкая улица, на ней издавна сельский народ торгует сеном. Отсюда и понятно, почему народ так называет эту улицу. Это звенящее татарское гнездо, но даже на этой улице, то есть на пересечении Евангелистовской и Захарьевской улиц, установили большую белую церковь, но по всей окрестности много маленьких мечетей…

…Похоже, что сегодня один из русских праздников, двери церкви широко распахнуты, вдоль лестницы толпятся иссохшие старики, попрошайничающие нищие калеки. Когда я подходила, Салих ожидал в сторонке, недалеко от этих людей, повернув голову в сторону. Не осмеливаясь подойти к этому месту, я растерянно остановилась. Но Салих сам увидел меня и поспешил навстречу.

– Извините! – сказал он смущённо.

– Почему вы стояли там среди попрошаек? – спросила я, не скрывая своего удивления.

– Конечно же не для того, чтобы просить милостыню, – ответил Салих, смеясь. – Я слушал церковный хор… так хорошо поют, чёрт побери!

– И вы это любите?

– Я всё люблю слушать, Гуляндам, и даже церковный хор!.. А если говорить без шуток, церковный хор – это ведь само по себе большое искусство!.. Искусство, которое создавалось веками, поэтому слушать его вовсе не грех!.. Пошли?

Мы направились в сторону моста через Булак, Салих продолжал говорить, он рассказал мне, как такие великие композиторы, как Себастьян Бах, Моцарт, вдохновлялись музыкой различных религий и писали музыку специально для исполнения в храмах. А в конце, вздохнув, добавил:

– Только наши мечети лишены музыки. Если бы шариат допустил в мечети хотя бы курай и зурну, духовенство не относилось бы так отрицательно к музыке. А как сильно мы отстали из-за этого!

Я вдруг почему-то неожиданно спросила:

– А вы любите слушать азан[48]?

– Да, особенно вечерний азан… Я слушал его в деревне, на закате солнца. Удивительно печально и мелодично звучит в это время азан. Он как будто бы отделяет тебя от мирской суеты, от мыслей, надежд – всё это вдруг становится каким-то мелким. Только в конце уж слишком печальным становится и хочется скорее вернуться в этот грешный мир… Жизнь ведь интересна, Гуляндам?!

Так, свободно беседуя, мы подошли к Большому театру. Снова какое-то сомнение охватило меня и заставило остановиться у дверей. Салих тоже остановился:

– Почему-то… чувствую себя не в своей тарелке, – сказала я в ответ на его вопросительный взгляд.

– Это почему ещё?

– Там… наверное, много людей.

– Только мои друзья-музыканты, – ответил Салих.

Затем он мягко погладил мою котиковую муфту для рук и, как бы уговаривая капризного ребёнка, смеясь, добавил:

– Киса, киса, кисонька, не бойтесь, там нет злых собак!

– Умеете же вы обхаживать! – невольно рассмеялась я.

Мы вошли в темноватый театральный коридор. Когда мы его миновали, Салих провёл меня на второй этаж в небольшое фойе с окнами, выходящими на улицу.

Здесь находилось три человека. Двое беседовали о чём-то, сидя у рояля, а третий в стороне, довольно-таки далеко от них, склонив голову к прижатой к груди скрипке, что-то тихонько наигрывал кончиком смычка… Салих принялся знакомить меня с ними.

– Это Мухаммет-абый Яушев, – показал он на скрипача. – А этот Файзи Биккинин – и скрипач, и гармонист. А вот этот молодой человек – мой друг с мальчишеских лет. Мансур Музафаров.

Все трое, поклонившись, пожали мне руку.

– Барышня Гуляндам, – сказал за меня Салих. – Я говорил вам о ней.

– Да, слышали, – ответили молодые люди. Тот, которого назвали Мухаммет-абый, тут же предложил мне сесть. Этот небольшой человек выглядел самым старшим из них, под носом у него была щепотка чёрных усов, сам же он производил впечатление очень подвижного человека. Как будто он ни минуты не мог находиться без движения, так же, как и его очень чёрные глаза. Белолицый Биккинин, тоже невысокого роста, и при этом совсем другого темперамента – скромный, сдержанный и совсем не стремится, как предыдущий, выделиться…

А тот, который Мансур, совсем молоденький, только что вышел из подросткового возраста, очень застенчивый, когда здоровался со мной, как девушка, покраснел до кончика подбородка.

И я тоже в первые минуты чувствовала себя скованно, но почему-то весьма быстро успокоилась. Парни вели себя очень просто, на меня, блестя глазами, не пялились. Тут же начали между собой беседовать, чему-то посмеялись, – чувствовались дружба и единение между ними. И ещё я заметила нечто. Салих для них не только близкий человек, но и более высоко стоящая личность, они на него смотрят с уважением.

– Султан-абый не приходил ещё? – спросил Салих у ребят.

– Вот-вот должен подойти, – ответил Мухаммет, – может, начнём?

– Подождём немного, – сказал Салих, а затем обратился ко мне:

– Мы хотим для Султана-абый сыграть кое-какие новые произведения. Вы тоже заодно послушаете.

Они, оказывается, хотят своим маленьким оркестром сыграть ряд татарских песен на основе полифонии, то есть различными голосами. Будто бы очень красиво получается. Говорят, мелодии песен как-то обновляются, обогащаются узорами, и даже звучание усиливается. И это новшество оркестру впервые предложил Салих.

В это время ещё один человек, осторожно открыв дверь, бесшумно вошёл в комнату. Войдя, он снял пальто и аккуратно сложил его на спинку стула. И только тут друзья его увидели.

– А вот он и сам!

То есть это и есть Ахметсултан Габяши! Надо сказать, он тут же привлёк моё внимание. По какому-то замыслу и этот был маленького роста (или уж все музыканты по одному шаблону сделаны), но даже от всех остальных он сильно отличался своим обликом. Большеголовый, с выступающим лбом, темнолицый; туловище длинное, а ноги короче, чем следует, при ходьбе покачивается, как утка. Короче, красивым его никак не назовёшь. Однако от всего его облика исходила свойственная только людям с очень светлой душой чистосердечность и какая-то ласковость. Особенно его большие глаза смотрят, как у детей, открыто, только на самом их дне как будто бы проступает скрываемая грусть… И толстогубый рот его улыбается несмело, как бы стесняясь.

Вот он не спеша подошёл к своим товарищам, с некоторыми поздоровался за руку. Я стояла чуть в стороне. Он обернулся ко мне, и Салих тут же быстро представил:

– Это и есть барышня Гуляндам.

Султан-абый подошёл ко мне, молча подал свою маленькую руку и только после этого спросил:

– Вы ученица Салиха?

– Да, – ответила я, почему-то смутившись.

– Слышал, от Салиха многому можно научиться, – очень просто сказал он.

Однако Салих, смеясь, тут же поспешил вставить своё слово:

– Вы, Султан-абый, меня так высоко не поднимайте, цыплят ведь по осени считают.

– Уверен, потому и говорю.

– А меня одно вдохновляет, – добавил Салих, – занятия с барышней Гуляндам мне и самому очень полезны.

– Так и должно быть. Обучать – значит учиться, особенно в музыке.

По-моему, Султан-абый произнёс очень значительные слова, но просто, как нечто обыденное, так что остальные на это даже не обратили особого внимания. И они тут же начали говорить о своих делах. Сидя в сторонке, я поняла из их разговора: в конце февраля при участии артистов и любителей должен состояться большой концерт. Этот концерт организуется по просьбе товарищей комиссаров в пользу раненых красноармейцев. Раньше, то есть до большевиков, такие концерты устраивались довольно часто. Их называли «Восточные вечера»… Как теперь их назовут – это пока неясно, по крайней мере проблему названия, должны, видишь ли, решить товарищи комиссары…

Короче, здесь так же, как и на «Благотворительных вечерах» будут устраиваться национальные игры, танцы, большие литературно-музыкальные вечера. Возможно, будет и национальная кухня, если найдут для буфета продукты. Кроме того будут, оказывается, собирать помощь (например, очень надеются, что женщины принесут вязаные тёплые носки, варежки-перчатки)…

Вот такая предстоит большая работа.

Подготовка песенно-музыкальной части вечера возложена на Султана-абый Габяши. Получается, что музыканты сегодня собрались ради этого. Они взялись за дело с большой энергией – ведь речь идёт о помощи красноармейцам!.. Салих со своим оркестром подготовили специальную программу – сегодня они собираются показать её Габяши. Однако ещё кое-кого надо было подождать. Поэтому, видимо, когда они обсудили свои дела, Султан-абый обернулся ко мне и, очень мило улыбнувшись, сказал:

– Может, барышню попробуем послушать? Салих, вы разрешите?

– Я – с удовольствием, – быстро ответил Салих, – но что сама барышня скажет?!

– Барышня Гуляндам… так ведь? – обратился Султан-абый ко мне. – Барышня Гуляндам, всё зависит от вас… Если бы вы сыграли, мы бы были очень довольны.

– Ой, нет! – испуганно ответила я.

– Почему? – спросил Султан-абый, удивлённо подняв брови. – Что в этом такого? Вы умеете играть, а нам очень хочется послушать, не так ли, господа?

Его товарищи, помедлив, ответили:

– Совершенно верно! – заговорили они. – Очень редко приходится слушать, как барышни играют на рояле.

– Слышите?.. Ну идите, садитесь.

Когда взрослые дяди так искренне просят, было бы неприлично упрямиться. И всё же я сомневалась – что ни говори, это ведь своего рода некое испытание!.. А если не сумею сыграть, что делать буду?! Ну, ладно, сыграть-то сыграю, только, что эти дяди скажут?.. Ко мне подошёл Салих и, как обычно, мягко, но настойчиво произнёс:

– Ну довольно, будьте смелее!

– Как-то неожиданно, – ответила я, не скрывая своего замешательства, а сама направилась к роялю.

– А вы не спешите!

Усевшись поудобнее, положив руки на клавиши, я задумалась.

– А что играть?

– А что на душу придёт, то играйте, – сказал Султан-абый. Взяв аккорд, я начала играть хорошо знакомую мелодию – «И весна придёт». У музыки есть такое могущество: только руки коснутся инструмента, она сама тебя полностью подчиняет и каким-то образом сама велит играть. Только умей слышать и чувствовать! Короче, я вроде неплохо сыграла. Дяди слушали, не шелохнувшись, и когда я завершила, не сказали ни слова. Похоже, они ждали продолжения. Тогда я исполнила ещё одну короткую мелодию и одну более длинную («Звёзды в небесах»).

Когда я завершила, боясь оглянуться на слушателей, какое-то время сидела неподвижно. Только после того, как Султан-абый, слегка вздохнув, сказал: «Спасибо, барышня!», встала со стула. Салих, молча поклонившись, поцеловал мне руку. Мухаммет Яушев, окончательно воодушевившись, воскликнул:

– Напрасно вы, барышня, так долго упрямились! Мне даже захотелось присоединиться к вам с моей скрипкой и играть вместе!

Я, конечно, радовалась, как радуется бабочка своему полёту, только слов у меня не было и сил не было сказать хоть слово…

После небольшой паузы Султан-абый обратился ко мне:

– Вы, барышня, надо признать, играете, очень тонко чувствуя мелодию, похоже на то, как сам Салих, – сказал он, не обидно посмеиваясь. – Я желаю вам успеха, только не вздумайте бросать учиться!

Затем он обернулся к Салиху:

– Салих, а ведь было бы неплохо пригласить барышню на наш вечер, как думаете?

– И по-моему тоже, было бы неплохо, – ответил Салих, бросив на меня многозначительный взгляд.

Султан-абый спросил и у меня:

– Барышня, вы ведь не против?

Я, ещё не совсем поняв, о чём идёт речь, простодушно сказала:

– Если смогу.

– Нет, вы определённо ответьте, нам надо знать заранее.

– Это почему?

– Мы же приглашаем вас принять участие в нашем вечере.

Я совсем растерялась: как – участвовать в вечере?! Разве такое возможно?.. А Салих… Салих-то что говорит?.. Я стояла в растерянности, не зная, что сказать, и только через некоторое время, отчаянно качая головой, ответила:

– Нет, это невозможно.

– Почему? Что вас сдерживает? – мягко спросил Султан-абый.

Но ведь я не могу сказать им, что боюсь родителей. Это бы сейчас прозвучало очень смешно.

И всё же есть ещё одна важная причина: в качестве кого я буду участвовать в этом большом вечере? И я тут же поспешила сказать, мол, извините, я даже представить себе не могу, в качестве кого я буду выступать.

– Почему, вот так же, как сегодня, будете одна играть на рояле, – очень просто ответил Султан-абый. – Татарская девушка играет соло! Это ведь будет нечто новое.

Я не знала, что и сказать. После этого Султан-абый обратился к Салиху:

– Салих, вы как учитель барышни как относитесь к тому, что она будет одна исполнять?

– По-моему, рановато, Султан-абый, – ответил Салих. – Нужен большой опыт, чтобы играть в условиях сцены, кроме того, наши зрители ещё не привыкли слушать такое… Барышне будет трудно!

«Спасибо, друг», – радостно сказала я про себя.

– А если вместе с оркестром исполнит несколько вещей? – предложил Султан-абый.

В поддержку его слов и Мухаммет-абый добавил:

– Вот это правильная мысль!..

– Но ведь для этого надо много репетировать, а время наше ограничено, – задумчиво сказал Салих и вдруг, вспомнив что-то, совсем неожиданно добавил:

– Но у барышни ещё одна возможность есть: она ведь и поёт очень красиво!

Ах, этот Салих!.. Зачем надо было это говорить? Опозорит ведь меня, Боже! Но остальным этого хватило.

– Вот как? – искренне обрадовался Султан-абый. – Как хорошо! Барышня, наверное, ведь не скроет от нас и этот талант!.. Так ведь, барышня Гуляндам, вы ведь споёте нам?

– Я не певица, не верьте Салиху-абый! – от отчаяния это прозвучало довольно грубо.

– Не певица, то есть не пели на сцене… мы верим этому, и Салих так не сказал, по-моему. Он сказал, можете петь, и мы этому верим. У вас есть чувство мелодии, есть слух, дело только в голосе… Давайте уж голос послушаем!.. И потом, вовсе не беспокойтесь, мы тут все свои люди, можно сказать, одна семья. Ни осуждению, ни переживанию здесь места нет.

– Не знаю, не знаю, – ответила я, прижав обе руки к лицу. И всё же чувствую – у меня не хватит сил противостоять словам Султана-абый, сказанными так по-родному. А они ждут терпеливо, как воспитанные люди… Что же делать, Боже мой?

А тут ещё Салих решительно подошёл к роялю, сел, поставил руки на клавиатуру и заявил:

– Если я буду аккомпанировать, она споёт – и заиграл свободно-легко, даже мягче, чем обычно: – Ваша любимая мелодия, Гуляндам!

Да, это была моя любимая мелодия «Мадинакай». Но дело-то разве в любви?! Когда руки Салиха коснулись клавиш, как будто бы они прикоснулись к струнам сердца, и я волей-неволей последовала за мелодией:

Никто не пошевелился, не сказал ни слова, и я повторила песню. Только я кончила петь – кто-то сзади громко сказал:

– Молодец, барышня!

Я даже вздрогнула. Обернувшись, увидела у дверей человека с полноватым белым лицом и большими серыми глазами. Кто это? Видно, он, пока я пела, так осторожно вошёл, что не только я, но и остальные не услышали, потому что, как только услыхали его голос, несколько человек радостно воскликнули:

– О, Карим! Карим-абый!

Этот человек, слегка покачиваясь, подошёл к нам и прямо протянул мне руку:

– Барышня, я не такой специалист в музыке, как эти, – сказал он торопливо, – поэтому поспешу сначала сказать свои слова: красиво, мелодично пели, мне очень понравилось, честно! Не подумайте, что это комплимент, даже сами вы, оказывается, как Мадинакай, чернобровая, синеглазая! – И он очень крепко пожал мою руку.

Я покраснела до корней волос, а он как ни в чём не бывало пошёл здороваться с другими. Затем снова ко мне повернулся:

– Извините, барышня! Я в спешке даже имя спросить забыл… Вот ведь татарин! Как вас будем называть?

Но пока я опомнилась, Султан-абый успел сказать:

– Это наша вина, Карим, мы должны были познакомить. Это – барышня Гуляндам.

– Гуляндам – красивое имя!

– Ученица Салиха. Играет на фортепьяно… Мы в честь нашего знакомства попросили барышню и поиграть, и попеть.

– Замечательно! Пожалуйста, продолжайте… И я, оказывается, очень вовремя пришёл.

Сказав это, он, собираясь послушать, отошёл в сторону… Я же, услышав его имя «Карим», вычислила, кто он. Этот коренастый, ловкий человек на самом деле был Карим Тинчурин. Прославленный артист и литератор!..

Но, к сожалению, я поняла, что не смогу перед ним петь. Как-то одновременно почувствовала себя и опустошённой, и расслабленной. Похоже, что Султан-абый понял моё состояние.

– Ладно, господа, не станем неволить барышню! – сказал он, немного подумав, а мне лично сказал следующее: – Вы можете петь… Правда, голос не очень сильный, но мягкий, приятный, дыхание очень свободное… Возможно, будете сильнее петь… Короче, Салих верно сказал: вы можете петь на сцене…

Затем он обратился к Кариму Тинчурину:

– Карим, мы собираемся барышню Гуляндам пригласить на наш вечер. Что вы скажете?

– Хорошее дело! – сказал Тинчурин, встав со своего места. – Барышне можно петь со сцены, очень даже можно. – Вы слышали, это вам Карим-абый говорит! Конечно, некоторая подготовка потребуется. Со своей стороны могу посоветовать барышне быть смелее – сцена любит смелость.

– Теперь, барышня, мы хотим услышать ваше слово. Что скажете? – ласково глядя, обратился ко мне Султан-абый.

Что сказать?.. Поблагодарив, отказаться? Нет, это выглядело бы как большое неуважение. Такие уважаемые господа обращаются с доверием… Потом, это ведь удивительно захватывающе – петь, выйдя на сцену… Какие сладкие мечты это пробуждает в тебе?! И в душе я уже готова была согласиться, но всё же почему-то сказать прямо сейчас слово «согласна» я не решилась.

Наконец, заставив всех подождать, я сказала:

– Простите меня, Султан-абый, ничего не могу сказать прямо сейчас, дайте мне время подумать.

– Хорошо! – сказал он, усмехаясь. – Думайте, мы вас не торопим… А уж, если согласитесь, ваш репетитор рядом, вместе приготовьте ещё несколько песен. Салих, слышите?

– Слышу, Султан-абый! – энергично ответил Салих. – Будьте спокойны, и согласие от барышни получу, и песни приготовлю.

На этом разговор окончился, я собралась уходить. В комнате стало больше народу, среди них появилось несколько девушек.

– Куда торопитесь? – удивлённо спросил Салих.

– Пора, Салих-абый, пора, – ответила я, как будто на самом деле куда-то спешила. А если правду сказать, мне не хотелось сидеть на их репетиции, будучи посторонним человеком.

Салих, похоже, понял моё состояние, не стал больше уговаривать и вышел проводить меня на улицу.

Остановившись возле двери театра, я ему с настоящей обидой сказала:

– Салих-абый, вы меня в такое затруднительное положение поставили, разве так можно?

– Как? – ответил Салих спокойно, – я ведь привёл вас знакомить. Сказал об этом заранее.

– Разве так знакомят?.. Перед абсолютно незнакомыми людьми заставили меня играть и петь.

– Да, именно так знакомство и происходит. Для этого я и привёл вас к музыкантам.

– А почему вы заранее мне об этом не сказали?

– Если заранее сказать, разве удалось бы вас привести, – ответил Салих, простодушно рассмеявшись. – Вы же как… как жёлтая синичка, только опасность почуете, так норовите улететь.

– Вот уж не думала, до чего вы хитрый. Ладно, я тоже вам это припомню, скажете: вот так ответила!

– Цветок мой! – произнёс Салих, глядя мне в глаза, – вы неужто всерьёз обижаетесь?

Я не смогла ответить. Моя обида уже расстаяла. Почему-то в эту минуту он показался мне очень близким и дорогим.

– Вы идите обратно, – с беспокойством сказала я. – Простудитесь, ведь с непокрытой головой вышли.

– Тогда, прощайте! – произнёс он, пожав мою руку, и, не выпуская её, осторожно добавил: – Тепло этой мягкой руки спасёт меня и от северных холодов, Гуляндам!

– Не говорите! – смогла я только прошептать, и, опустив голову, быстро пошла… Через некоторое время, не утерпев, обернулась: он всё ещё, не чувствуя зимнего холода, всё стоял и смотрел в мою сторону…