Утром, пробудившись, я открыла глаза и услышала в полутёмной комнате какие-то странные звуки. Кто-то ворчит, завывает, а то издаёт неожиданный рёв; и даже сам дом скрипит и стонет, и как будто немного трясётся. Несомненно, эти странные звуки идут снаружи. Я быстро встала и, приподняв край занавески, посмотрела в окно. Оказывается, там сумасшедший буран! Видишь ли, тесно ему в этом мире, вот он и бесится!
Вчера, когда Салих провожал нас, над Кабаном дул резкий ветер и вот в какой ужасный буран он превратился. Ужасный буран разбудил его, наверное, пугая, как и меня. И он, распахнув свои синие глаза, слушает, наверное, звуки бурана, о чём-то размышляет… расстояние между нами небольшое – дом, где он живёт, стоит на Мещанской – чувствует ли он, что это близко? Или ему это расстояние кажется большим? Далеко ли, близко ли мы друг от друга?.. Далеко ли, близко ли?..
Ну скажи, что я не глупая, о чём размышляю! Буран в этом виноват, буран с ума сводит, буран всё, что есть, то приближает, то уносит вдаль. Вот когда буран утихнет, всё вернётся на свои места, и я, возможно, в какой-то момент всю настоящую правду пойму. Настоящую правду?! А нужна ли мне эта «настоящая правда»? Что она мне принесёт – радость или печаль? Боже, опять непонятно о чём начала думать… Нет, надо вставать, вставать! Если лежать и слушать этот дико-зловещий буран, похожий на чёртов оркестр, можно с ума сойти, ей-богу!
А времени уже много, наверное, прошло, домашние уже давно встали… Наш папа терпеть не может, когда опаздывают к утреннему чаю, надо скорее собраться. Особенно не любит он, если пробудившись, потягиваясь валяются в постели – считает это дурной привычкой… Проснулся – вставай, не поддавайся бесовскому наваждению, говорит. Прав отец!..
И чтобы не поддаваться бесовскому наваждению, я сбросила одеяло и проворно села. Спустила ноги на пол, подцепила тёплые чувяки и одела бумазейный халат. Прибрав волосы, повязала батистовую косынку и беззвучно, как кошка, спустилась на кухню. Чай, конечно, уже попили, самовар с чашками из зала перенесли на кухню. Мама с некоторым укором сказала:
– Долго спишь, дочка.
Как любимая дочка, могла бы соврать, мол, голова болит, но я поленилась врать, а только ответила:
– Но ведь на улице буран.
Ответ прозвучал по-детски, и мама невольно улыбнулась:
– Тогда зачем встала? Надо было дождаться, когда буран утихнет.
– Проголодалась, – объяснила я и, усевшись за стол, начала есть оставленную мне яичницу, затем выпила чай с молоком и мёдом.
Вымыв и вытерев освободившуюся чашку, Сабира с хитрой улыбкой спросила меня:
– Ну, барышня, что во сне видела?
Я поняла, с какими мыслями она спрашивает, поэтому весьма беззаботно ответила:
– Да так, не запомнила, очень крепко спала.
– Ай-хай, неужто правда? – спросила Сабира недоверчиво.
Затем, быстро взглянув на хлопотавшую у печи маму, шёпотом произнесла:
– Может, того синеглазого парня видела, не может он не присниться тебе?!
– Тише! – сказала я ей укоризненно.
А она, негодница, гремя чашками, подмигнула мне: дескать, не бойся, не услышит, а если услышит, ничего не будет!
Чтобы не услышать от этой болтушки ещё что-нибудь подобное, я сделала вид, что смотрю в окно. А буран шумит прямо под окном, как будто кто-то бешено треплет шерсть – ничего невозможно увидеть. Только слышен вой ветра, то яростно усиливающийся, то временами притихающий. Мне почему-то тревожно, тревога аж колотится во мне, растерянно размышляю, что делать, а самой даже пальцем пошевелить не хочется. Можно было бы в моей комнате с Сабирой, взяв карты, сыграть в «дурака», но боюсь, что её безостановочный язык будет дразнить меня, раня мою душу. Я ведь о Салихе люблю только думать, но не говорить, особенно терпеть не могу, когда другие о нём говорят… И что делать?.. И зло берёт на буран, как будто он виноват в моей тревоге, отчаянии и бездействии!
А вот Сабире, хоть камни воспламенятся, – всё безразлично. Вот она, натянув белоснежные шерстяные носки, как ветер, кружит по дому. Одно дело завершив, тут же берётся за другое и при этом ухитряется и болтать, и смеяться, и даже петь. Накрыв голову бешметом, нацепив на ноги войлочные башмаки, она уже успела несколько раз выскочить во двор. Вернувшись и отряхивая снег, она громко хохочет, говоря: «Это настоящая свадьба чертей! Этот день хорош, наверное, чтобы впустить к себе в объятия жениха». Бесстыжая, как только язык у неё поворачивается!
Нет, я должна что-то делать. Верно, каждый раз меня зовёт к себе моя работа, моё утешение: это – музыка, это – пианино в зале. Только сегодня и это почему-то не притягивает. Однако знаю: стоит подойти к инструменту и сесть, моё настроение изменится. После чая я поднялась к себе, сменила халат на платье и спустилась в зал. Папа, как обычно, сидит в кресле, придвинутом поближе к оконному свету, просматривая плохо отпечатанные жёлтые газеты. Присев к пианино, я спросила у него:
– Папа, я тебе не помешаю?
Он, подняв голову от газеты, сказал:
– Не беда! Играй! – И испытующе взглянул на меня при этом.
Этот его короткий взгляд заставил меня съёжиться изнутри, как будто бы папа всё видит, знает и понимает. Однако он никогда ни своих мыслей, ни подозрений, ни упрёков напрямую мне не выскажет, только с мамой беседует. Всегда всё, что хочет высказать, передаёт мне через маму. Понятно, что вчерашний мой поход в театр они обсудили, должны были обсудить – папин взгляд очень чётко это выразил. Ладно, что было, то прошло, я сейчас не о себе беспокоюсь, а боюсь, как бы Салих не пострадал. У папы есть одно неприятное свойство: если он, вот так молча, придёт к какому-нибудь выводу, его, хоть умри, невозможно переубедить. A возможно, мама не всё ему рассказала – разве мать не возьмёт повзрослевшую дочку под своё крыло!
Я осторожно положила руки на клавиши. Что буду играть? Мои пальцы сами по себе нажимают то одну, то другую клавишу – начинают звучать то высокие, то низкие звуки. Они постепенно начинают оживать и объединяться, как услышавшие друг друга птицы. Постой, что это?.. Это же «Сакмар»[38]! Особенно любимая мной мелодия, поэтому она, наверное, сама собой вышла из-под пальцев. Я стараюсь играть не растягивая, не прерываясь на переходах, изящно и мелодично. Про себя я пропеваю слова: «Тальник растёт на берегах Сакмара, а девочки растут в объятиях мам». Папа тоже любит эту песню… Он забыл о своём чтении, только делает вид, что читает газету, а сам слушает. Папина душа ведь не камень, он меня очень любит, даже гордится мной… И всё же, всё же, папа, душа моя, почему же ты по отношению ко мне такую осторожность показываешь?.. Чего опасаешься, что тебе не нравится? Разве у твоей подросшей дочки нет права самой выбирать своё счастье, папа, сердце моё?!
Закончив играть, я склонила голову и примолкла. Мне вдруг захотелось плакать, захотелось тут же встать и уйти. Но я опять постеснялась папы. И вдруг, рассердившись то ли на него, то ли на себя, я начала бить по клавишам: до, ре, ми, фа, соль… Вот так! А из звуков получаются гаммы, как говорит Салих… мой Салих-абый. Пальцы перестали бегать. Ты, Салих, связываешь мне руки, перестань возникать перед моими глазами!.. Или приди, сядь, мне так легко и приятно играть, следуя за тобой!.. А иначе не получается, не получается же! Хватит!
…Быстро взлетев со своего места, не глядя по сторонам, я спешно вышла. Поднявшись к себе, спряталась под одеяло. Оказывается, мне только этого и надо было – выплеснуть накопившиеся слёзы… Давай, пусть они льются, только пусть все выльются!..
А к вечеру буран затих. Через некоторое время как ветер ворвалась Сабира:
– Кончай лежать и хныкать, пойдём снег разгребать, – она потянула меня за ноги.
– Постой, что ты делаешь, больно же, глупая!
– Вот недотрога!.. Давай, вставай, вставай!
Разве можно избавиться от этой чертовки, я быстро встала.
Спустились в кухню, и, надев старые бешметы, валенки, мы взяли варежки и вышли во двор. Папа был уже там и сгребал снег возле сарая-каретника. Я выбрала себе деревянную лопату полегче. Сначала мы прочистили дорожку к воротам, затем вышли на улицу, чтобы расчистить снег у ворот. Здесь буран намёл толстый слой снега, и пока мы его разгребали, раскраснелись, стало жарко. А ведь разгребать снег – очень приятная работа. Свежий воздух, непрерывное движение смывают всю вялость. Во-первых, становишься лёгким. А потом, у бурана есть только ему присущая прелесть и веселье. Природа после того, как отбесилась, становится какой-то обессилевшей, смягчившейся. На улице спокойно, тихий воздух, ни одна ветка не шелохнётся, не слышно ни шороха. Облака рассеялись, небо посветлело, стало выше. Сахарно-белый снег, чистота, а воздух… как родниковая вода, невозможно полностью напиться!.. Мы часто останавливаемся и, опершись на лопаты, отдыхаем.
– Ну вот, ты разрумянилась, как анисовое яблочко, – сказала мне Сабира.
– А сама… как спелая вишня, ущипнёшь, того гляди кровь брызнет!
– Раньше, чем моя кровь польётся, из тебя душа выйдет, – ответила Сабира, толкнув меня.
Я чуть не упала, а она залилась смехом. И тогда я сама двумя руками быстро толкаю её. Сабира шлёпается в снег, а я бросаюсь на неё сверху. И стараясь утопить её в снегу, приговариваю:
– Это чья ещё душа выйдет, чья выйдет.
Но Сабира сильнее. Руками и ногами, отбросив меня в сторону, она в одно мгновение оказывается верхом на мне. Как мальчишка… Я, испугавшись, начинаю её умолять:
– Сабира, ты что делаешь, бессовестная! Вставай, отпусти! Отпусти, говорю! Папа увидит, что скажет?!
– Твой папа не увидит! – отвечает Сабира и ещё пуще поддразнивает меня. – А вот если твой Салих увидит, интересно, что скажет, а, барышня Гуляндам?! Ты этого боишься?
«Твой Салих!» Это что за слова? Мне стало так неловко, так стыдно, от обиды даже слёзы подступили к глазам.
– Пусти! – крикнула я чуть не плача. – Бесстыжая!
Сабира, похоже, и сама поняла моё состояние, тут же встала на ноги и мне помогла подняться. Отряхивая с моей одежды снег, она старалась успокоить меня:
– Ну, ладно, ладно, не сердись, я ведь просто так, пошутила!..
Я не ответила, не в силах была ответить. В шутку ли, всерьёз ли, но она задела мою душу. Позднее, когда я успокоилась, и обида ослабла, скзазанное ею «твой Салих», дразня меня, долго ещё звучало у меня в ушах. Одним только словом она разоблачила мою самую дорогую, самую скрываемую тайну. Вот так прошёл мой… буранный день!