В конце концов и нашего папу сдвинули с места. Сегодня с утра – мы ещё пили чай, к нам пришёл член Уличного комитета Хайретдин-абзый в сопровождении какого-то военного. Сабира, открывшая им дверь, побежала впереди их и тревожно сообщила: «Пришли!». Мы замерли и, только увидев на пороге Хайретдина-абзый, немного успокоились. Хайретдин-абзый много лет служил кучером у Сагдеевых и по старой привычке очень громко поздоровался:

– Ассаляму агалейкум, Ахметжан-абзый!

– Вагалейкум ассалям[39]! – ответил папа, встав из-за стола. – Проходи, Хайретдин!

Тут же из-за его спины показался военный человек, тщательно отряхивающий свою обувь.

– Мы по делу пришли, Ахметжан-абзый! – сказал кучер.

– Вот как, ну проходите, пожалуйста, какое дело?

– Этот товарищ от коменданта пришёл, сам скажет.

Однако человек, одетый в стёганую куртку с поясом, на котором висел наган, не спешил говорить. Сначала он почему-то с большим вниманием обвёл взглядом наш зал и только после этого произнёс: «Здравствуй, хозяин!»

– A, оказывается свой, мусульманин, – обрадовался папа. – Слава Богу, брат, проходите сюда! Видать, немного ругаете нас[40]. Мама, давай освежи самовар!

– Нет, – сказал военный, подняв и опустив руку, – мы сюда не чаи распивать пришли, извини!

Затем, оглядев свои сапоги, потянулся к стоящему в сторонке стулу. Папа ему тут же подвинул стул. Усевшись, военный отпихнул в сторону серую солдатскую краснозвёздную шапку и вытащил из-за пазухи сложенную пополам тетрадь. Папа сначала не знал, что делать, затем, попятившись, сел на один из стульев.

Военный замёрзшими пальцами с трудом открыл тетрадь и стал рассматривать.

– Имя, фамилия?

– Наше? Ахметжан мы, Ахметжан Султанов.

– Верно, Ахметжан Султанов! Сколько лет?

– Скоро пятьдесят пять исполнится, если Бог прикажет.

– Когда это «скоро»? Через несколько дней, через несколько недель, что ли?

– Нет, не так, скоро, как там вас, товарищ, брат?.. Весной, в апреле, Бог даст!

– А-а, далеко ещё, – сказал военный, задрав подбородок. – Вот так, Ахметжан-абзый, сегодня вы должны пойти в комендатуру железной дороги.

Папа заметно побледнел.

– Зачем? Сделайте милость, скажите?

– И без милости скажем об этом!.. Мы мобилизуем вас на работу.

– Так, а какая работа, можно узнать?

– Снег сгребать… Очищать железную дорогу от снега. Составы не могут пройти, дяденька, в город не приходят дрова, можем остаться без света и воды. Положение такое, народ мобилизуем!

– Понятно! – сказал папа. Он уже всерьёз успокоился, но всё же, откашлявшись, спросил: – Гм-гм… А это обязательно?

Военный как-то странно посмотрел на папу:

– А вы как думаете?

– Извините, брат, спрашиваю, потому что не знаю.

– Или вы работы боитесь? – сказал военный, не слушая папу.

– Нет, работы мы не боимся. Мы к труду привыкшие.

– Это служа у богачей доверенным, не так ли?

– Это уж потом. А вначале и за лошадьми ходили, и грузы таскали…

– Вот и хорошо! Попробуйте снова стать рабочим… Вот так, дяденька, не позднее десяти приходите. Не забудьте лопату, а ещё какую-нибудь еду дня на три!

– Почему? – растерянно спросил папа. – Разве нельзя будет пойти домой?

– Если отправят далеко – не получится!

Военный поднялся со стула, ещё раз почему-то обвёл взглядом зал. Увидев меня, уставился, долго смотрел, затем, как бы извиняясь, сказал:

– Побеспокоили! – и очень громко добавил: – До свидания!

– До свидания, до свидания! – ответил папа, провожая их.

Когда он вернулся, мы все несколько минут сидели молча, не зная, что думать обо всём этом. С одной стороны, опасаться вроде нечего, только на работу погнали, а с другой стороны – страшновато, а что если домой вовсе не отпустят, что делать будем?! Наконец, папа заговорил первый:

– Ладно, не время сидеть, повесив голову. Мама, надо приготовиться.

Мама, тяжело вздохнув, встала со своего места:

– Хорошо, если только на три дня будет!

– Если только дорогу чистить, то три дня даже много. Сколько сейчас времени?

– Половина девятого, – ответила я.

– Ещё успею два раза прочесть Рэкэгэт-намаз[41]… Поспешим. Надо явиться пораньше указанного времени.

– А что я должна приготовить? – спросила мама.

– Не забудь положить мясо жеребёнка, а про остальное сама решай.

Мы с мамой вышли на кухню.

Когда я через какое-то время вернулась в комнату, папа на ковре расстилал намазлык[42].

– Что нужно, дочка?

– Саквояж хочу взять.

– Какой саквояж? – удивился папа.

– Тот, который ты всегда берёшь в дорогу… еду сложить!

– Эй, безголовые, безголовые! – насмешливо сказал папа. – Я ведь еду не к московским богачам за товаром!.. Всё положите в складной мешок, слышите, в складной мешок!

И такой нашёлся… Мясо, масло, чай, сахар, два батона хлеба, мыло-полотенце, новые носки – всё это сложили в холщовый мешок с верёвочкой и, затянув её, завязали. За эти полчаса папа приготовился: надел старый бешмет, старую шапку, сапоги с прибитыми подмётками, вместо пояса повязал зелёную верёвку.

Перед выходом сели, прочли молитву, затем мама поспешила одеваться.

– Ты куда? – спросил папа. – Не надо, мама, ведь не в Сибирь отправляют.

– Хоть немного да провожу, – сказала мама жалобно.

– Говоришь, немного?.. Если немного, то можно, – сказал папа, как бы пожалев её.

Они ушли, и мы остались только вдвоём с Сабирой. Интересные дела!.. Невольно вспомнились папины прежние отъезды (в своё время он ездил в Москву, в Петербург, даже в Варшаву). А в каком виде уезжал?! Накануне отъезда он ходил в баню, подравнивал усы и бороду. Одевался в специально сшитый у петербургских мастеров самый лучший свой костюм-тройку; в кармане жилета были золотые часы с цепочкой, на пальцах – золотые кольца. Летом он уезжал в лёгком бостоновом пальто, зимой – в шубе, подбитой мехом. А на вокзал его доставляла хорошая лошадь, запряжённая в пролётку с колёсами на резиновом ходу! Вот такие его отъезды и возвращения были для нас праздником, потому что, куда бы папа ни ездил, он никогда не возвращался без подарков для нас… Когда это было?! Можно сойти с ума от того, что так быстро вдруг изменились времена! Ничего не поделаешь, говорят: от судьбы не уйдёшь. Только всё равно тяжело, на душе тревожно, и даже дом наш, опустев, загрустил. Не только я, но и Сабира опечалилась.

– Так жалко дядю! И почему я не сказала, что я поеду вместо него.

– Брось, глупая, в такое опасное место! – сказала я ей удивлённо.

– Чего бояться, кого?

– Там же только одни мужчины.

– Мужчины пусть сами меня боятся, – заявила Сабира, расхрабрившись. – У-у, я этих мужчин!

Я невольно рассмеялась:

– Поджарила бы и съела, наверное!.. Да разве тебя папа отпустил бы?

– Это верно, разве отпустил бы?!

В такой день и в такой момент не знаешь, за что взяться… А надо – нужна какая-то работа и движение – без этого тревогу в душе не успокоить. И Сабира, похоже, поняв это, походила туда-сюда, затем, войдя ко мне сказала:

– Давай хотя бы бельё постираем.

Конечно, это же работа, но я взглянула на свои руки: что-то мне не захотелось портить их горячей мыльной водой… Остроглазая Сабира тут же заметила это:

– А что, сегодня день посещения Салиха-абый?

– И что?

– Музыкальные пальчики покраснеют ведь, барышня!

– Чертовка, ведьма, злодейка! – мгновенно вспыхнув, ответила я ей. – Ну, язык твой я выдерну!.. Давай вытаскивай бельё, стирать будем!

– Ладно, ладно, детка, не кипятись, – тут же стала успокаивать меня Сабира, – я ведь понимаю, всё понимаю… ты мне только помогать будешь, хорошо?

Итак, мы принялись за работу: Сабира стала разбирать бельё, а я принесла дров и воды. Мы разожгли плиту, и тут вернулась мама. Настроение у неё было вроде неплохое. Мы принялись расспрашивать её, докуда проводила, что видела.

– Только до перекрёстка у Сенного базара, – сказала мама. – Столько народу они нагнали, среди них много почтенных людей. Они группами, как на гает[43], пошли в сторону стансы[44].

– Хвалу не возносили? – спросила Сабира.

Мама в ответ на шутливый вопрос Сабиры сердито произнесла:

– Напрасно взялись за это дело! Когда провожают кого-нибудь, и пол не метут, и бельё не стирают, пора бы знать это.

На этот раз Сабира промолчала. Только, надавливая изо всех сил, начала стирать. Я же в маленьком корыте постирала свою всякую мелочь, берегла руки.

А к вечеру в известное время пришёл Салих. И вот совершенно необычное явление – он вошёл, смеясь. Я очень удивилась этому.

Подойдя ко мне, он перестал смеяться и очень вежливо спросил:

– Как настроение, Гуляндам?

– Спасибо! А ваше?

Он снова начал потихоньку смеяться. Я его спросила:

– Что случилось, почему смеётесь?

И только отсмеявшись своим обычным смехом, он начал рассказывать:

– Когда шёл к вам, я увидел нечто забавное: пожилой извозчик (Салих опять немного посмеялся), да… вот, подняв ворот тулупа, стоя во весь рост в санях-розвальнях, вовсю размахивая вожжами, несётся вдоль Московской улицы. За его спиной сидит один мусульманский дяденька. Быстро бегущая лошадь, добежав до забора, видно, немного резко повернула – тут этот дяденька и вывалился из саней. А извозчик, не заметив этого, гонит и гонит лошадь. Прохожие со всех сторон кричат ему: «Эй, Гыбад, ты же ездока потерял!», а тому и дела нет, не оборачиваясь, продолжает нестись… вы только представьте (он снова начал смеяться), этот дядя только, доехав до места, которое ему указали, остановил лошадь, обернулся и увидел, что пассажира нет, пассажира ветром сдуло! Ну не правда ли забавно?!

Забавно, конечно, но я не смогла смеяться. И только спросила:

– А тот выпавший дядя побежал за ним?

– Куда ему бежать? – ответил Салих, вытирая батистовым платком глаза и лоб. – Он, бедняга, круглый, толстый человек, который как таракан в муке, утонул в сугробе. Кто-то его вытянул оттуда! – Салих вдруг посерьёзнел, огляделся по сторонам. – Извините, а где ваш папа?

Я засомневалась: сказать или нет? Признаться, что его отправили чистить дорогу – это стыдно. Поэтому я ограничилась тем, что сказала:

– Папы нет пока.

– Ну тогда он успеет подойти к концу нашего урока, – с улыбкой произнёс Салих.

– Не знаю, он сегодня, возможно, и не вернётся, его ведь на работу отправили.

– Ах, вот как?! А куда, на какую работу? Ладно, можете не говорить.

– На плохую работу, – смутившись, быстро ответила я.

Салих, глядя прямо мне в глаза, пожал плечами:

– Работа бывает тяжёлая. Даже грязная бывает, а бывает ли плохая? Никогда не слыхал, Гуляндам!

– Как же… очищать железную дорогу, по-вашему, это хорошая работа?

– Тяжёлая работа, особенно такому непривычному человеку, как Ахметжан-абый.

– Вот именно, даже не посмотрели, что это пожилой человек.

– Вот оно что!.. Видно, так оно нужно было, иначе было невозможно… Но вы сильно не переживайте, Ахметжану-абый не будет слишком трудно в коллективе, несмотря на возраст, он ведь здоровый человек!

Я не ответила, мне хотелось поскорей закончить этот разговор. Но, оказывается, Салих не всё сказал.

– Знаете, Гуляндам, – продолжил он после некоторого молчания, – в городе очень тяжёлое положение! Продуктов нет, топлива нет, дороги разрушены. Мы много ходим и многое видим. Школы, лазареты не отапливаются, а там ведь раненые солдаты лежат. Известно, что новая власть хоть как-то старается облегчить эту тяжёлую ситуацию. Но ей нужна помощь народа, понимаешь ли, Гуляндам?

Конечно, очень понятно, особенно, когда Салих-абый всё так разъяснил, только мне не хотелось больше продолжать разговор об этом. Поэтому я ограничилась только тем, что сказала:

– Понимаю, Салих-абый!

– Вот и хорошо! Ну так, моя красавица, что будем делать, учить урок или отложим?

– Нет, зачем откладывать? – ответила я. – Я ведь вас сегодня весь день ждала.

– Даже так?! Тогда садимся!

На этот раз он первым сел за пианино, но не спешил играть. Повернувшись ко мне, произнёс тихо, словно какую-то тайну:

– Гуляндам, я сегодня принёс вам нечто удивительное.

– А что это?

– Не спешите, сейчас узнаете… Но сначала мне хотелось бы сказать следующее: до сих пор мы играли только народные песни, то есть играли песни неизвестных авторов. А сегодня я вам сыграю две мелодии известного автора.

– И такие есть?

– Есть такие! Одну из них вы должны знать. Созданный Загидуллой-абый Яруллиным «Марш Тукая». Ма-арш! – понимаете?

– Знаю, даже слышала.

– Он очень быстро распространился среди народа. Мы тоже его часто играем.

– Загидулла-абзый и сам вроде играл в вашем оркестре, не так ли?

– Да, вначале играл. Его можно считать первым музыкантом театра «Сайяр». Это человек, который общался с Тукаем, с Галиаскаром-абзый, с Кариевым. А кроме того, это человек, научивший меня впервые нажимать на клавиши рояля. Мой первый учитель!

– Вот как? И давно это было?

– С тех пор прошло много времени.

– Вы сами его нашли?

– Вернее, он меня нашёл.

– Интересно, расскажите, пожалуйста!

– Если рассказывать, то это займёт много времени, – сказал Салих, потерев лоб, – короче, было так. Когда я был мальчиком, мои пальцы не знали покоя. Тётя купила мне маленькую гармонь – и я каким-то образом легко научился её растягивать. А к её мужу, вы его, оказывается, знаете, Шигап Ахмеров – держатель библиотеки, постоянно ходили писатели, поэты. В их числе Загидулла-абый тоже частенько бывал у нас. Я, естественно, в их присутствии не позволял звучать моей маленькой гармони. Надо сказать, почему-то я любил, скрывшись от людей, играть в одиночестве. И всё-таки чуткие уши Зайдуллы-абый услыхали-таки, как я, притаившись за хозяйственными постройками, пытаюсь растягивать гармонь! Раз услыхал, два услыхал, а потом позвал меня и велел сыграть перед ним. А я, дурак, упёрся, видишь ли, боялся позора… И сыграл только после уговоров мужа сестры. После этого Загидулла-абый сказал ему: твоего братишку Всевышний наградил очень чуткими пальцами, господин Шигабутдин, с ним надо заняться более серьёзно, чтобы это не пропало. Тот ответил, что они и сами заметили, что в мальчике что-то есть. После этого разговора наш образованный джизни через некоторое время купил по случаю подержанный рояль. «Это для тебя, Салих», – сказал он. Знаете, Гуляндам, такого большого подарка я никогда не получал и не верю, что получу когда-нибудь. Я целыми днями крутился возле этого сверкающего как зеркало, вобравшего в себя, казалось, все волшебные звуки мира, величавого, чёрного трёхногого «стола». Вот в это время Загидулла-абый, помолившись, как перед неким святым делом, начал учить меня нажимать на чёрно-белые клавиши рояля. Можно сказать, каждый день, специально только ради того, чтобы учить меня, безо всякого вознаграждения, приходил этот удивительный человек, душой и телом преданный музыке. Вероятно, я в то время и не понимал, что есть люди, всю свою жизнь и своё сердце посвятившие музыке!

Салих умолк и смутившись от того, что я прямо смотрю на него, повернул голову в сторону. А я не могла не смотреть, потому что в его словах не было ни капли фальши, не было желания возвысить себя – всё очень естественно и просто, потому что музыка для него была настоящей любовью!

– Итак, пожалуй, попробуем сыграть «Марш Тукая» уважаемого Загидуллы-абзый! – сказал он, оторвав меня от моих мыслей!

Однако я, не дав ему начать, спросила:

– А вы Тукая видели?

– Видел, душа моя, видел!

– Когда, где?

– Когда он приходил к нам, к джизни.

– Скажите, пожалуйста, какой он был человек?

– Великий человек был, душа моя!

– Я не поэзию его имею в виду… Говорят, будто бы он был маленький, худенький человек, это правда?

– Правда, но только более высокие ростом люди признательно склоняли головы перед ним, – ответил Салих с лукавой улыбкой.

– Я вас серьёзно спрашиваю, а вы смеётесь, – сказала я немного обиженно.

– Нет, я не смеюсь, – ответил Салих, тут же став серьёзным. – Разве дело в росте, Гуляндам?

– Конечно, нет! Значение Тукая и я уже понимаю. А вам приходилось с ним говорить?

– Вы хотите спросить, разговаривал ли он со мной, не так ли? Но ведь он был много старше меня!

– Всё время вы шутите, Салих-абый!

Однако Салих задумался о чём-то о своём и не ответил мне. Только через некоторое время так же задумчиво произнёс:

– Одно событие я помню очень чётко, Гуляндам! В один из дней мне, наконец, пришлось сыграть перед ним. Конечно же, после долгих уговоров Загидуллы-абзый, иначе сам бы я никогда не осмелился. Потому что он говорил: ведь это специально для Тукая, чтобы он послушал. Ещё и другие гости есть – и они ждут. Это был своеобразный экзамен, иначе не скажешь! Когда играл, я это чувствовал всем своим существом, a он, Габдулла-абый, съёжившись, неподвижно сидел на диване и очень внимательно слушал. Он уже в это время был очень болен… Когда я закончил играть, гости шумно начали восхищаться: «Вот молодец, спасибо тебе, шакирд! Однако я не слышал голоса Габдуллы-абый – он, не шевелясь, тихо сидел в своём углу. И всё же он ждал, что я буду играть ещё, это я сердцем почувствовал… И только для него я исполнил ещё две мелодии. Из них последней была «Аллюки»[45].

Салих почему-то неожиданно склонился к пианино и, подождав немного, тихо добавил:

– Вот так!

Я какое-то время не могла вымолвить ни слова, затем осторожно спросила:

– Но ведь позже он что-нибудь вам сказал?

– Не слышал, душа моя, не слышал. Закончив играть, я выбежал. Меня как будто лихорадило.

– Если бы вы не убежали, то сами бы услышали его благословение, – сказала я.

– А возможно, это было нужно – убежать?!

– Почему?

– Говорят, что всё об ученике принято говорить не ему, а его учителю.

– Но ведь и ученика надо поддержать!

– Не важно. Вдруг бы я зазнался, a зазнайство – это свойство мелких и завистливых людей. Хорошо, барышня Гуляндам, говорят ведь: «Больше дела – меньше слов», лучше перейдём к делу!

– Я слушаю, Салих-абый!

Салих придвинулся поближе к пианино, положил руки на клавиши, но прежде чем начать, сказал:

– По случаю смерти Тукая должна была выйти песня – невозможно было, чтобы не получилось такой песни. И эта песня рождается в душе любимого музыканта-поэта Загидуллы-абый Яруллина… Сначала Загидулла-абый назвал её «Памяти Тукая», но позднее, немного изменив, называет её «Марш Тукая». Обратите внимание на слова:

Обычно очень нежно, мягко исполняющий Салих, на этот раз, широко расставив руки, начал по-богатырски сильно. Даже сам далеко откинулся назад. И музыка, найдя своего мастера, зазвучала много мощнее.

– Слышите, душа моя? – спросил Салих. – Сколько мыслей и чувств в этой музыке! Здесь есть и боль от большого горя, даже слышны всхлипывания от невыносимой боли, и в то же время эта музыка не даёт упасть человеческому духу, не оставляет без надежды, а наоборот: поднимает дух, вдохновляет, окрыляет для больших дел. На самом деле! А вот в этом месте, послушайте-ка, послушайте! Не звучит ли здесь какая-то торжествующая гордость?! Гордость за Тукая, за народ, породивший Тукая. Вы это слышите?!

Да, слышу я, слышу! И не только слышу, а от какого-то щемящего наслаждения от неизвестной радости захотелось заплакать. Оказывается, музыка и народ, если соединятся вместе, поднимают какие-то глубоко лежащие ощущения. А кроме того, мне захотелось спросить у Салиха: «А вы смогли бы такую музыку написать?» Но боюсь неосторожно коснуться очень скрытого желания (если такое желание есть)!

Проиграв два раза, Салих остановился, опустив от изнеможения плечи, немного помолчал. После этого, уступая мне место, произнёс:

– Ну, теперь вы попробуйте!

– Нет, – ответила я, – после вас у меня руки не поднимутся, не уговаривайте!

– Почему?

– Да так уж, не отважусь… А лучше вы мне что-нибудь ещё сыграйте!

– Ладно, раз так, – сказал Салих, – и, как-то странно дрогнув одним плечом, сел за инструмент. – Следующее… следующее, Гуляндам, будет романс!

– Романс? Вы серьёзно говорите?

– Конечно! Сначала был марш, теперь – романс! Называется «Моя любовь».

– Интересно! А кто написал его?

– Уфимский певец Фаттах Латыпов! Говорят, он положил на ноты стихи поэта Сагита Сунчелея.

– Ну, как там это? – Припоминая слова, он тихонько попробовал пропеть: «Жизнь без тебя – ветреное море, свет очей моих!» И присоединившись к этой фразе, он заиграл.

Не стоит и говорить, что это не было похоже на мелодии, которые мы знали и играли прежде. И звучание, и течение мелодии было новым, непривычным для слуха!.. И слова очень странные – как бы это выразить? – есть какое-то сумасшествие, терзание в этих словах:

И мелодия, и слова очень подходят друг другу, в них слышны тоска, горечь, разрывание души. Короче, понравился мне этот романс!

Завершив исполнение, Салих спросил у меня:

– Ну как, душа моя?!

– А вам как? – в свою очередь спросила я.

– Я – влюблён! – одним словом ответил Салих.

– До такой степени кажется хорошим?

– Так, что могу только позавидовать. И всё же здесь есть большая радость в том, что и у нас, наконец, начала рождаться настоящая музыка. Вот тебе и марш, вот тебе и романс!.. Но это только первые ласточки… Вслед за ними однажды появятся симфонии и даже оперы. А если «Священник Фатхулла» Фатиха-абзый[46] не останется только несбыточной мечтой?!

И, возможно, ему самому ещё суждено услышать татарскую оперу!

– Откуда у вас такая вера?

– Время пришло, Гуляндам, время!

– А всё же ещё и люди нужны… А где композиторы?

– И они будут… Иначе для чего говорят о национальном освобождении?! Не открытие ли это пути таким угнетённым народам, как наш? А таланты найдутся, они есть!

Мне так захотелось спросить: «Может, и вы начнёте писать музыку? Но почему-то на этот раз язык не повернулся. Честно говоря, у меня было какое-то внутреннее ощущение, что он не останется только блестящим исполнителем, а рано или поздно сам начнёт писать музыку. Только ему самому я не сказала об этом ни единого слова. Даже нечаянно…

– Ну, если «Любовь моя» вам так понравилась, попробуйте сыграйте сами.

На этот раз я не отказывалась. В душе мне самой очень хотелось сыграть «Мою любовь». Салих немного отошёл в сторону, а я осторожно начала. Нет, вроде не так… А как же? Пожалуй, вот так… Да, точно так! «Ухватив» мелодию, почувствовав её, вдохновенно отдавшись этой теме, я сыграла её до конца! Я даже не почувствовала, как Салих подошёл и встал позади меня, только услышала, как он, склонившись к моему уху, прошептал:

– Цветок мой, я поражён!

Услышав это, я вздрогнула. Его тёплое дыхание коснулось моей шеи – я подумала, что он сейчас поцелует и, замерев, вся сжалась в этот момент. Однако он… не поцеловал, а сел рядом и, взяв мою левую руку в свои ладони, глядя мне прямо в глаза снова повторил:

– Я поражён! Вы, моя умница, так здорово уловили мелодию… я даже не знаю, что сказать. Талант, истинный музыкальный талант – только это!

– Вы преувеличиваете, Салих-абый!

– Вовсе нет! – сказал он очень серьёзно. – Я не люблю преувеличивать, кроме того, в таком тонком деле нельзя преувеличивать. Знаете, познакомлю-ка я вас с одним очень хорошим музыкальным деятелем.

– Кто это?

– Ахметсултан Габяши…

– А для чего вы хотите меня с ним познакомить?

– Пусть увидит, услышит, как вы играете. Он очень образованный человек, хорошо знает музыку… И сам… очень симпатичный человек, – ответил Салих, слегка улыбаясь.

– Нет, не надо, не знакомьте… Ещё влюблюсь, – сказала я, пытаясь обратить всё в шутку.

– Гм-гм! – прокашлялся Салих. – Я не против, достойный человек!

– А если я не захочу?

– Всё равно познакомлю!

– Для чего? Зачем это нужно?

– Нужно, душа моя, для вас самой это нужно!

– А я ни с кем, даже с очень хорошим, очень симпатичным человеком знакомиться не хочу.

– Что за упрямство? – вдруг рассердившись, сказал Салих. – В конце концов вы должны меня слушаться. Не забывайте, я – ваш учитель!

А мне хочется нарочно поупрямиться, чтобы проверить, на самом ли деле он обидится.

– А если не буду слушаться?

– В таком случае получите наказание.

– Какое наказание?

Салих с трудом сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, сказал, нахмурив брови:

– Я отодвину тот большой сундук и поставлю вас в угол.

Тут уж я рассмеялась:

– У-у, это же очень тяжёлый сундук! Наши сундуки по четыре человека поднимают.

– А я вынесу из соседнего медресе от какого-нибудь шакирда его маленький сундучок, заселённый тараканами, и вместе со всем его мусором занесу к вам.

– Ой! Нет-нет, не надо. Я очень боюсь тараканов! – И как маленькая, замахала руками.

Мы оба смеялись до слёз. Наконец, насмеявшись, Салих напомнил мне о сделанном им самим предложении:

– Хорошо, Гуляндам, я сообщу вам, когда мы встретимся с Султаном-абый. А теперь, с вашего позволения, мне пора уходить!

– Что так быстро?

– Меня ждут мои парни, – затем, поклонившись, тихо произнёс: – Не забывайте про «Мою любовь»!

…Поскольку папы не было дома, я сама вышла его провожать.

Из-за тесного пространства у наружной двери, мы оказались на небольшом расстоянии, почти лицом к лицу друг к другу, и я, припав к стене, затаила дыхание, ожидая чего-то. Но Салих не потянулся ко мне, только сильно сжал мою левую руку и шепнул: «Прощайте, мой цветок!» И я, то ли от сожаления, то ли от радости, глубоко вздохнув, поспешила в дом.

Через какое-то время после того, как я проводила Салиха, мы втроём сели пить чай. Папы нет, он где-то чистит дорогу. В каком он там состоянии, бедный?! Мама печальная, но внешне сдержанная – она не любит жаловаться. Во мне вдруг проснулась совесть, душа заныла: папа в таком положении, а я как ни в чём не бывало, романс разучиваю. Хорошо ли это, правильно ли?.. Ладно, хотя пока никакого большого горя не случилось, на душе почему-то беспокойно и тяжело.

После чая мы разошлись по своим комнатам. В доме тихо. Бессонная зимняя ночь. Неохотно раздевшись, я легла в тёплую постель и начала читать Купринскую «Суламифь» в журнале «Aң»[47]. Очень красиво, очень поэтично написанное произведение, но по какой-то причине не удавалось с большим интересом погрузиться в чтение – мысли уносились куда-то далеко. И мысли какие-то – ни начала, ни конца нет, плывут как подвижные облака с большой высоты, подходят и удаляются. Измучившись, бросаю журнал, встаю с места и, прикрутив фитиль лампы, подхожу к окну. На душе неспокойно, душе что-то нужно… А на улице удивительно тихо. Бледно-синяя ночь, на чистом снегу не видно людских следов… Высоко в холодном небе – тоненький новорождённый месяц. Это первый увиденный на моём девятнадцатом году молодой месяц! Что он мне обещает, что меня ждёт в будущем? Год длинный, год опасный, впереди родятся и станут полными много месяцев – мне очень трудно представить, что будет впереди, очень трудно! А ты не отвечаешь, мой таинственный холодный месяц?!