Как бы там ни было, я дала себе слово пойти на «Последний привет». В один из визитов Салих мне сообщил день спектакля. Теперь оставалось поговорить с мамой. Разговор, конечно, будет нелёгким. Возможно, мама сначала будет против. И сама испугается, и меня станет пугать: «Разве сейчас такое время, чтобы ходить в театр», – скажет. Либо, конечно же, спросит: «А с кем собираешься идти?» Вот на этот вопрос, сколько бы я ни думала, у меня ответа нет. Придётся сказать: «Только сама». Но разве мама меня одну отпустит?.. Словом, хотя я точно никакой уловки не придумала, решилась с мамой поговорить. Только не волнуясь, как будто речь идёт о чём-то совершенно обычном, и, если понадобится, сильно поспорить. По крайней мере, я ведь не ребёнок, чай, могу пойти, куда хочу, и имею право ходить!

Главное – начать, а там я найду слова. Скажу: «Люди ведь ходят, и я вместе со всеми пойду».

Когда до спектакля остался один день (он должен был состояться 18 декабря), я после вечернего чая осторожно спросила у мамы:

– Мама, – говорю, – в театре ставят новый спектакль, мне бы хотелось его посмотреть, ты мне разрешишь?..

– Это какой спектакль? – спросила мама.

– «Последний привет». В прошлом году его, оказывается, ставили, народ очень хвалит…

Мама немного помолчала, а потом прямо спросила:

– Что, господин Салих пригласил?

Вот этого я не ожидала. Она ведь так прямо и спросила! Я была поражена, и, конечно, растерялась и заволновалась. Я даже не могла соврать, не привыкла я врать… Если бы я даже вынуждена была обмануть, мама бы почувствовала и не простила меня. Но и правду говорить очень опасно: мама может не только не разрешить, но и сделать не очень приятные выводы по поводу Салиха. Итак, я должна была сказать правду:

– Да, мама, господин Салих посоветовал мне посмотреть этот спектакль.

Мама ничего не возразила, даже никакая тень не промелькнула на её лице, только спокойно спросила:

– Он, наверное, и сам тоже пойдёт?

– Он же там в оркестре играет, – ответила я.

– О, да, я забыла, – сказала мама и, немного подумав, вынесла своё решение: – Хорошо, пойдёшь, но только не одна.

– А с кем? – осторожно поинтересовалась я.

– С какой-нибудь подругой… Пусть он пригласит Суфию тёти Сании!

– А она пойдёт?

– Почему не пойдёт? – с радостью пойдёт. Я сама скажу её маме.

Я не ответила. Мне, конечно, не хотелось таскать за собой «подружек»… Мама это почувствовала:

– Рано ещё тебе одной ходить, – сказала она.

На этом разговор окончился. Вообще, в нашей семье много не говорили. У меня в ушах постоянно звучало: «То нельзя, это нельзя», – только что не били. Больше говорили так: «Сама должна знать», или «сама понимать должна». Мне полагалось самой знать, самой угадывать родительские пожелания и то, что они могут мне разрешать.

И всё же, это меня окрылило, я пойду на спектакль! Мама не отвергла приглашение Салиха – это несомненно означает, что она считается с господином Салихом. И невозможно не считаться, ведь Салих – мой учитель, таковы веяния времени. Но вместе с тем это ещё не значит, что она вверяет меня в руки «господина Салиха». Молоденькую девушку выпустить в свет вместе с молодым парнем? Да Боже сохрани! Она, конечно же, должна убедить папу.

Только меня злила мысль о необходимости прицепить ко мне «подругу». Честно говоря, между нами и дружбы-то настоящей не было. Наши мамы, будучи сами подругами, хотят и нас заставить дружить. Но возраст – Суфия старше меня на два-три года и относится ко мне вроде как к цыплёнку. Только она всё знает, любит постоянно поучать, особенно велит остерегаться парней (можно подумать, сама уже обожглась!) К тому же она, как и её мама, высокая полная девушка – и я рядом с ней и вправду выгляжу как цыплёнок. Ничего не скажешь, она, Суфия, была для мамы «глазами и ушами». Однако есть на свете счастье. «Подруга» моя заболела, врач запретил ей выходить на холод.

В этот момент я подумала: лишь бы всё не разладилось. Мама ведь всё равно одну меня не отпустит. Кого позвать: Кариму, Закию, Зайнап… Но голову ломать не пришлось. Наша домработница Сабира (как я ей благодарна!) избавила меня от этой проблемы, заявив: «Не переживай, барышня, вместе пойдём». Я этому была бы очень рада, а вот согласится ли мама? Сочтёт ли приличным отпускать со служанкой? А Сабира наша очень красивая девушка, всем взяла, к тому же и очень бойкая. Она сама тут же спросила маму: «Апа[30], пожалуйста, разрешите мне вместе с барышней сходить в театр!»

Не знаю, что подумала мама, но, немного поколебавшись, она дала согласие. Что ни говори, а наступили времена свободы, когда все понимают, что запреты и предрассудки не проходят… Но самое главное – мы вместе пойдём и вместе вернёмся, мама и об этом должна прежде всего думать.

…Наша радость просто не вмещалась в нас… Оставшись одни, мы, обнявшись, посекретничали. Особенно безгранична была радость Сабиры, большего праздника, чем пойти в театр, она и представить не могла. И при этом она и за меня радовалась, так как была в курсе, что я иду по приглашению Салиха. Она тоже любила Салиха, как бы вместе со мной. И при случае говаривала: «Вот в такого прекрасного парня и влюбиться можно». Я чувствовала, что она по-своему хочет выразить мне свою солидарность. Сначала я стеснялась, а позднее как-то невольно стала ждать от неё этих чистосердечных слов. Ладно, оставим пока это. Сейчас наша забота на сегодня – собраться в театр. А для девушек – это нелёгкая забота: что одеть, как одеть, какую причёску сделать, краситься или нет? – вот сколько забот… Меня беспокоило одно: наша с Сабирой одежда, хоть и разная, но она не должна сильно отличаться, нам нужно одеться в одном стиле. Поэтому я просмотрела наряды Сабиры. У неё обнаружилось очень модное, сшитое в прошлом году, но ещё толком не ношенное синее шерстяное платье, с узкой талией, узкими рукавами и с приподнятыми плечами. У меня тоже есть синее платье, только другого фасона. Так что мы оденемся в одинаковые цвета…

А вот обувь у нас разная – у Сабиры простые ботинки на шнурках, а на мне модные туфли с перламутровой застёжкой. И это выглядит по-разному… Но мы тем успокоились, что у нас очень длинные платья и ноги не будут очень заметны.

А что на голову – одевать калфак или нет?.. Мама не разрешит пойти с непокрытой головой, и Сабира говорит, что постесняется так пойти. А мне почему-то не хочется его одевать. (Ну ладно, хотя я понимаю, что это неправильно, теперь можно встретить и наголо побритых девушек, но калфаки пока ещё очень даже носят.) В результате мы одели небольшие калфаки, украшенные мелким жемчугом. Мама дала Сабире свой.

Это была только предварительная примерка. Когда мы с Сабирой остались вдвоём, мы встали рядом перед трюмо. И увидели двух красивых девушек! Только одна совсем ещё юная, а другая – постарше. У той, что младше, белое, как молоко, лицо, иссиня-чёрные волосы и очень синие глаза. Чёрные волосы и синие глаза! Это как-то не очень естественно. Почему Бог, когда меня создавал, как-то по-сумасшедшему соединил цвета?! А у той, что постарше, и волосы чёрные, и глаза чёрные, даже лицо очень смуглое, хотя и чистое. Бог в этом случае с ума не сходил, был внимательнее. (Каюсь, каюсь!) Сабира говорит мне: «Гуляндам, какая ты красивая!» А я ей: «Нет, Сабира, ты ещё красивее». А она мне с обидой: «Иди ты, глупая, не смейся!» А я и не думаю смеяться. Она ведь по сравнению со мной, как бы это выразиться, имеет более сформировавшуюся фигуру, она выше, и грудь у неё полнее, только я постеснялась сказать ей об этом.

А в театр, если суждено, мы пойдём завтра. Салиха мы не сумели известить, но он меня всё равно будет ждать. Да, будет!.. О Боже! Я ведь впервые иду в театр по приглашению молодого человека. Мой Салих-абый! Душа моя, Салих, неужели я стала такой, способной привлечь ваше внимание, настоящей барышней, которую можно пригласить в театр?! Какое это счастье! Какое счастье!

На другой день мы с Сабирой, нарядные, украсившиеся, зажав под мышкой завёрнутые в газету туфли, около двух часов дня вышли из дома. Не удивляйтесь, что мы отправились среди бела дня. Это потому, что татарские спектакли ставились днём на сцене русского театра на Проломной[31] (в Большом театре. Русские спектакли шли по вечерам). Салих говорит, что так продолжится недолго, скоро у татарского театра будет своё здание. Говорит, что национальному искусству откроется широкий путь. Конечно, так и должно быть, говорят ведь: свобода, равенство!

Когда мы подошли, народу перед театром было ещё немного. Мы решили, что рановато пришли, но всё же направились внутрь здания. А Салих уже ждал у дверей, стоя недалеко от контролёра. Вот ведь, когда уже начал ждать! Увидев нас, он улыбнулся, и мы ответили ему улыбкой. Салих поспешил к нам. Я опасалась, что у него испортится настроение, кода он увидит Сабиру. А он, напротив, искренне обрадовался ей.

– Вот, спасибо, Сабира, что вы не оставили барышню одну, – сказал он, пожав ей руку, и обратился к контролёру:

– Это мои гости.

Салих провёл нас в здание. Возле гардероба он помог нам раздеться, расспрашивая при этом про наши дела, а затем, смеясь, произнёс:

– Ну а теперь, барышни, вам, наверное, необходимо зеркало, – и подвёл нас к протянувшемуся от пола до потолка большому зеркалу.

Я, немного повертевшись, осмотрела себя, поправила волосы, а Сабира лишь окинула взглядом своё отражение, как кого-то постороннего.

…Прошли в фойе. Остановившись в сторонке, наблюдаем за народом, гуляющим посередине. Салих говорит, что для него отсюда начинается действие. Оказывается, он любит наблюдать со стороны за людьми, пришедшими в театр, говорит: это так интересно… Возможно, так оно и есть… Что касается меня, то уже около года, как я не была в театре. Я полагала, что в театре произошли сильные изменения, что особенно изменились зрители. Оказалось, нет. Женщины такие же – большинство одеты по-европейски, и при этом на всех калфак: и на дамах, и на барышнях. Придерживаются прежней моды. Только, не давая никакой оценки, кое-где можно заметить коротко остриженных женщин с непокрытыми головами. Они одеты в солдатские гимнастёрки, подпоясанные кожаными ремнями, на них короткие чёрные юбки. На ногах солдатские сапоги! Кто они – сотрудницы военных канцелярий или просто ходят среди военных? Возможно, эта мода такая или это признак свободы?!

Что касается мужчин, то здесь пестрота. По-прежнему можно увидеть щёголей, одетых во франтоватые костюмы-тройки, иногда видны молодые люди, прохаживающиеся в длинных блузах с большими бантами, бросаются в глаза и студенты в зеленоватых тужурках с медными пуговицами. Но всё же больше всего военных… Это уже красноармейцы, на них гимнастёрки или френчи с четырьмя карманами, сапоги с длинными голенищами и синие или красные галифе. К груди приколоты красные бантики, но их теперь любой может приколоть. Короче, солдат это или офицер (впрочем, слово «офицер» теперь нельзя использовать) – различить невозможно. Только можно предположить по выражению лиц, поведению и качеству одежды… Среди них встречаются щеголеватые. Держатся гордо, высокомерно. На женщин особого внимания не обращают, а если и посмотрят, то прямо прожгут взглядом. Из них некоторые здороваются с Салихом. И даже в этот момент успевают как бы процедить меня взглядом. Я даже начала чувствовать себя неловко, Салих заметил это и сказал:

– Давайте и мы присоединимся к потоку!

Мы двинулись, я взяла Сабиру под руку, Салих встал с моей стороны и, слегка отставая, пошёл рядом. Он как будто бы опасался даже коснуться меня, не то чтобы взять ещё под руку… Сегодня он был в чёрном костюме и в белой рубашке с чёрной бабочкой, – ему это очень шло. Салих весьма серьёзно обратился к Сабире:

– Барышня Сабира, хотите, я вас познакомлю с каким-нибудь комиссаром?

– Нет, нет, не надо! – по-настоящему испугавшись, ответила Сабира.

– Почему? Среди комиссаров встречаются очень даже хорошие люди. Вон, взгляните налево. Видите парня в матросском бушлате? Его фамилия Зиганшин, он прислан из Питера, про него говорят, очень храбрый матрос-комиссар.

– Ну и что, – говорит Сабира равнодушно, а сама не может отвести глаз от проходящего с противоположной стороны широкоплечего, с густыми чёрными бровями, геройского вида крепкого парня.

– Напрасно вы боитесь, – продолжал подшучивать Салих. – несмотря на свой героический вид, рядом с женщинами он очень кроткий… Можно сказать, как прирученный лев!

– А вы откуда это знаете?

– Я-то?.. Парень очень любит театр, не пропускает ни одного спектакля… наши артистки успели с ним познакомиться – вот от них я и слышал. А ведь артистки очень разбираются в мужчинах, барышня Сабира!

Сабира резко тряхнула головой:

– Нет, мне не нужны «камисы»[32], оставшиеся от артисток.

Салих от души расхохотался. Он смеялся не особенно громко, но с таким удовольствием, как-то очень вкусно смеялся. За ним и я рассмеялась – не смеяться было невозможно: вот ведь наша простодушная Сабира успела показать свою ревнивость.

Когда Салих перестал смеяться, он очень мягко произнёс:

– Вы меня, пожалуйста, простите! Я ведь просто так, ради интереса… Вы ведь не обиделись?

– Очень надо обижаться! – заносчиво ответила Сабира.

В это время прозвенел звонок. Мы прошли ещё пару кругов и повернули в сторону зала. Салих, оказывается, приготовил нам самые лучшие места, в третьем ряду партера, прямо сразу от центральной дорожки… Я забеспокоилась, будет ли место для него самого, но мест хватило всем троим.

– А как вы догадались, что мы вдвоём придём? – спросила я у него.

В ответ он таинственно прошептал:

– Душа почуяла, – и, по-джентльменски поклонившись, предложил сначала пройти Сабире. – Барышня Сабира, прошу вас!

Я села рядом с ней, а с краю Салих сел сам. Зрители – дамы в калфаках, старомодные господа, современные красные комиссары, немного погремев креслами, наконец, расселись по местам. За сценой в последний раз прозвенел медный колокольчик. Ещё слышались чьи-то шаги, торопливый шёпот. Наконец, всё смолкло, и занавес поднялся.

Мы смотрим «Последний привет». На освещённой сцене хороший, богато обставленный дом татарского купца. Какое-то время сцена пустует, но вот входит среднего роста симпатичный мужчина лет тридцати, одетый по-европейски с большим вкусом. Он ещё ничего не произносит, прохаживаясь по сцене, достаёт из нагрудного кармана фотографию и задумчиво рассматривает её.

Салих, склонившись, спрашивает:

– Узнали?

Я вроде всех артистов труппы «Сайяр» знала, но пока не услышала голос человека на сцене, засомневалась.

– Это Тинчурин, – тихо сказал Салих. – Он исполняет главную роль в своём произведении.

В этот момент на сцене появляется тоненькая, стройная симпатичная молодая женщина с пачкой газет в руках. Она ласково обращается к мужчине, называя его Вахитом. Это его жена.

– А её узнаёте? – спрашивает Салих.

– И её узнала. Госпожа Уммугульсум Болгарская, не так ли?

– Правильно!

Мы, стараясь не разговаривать, с большим вниманием следим за тем, что происходит на сцене. Уже в первом акте открывается, что мужчина не любит свою жену, а любит кого-то на стороне. Выясняется к тому же, что эта особа – русская девушка. Любовь татарского купца к русской девушке – это интересно. Теперь надо ожидать чего-то необычного. А у Вахита есть не только симпатичная жена, а ещё и очень религиозная старая мать, есть и маленький ребёнок… Куда их выведет, чем кончится эта… любовь?! Артисты играют, по-моему, очень натурально. Тинчурин, печально-озабоченный, задумчивый, закрывается в своих внутренних переживаниях, поэтому не обращает внимания на близких, а на свои торговые дела окончательно махнул рукой… Его жена (Болгарская) видит это состояние мужа, страдает, часто плачет, но всё же боится его сильно задеть, старается не портить ему настроения. Любит она, бедная, по-настоящему любит своего мужа.

Здесь надо сказать и о моём состоянии. Хотя происходящее на сцене полностью захватило моё внимание, я ни на секунду не забывала о Салихе. Чувствую какую-то смесь неловкости и радости. Боже мой, что это – сама не понимаю!

…Закончилось первое действие. Когда мы встали со своих мест, Салих сказал нам:

– Вы, барышни, меня простите, придётся мне вас оставить одних, я должен идти к оркестру.

– Идите, идите, за нас не беспокойтесь, – ответили мы…

Он вышел раньше, а мы вместе со всеми направились в фойе… Я собиралась постоять в сторонке, но Сабира, схватив меня под руку, начала уговаривать:

– Пойдём, пойдём, походим! Не будем же мы стоять у стенки, как жёны муллы, прикрыв рот[33].

Ей совсем не хотелось отставать от других. Если другие гуляют посередине, то и ей надо. Чем она хуже других?! Пришлось послушаться её… А через некоторое время в фойе очень энергично заиграл маленький оркестрик: две скрипки, две мандолины и пианино затянули «Баламишкина». Лица у людей посветлели, движения стали легче, головы приподнялись, все стали прогуливаться.

Люди в военной форме, как-то по-особому распрямившись, гордо поглядывая вокруг, как хозяева мира, высокомерно проходят, только временами, склоняясь к идущим рядом с ними девушкам, что-то говорят им, а тем, можно подумать, только этого и надо, – они как будто от щекотки, несдержанно громко хохочут.

После «Баламишкина» оркестр заиграл «Пыльную бурю», а потом перешёл на протяжную мелодию, тихо зазвучал «Уел».

Две скрипки, две мандолины. И, поддавшись таинственному могуществу музыкантов, настроение людей тут же меняется. Не слышен громкий смех, затихли разговоры, слышны только шарканья ног. А музыканты играют так проникновенно, особенно первая скрипка за душу берёт: скрипач – маленький черноволосый человек, Мухаммат-абый Яушев. Но я больше прислушиваюсь к пианино, хочется слышать, как играет Салих. И в оркестре из четырёх-пяти человек, конечно, в первую очередь звучат голоса скрипок и мандолин, но при этом я отдельно слышу игру Салиха. Как только скрипки-мандолины окончательно распоются, он, включаясь вместе с ними, играет как обычно мягко и легко. Мне кажется, его игру услышала бы даже в самом большом оркестре.

Похоже, антракт закончился, музыка стихла, народ пошёл в зал. Мы тоже развернулись. В этот момент я увидела через открытую дверь ложи группу молодых людей, плотно окруживших кого-то. Я приостановилась (Сабира, не заметив этого, ушла вперёд) и, заглянув внутрь ложи, увидела в центре молодёжного круга человека, сидящего в инвалидном кресле. Хотя я раньше его не встречала, но узнала сразу же по портретам в его книгах и по тому, что слышала о нём: это был Фатих Амирхан. О Боже мой, писатель Фатих Амирхан! Мой самый любимый писатель!.. Само собой, я не могла пройти мимо и, пусть даже в ущерб приличиям, приостановилась в сторонке – возможно ли упустить такой шанс?! Верно, окружающие меня люди стесняются разглядывать его, а для меня, благодаря им, это оказалось очень удобно. И я как следует разглядела и внешность писателя, и его одежду… Он был без головного убора, волосы его коротко пострижены, на носу пенсне, его карие глаза казались особенно большими. Полные губы, казалось, придавали выражению его лица твёрдость и решительность… Одет он был в чёрную тройку, виднелся твёрдый накрахмаленный белый воротник, под которым был повязан большой чёрный в белую крапинку галстук. А окружившая его молодёжь выглядела точно как его герои: и несколько барышень в калфаках, и пара студентов в зелёных тужурках – с ними он, подперев щеку, не спеша о чём-то говорит. Вернее, молодые люди, перебивая друг друга, о чём-то говорят ему, а он, время от времени кивая головой, больше слушает их… Мне показалось, что писатель не был в восторге от того, что он оказался в центре этого «круга», во всяком случае, он был задумчив, серьёзно-задумчив, глаза его смотрели холодно (возможно, это от стёкол очков?), как будто бы он вынужден был выслушивать комплименты от молодых людей и, скупо улыбаясь, отвечать им – такое вот у меня создалось впечатление. И всё же это был писатель, которого я мечтала увидеть, и в моих мечтах он выглядел именно таким: по-мужски серьёзно-гордым, с внешностью настоящего интеллигента. И ещё: я давно слышала о его инвалидности, но когда увидела это своими глазами, – вот удивительно – это не возбудило во мне чувства жалости. Он был много выше своего несчастья!

Пора было двигаться. Молодёжь, толпившаяся вокруг писателя, разошлась, а я всё стою, не в силах уйти. Хорошо, что подошёл Салих. Он тут же увидел Фатиха Амирхана и направился к нему. Холодная задумчивость на лице писателя сменилась мягкой теплотой. Он сам заговорил:

– А, Салих, брат! – начал он, – мы очень довольны вашей игрой, спасибо вам!

Они обменялись рукопожатием.

– Слышать вашу похвалу особенно ценно для нас. Я обязательно передам это своим товарищам.

Писатель больше ничего не сказал. Зато Салих быстро обернулся ко мне:

– Барышня Гуляндам, подойдите, пожалуйста.

Я окончательно растерялась, смутилась: что это такое, зачем он зовёт меня? А Салих снова:

– Идите же, идите!

Сообразив, что неприлично вынуждать уговаривать себя, я должна была сдвинуться с места.

– Фатих-абый, – произнёс почтительно Салих, – если вы позволите, я давно хотел познакомить барышню Гуляндам с вами.

– Милости просим, – с улыбкой ответил писатель, – от знакомства с барышнями не могу отказываться.

В ту минуту я стояла, не зная, что делать, что ответить. Писатель, видно, это почувствовал и сам протянул мне руку. Хотя я была в состоянии потрясения, но почувствовала его худую, узкую горячую руку.

А Салих поспешно начал меня расхваливать:

– Барышня Гуляндам очень красиво играет на пианино. У неё есть дарование. В будущем, несомненно, она должна стать музыкантом.

– Дай Бог! – сказал писатель.

– Не стану и говорить, с какой любовью она читает вас.

– И правильно делаете, – беспечно сказал писатель. Затем, глядя прямо на меня, добавил: – Я думаю, что господин Салих безусловно знает, что говорит. Вам, барышня, остаётся только оправдать его доверие.

– Спасибо! – еле слышно произнесла я.

Фойе уже опустело. В зале погас свет. Писатель, кивнув нам, сказал:

– Пока, родные!

Стоявший за его спиной кругленький белобородый симпатичный дедушка покатил кресло в ближайшую ложу. Мы поклонились писателю и поспешили в зал… Занавес ещё не был поднят, и я высказала свою обиду:

– Зачем вы меня показали Фатиху-абый? Так мне было неудобно, я не знала, что делать от стыда. Боже, разве можно так неожиданно?

– Почему нельзя? – ответил Салих, улыбаясь. – Получилось очень удобно!.. Фатих-абый сам ведь сказал, что не отказывается от знакомств с барышнями.

– Именно, что не может отказаться, бедный!.. А сам уже устал от них.

– Но вы – другая, – серьёзно сказал Салих.

– Как это «другая»?

– Так. Я познакомил вас с ним не как с хорошенькой барышней, а как с будущим музыкантом, Гуляндам!

– О Боже! Будущий музыкант!.. И вы тоже смеётесь…

– Боже сохрани! – поспешно ответил Салих и легонько, едва коснувшись, тронул мою руку. – Успокойтесь! Когда-нибудь вы мне сами спасибо скажете за это знакомство… Он ведь Фатих Амирхан!.. А теперь давайте смотреть спектакль.

Занавес уже открылся. Где это? Что это?.. На сцене – комната в одном из гостиничных номеров другого города. Тот самый молодой симпатичный татарский купец кого-то ждёт, поглядывая на часы. Входит и выходит горничная. В середине комнаты круглый стол, на который она ставит различные угощения. После ухода горничной через какое-то время стучат в дверь. Вахит спешит к двери. Она открывается, и на пороге возникает стройная молодая барышня с лицом, покрытым чёрной вуалью. Какое-то время они молча смотрят друг на друга, затем Вахит бросается к девушке со словами: «Ольга, это ты?» Ольга приподнимает вуаль и скрывается в объятиях молодого человека. Вот, оказывается, кого Вахит, томясь, не находя себе места, так нетерпеливо ждал!

Да, ничего не скажешь, девушка потрясающе красива. Вахит начинает неистово целовать её руки, лицо, глаза. Вот где она… любовь! – с какими-то близкими к безумию стонами, мольбами, мучительная, горестная любовь!..

Русскую девушку по имени Ольга играет новая артистка, которую я до сих пор ещё не видела… Салих, нагнувшись к моему уху, сказал:

– Ашраф Синяева.

Оказывается, приехала, окончив в Петербурге специальные театральные курсы. Ты только посмотри – что теперь делают татарские девушки!

У молодой артистки изящная фигура, лицо симпатичное, голос чистый, ласковый. Короче, всеми своими данными она очень подходит для этой роли, истинно русская девушка!

А всё же любит ли эта красивая, как цветок, юная русская девушка татарского купца? Как будто бы любит, очень любит… Похоже, каждое её слово, каждое движение подтверждает это… Что она говорит?.. «Я ведь с ума схожу, тоскуя по тебе, Володя… Нет, и вправду, Володя, неужели это ты?.. Это ты, Володя?.. Это не сон?» – произносит она, глядя в его глаза. Вот она тянет губы к Володиному рту и дрожащим голосом говорит: «Любимый мой, князь мой… я ведь умираю от любви к тебе!.. Понимаешь ли, всем своим существом я люблю тебя!» И они как сумасшедшие целуются. Боже, надо же дойти до такой степени! От смущения мне пришлось наклонить голову. Но несмотря на такую безумную любовь, трудно поверить в чувства девушки.

Душу беспрерывно царапает подозрение, что это не любовь, что за этим стоит какая-то хитрость.

И вправду, почему Ольга должна любить этого татарского парня? Вряд ли из-за богатства, она сама миллионерша. (В произведении упоминается о возможности объединения этих миллионов, но мне это непонятно, там, где любовь, причём тут миллионы?) Если сказать, за то, что он просто красивый сильный мужчина? Так неужто такой красавице, как Ольга, в её родном городе не нашлось бы хорошего парня своей национальности? А кроме того, хотя Вахит и скрывает это, кажется, Ольга в курсе, что он женатый человек и имеет ребёнка… Нет, как ни раскладывай, трудно поверить в её любовь и Ольге самой. Возможно, Ольге надо оторвать Вахита и от семьи, и от его религии, и от его национальности. Ведь говорит же Ольга ему, что её родители всё знают и ждут Вахита… Она постоянно зовёт его к себе и обещает, что они будут счастливы. И наконец, она приезжает в город Вахита, чтобы забрать его. То есть Ольга всё это сделала, обсудив и посоветовавшись с родителями. И что это за любовь такая?

А вот страстная любовь Вахита сомнения не вызывает. Наоборот, он совсем опьянел от любви, сошёл с ума, превратился в Ольгиного раба, и, не отличая белое от чёрного, идёт к своей гибели… Невозможно было смотреть на его мучения, и комок, предвестник слёз, то и дело подступал к горлу. В зале уже некоторые зрители тихо плакали, особенно во время последнего акта… В этом последнем действии они встречаются на берегу Волги, куда Вахит приходит, бросив семью и старую мать, чтобы убежать с Ольгой. Даже в последнюю минуту Вахита что-то сдерживает, как будто он видит перед собой бездонную пропасть. Невозможно ни уехать, ни отступить. И он, сказав вечно торопящей его Ольге, что, мол, сейчас догонит её, отправляет её на лодке к пристани, а сам на берегу… стреляет в себя…

Да, вытаскивает револьвер, прижимает дуло к виску и… Перед тем как застрелиться, говорит: «Я обманулся, меня обманули!» То есть понял, в какую ловушку он попал. И в самом конце, обращаясь к чайкам, летящим над Волгой, передаёт с ними последний привет матери и жене.

Вот так, потрясая душу и вселяя в неё какую-то тревогу, завершается спектакль «Последний привет». Аплодисменты были мощные. Занавес поднимался несколько раз. Зрители особенно долго аплодировали автору и исполнителю главной роли Кариму-абый Тинчурину. Он устало, но счастливо улыбаясь, сначала вышел один, затем, взявши за руки Болгарскую и Синяеву, слегка выдвинув их вперёд, многократно кланялся народу.

Хотя спектакль закончился около семи вечера, темнота уже давно упала на улицу. Было холодно, дул резкий ветер, в очень редких местах, качаясь от ветра, тускло светили фонари. Тротуар весь в ухабах и рытвинах, скользко, мы с Сабирой шагаем, крепко держа друг друга под руки. А Салих идёт с моей стороны, как бы охраняя меня, но не осмеливается взять меня под руки. Я про себя переживаю, думаю, может, самой мне взять его под руки, но на это, конечно же, у меня смелости не хватает… Посреди улицы временами проносятся извозчики – теперь на них не богачи, а, развалясь, едут красные комиссары.

Само собой, пока мы шли, разговаривали о просмотренном спектакле. У каждого было своё мнение. Например, нашей Сабире совсем не понравился молодой купец, влюблённый в русскую девушку.

– Богач с жиру бесился, поэтому и прыгал! – сердито сказала она. – Вот и допрыгался, и самому беда на голову свалилась. Так ему и надо!

– О чём вы говорите, барышня Сабира! – возразил Салих удивлённо. – Вы что, не верите в любовь?

– Почему не верю? Верю! Любовь ведь бывает только между людьми, которые хорошо друг друга знают. А эти что? Оба из разных городов, одна русская, другой татарин, да ишшу[34] женатый и ребёнок есть. А жена какая симпатичная, терпеливая и ведь любит этого развратника!.. Нет уж, не говорите, это ненастоящая любовь… Слыхали мы, как татарские богачи за русскими бабами волочатся.

Салих, как обычно, сначала от души посмеялся, и, успокоившись, тихонько спросил у меня:

– А по-вашему как, Гуляндам?

А я и не знаю, что сказать. Что бы я ни думала про себя, у меня почему-то нет слов, чтобы сразу ответить. Я постаралась объяснить это Салиху, а он опять спрашивает:

– А вы верите в любовь между ними?

– Что сказать? В любовь Вахита невозможно не поверить, в Ольгину… нет, я не могу поверить, что она любит его по-настоящему.

– Почему?

– Девушку постоянно провоцируют родственники, из-за их вмешательства она и хочет Вахита отделить от семьи – так я поняла из пьесы… Но зачем им надо взять этого татарского купца?

– А чтобы покрестить, – резко сказала Сабира.

Салих снова от души рассмеялся:

– Ну, Сабира, скажет, как отрубит!..

– Ату[35] зачем ещё?.. Какой русский отдаст дочь за некрещёного татарина?!

– Возможно, родственникам девушки надо было проглотить татарского купца без крещения… С другой стороны, и Вахит, возможно, мечтал о капиталах русской девушки. Торговые отношения ведь строятся на оправданных законом хитростях.

– Надо же, я об этом и не слышала.

– Однако в пьесе это очень чувствуется… Короче, барышни, здесь многое завязано в один большой узел: религия, семья, проблемы богатства. Особенно различия религий и национальностей во многих моментах приводят влюблённых к этой трагедии… Да, к тяжёлой трагедии, корни которой пока очень глубоки. Но всё же в будущем таких трагедий не будет, не должно быть.

– Вы правду говорите?

– Да, Гуляндам! Старые предрассудки постепенно рушатся… Например, бедность и богатство всегда были преградой между влюблёнными, а теперь какая в них важность?..

Говорят, на верное слово нет ответа – я промолчала. Мы уже и пришли. Остановились напротив семинарии. (А наш дом рядом с этим зданием в узком переулке.) Здесь, на берегу озера, воздух ещё холоднее, а ветер ещё сильнее. Салих обратился к нам обеим:

– Барышни, не хочется держать вас на этом ветру, идите скорее домой.

А на его ногах только штиблеты. Сабира, показывая на них, заметила:

– Посмотрите на себя, ведь без ног останетесь, бегите, пожалуйста, быстрее!

– А я привык, – ответил он беззаботно и протянул нам руку для прощания.

– Хорошо уснуть вам и красивых снов, барышни!

– И вам тоже, – сказала я. – Спасибо за спектакль!

Он, улыбаясь, смотрел на меня:

– Это я вас должен благодарить, Гуляндам! Послушались. Лишь бы не в последний раз!

Я кивнула головой в знак согласия. Он развернулся и быстро пошёл, мы тоже поспешили к дому.

…Мама ждала нас с готовым чаем. В доме тепло, только немного темновато. Из-за нехватки керосина мы не зажигаем большую фарфоровую лампу под потолком, а пользуемся только переносной семилинейной лампой. Папа ушёл на Ясту-намаз[36].

Мы втроём сели чаёвничать. Мама начала расспрашивать о спектакле. Я уже говорила, кажется, что мама в «благополучные времена» любила ходить в театр и даже русские спектакли посещала. И только теперь, особенно слушая папу, стала никуда не выходить. А папа, как уже упоминалось, сверхосторожный человек. Иногда он бросает очень интересные фразы: «Скорее бы уж влас[37] пришла. Белая ли, красная ли – мне всё равно, у меня нет капиталов, которые мог бы потерять, а влас нужна, без серьёзной влас порядка не будет». Вот он её и ждёт.

На вопрос мамы «Что видели, понравилось ли?» – Сабира, воскликнув: «О-о, Бибималика-апа…» тут же поразительно детально начала рассказывать о спектакле. Её самое любимое занятие было – рассказывать обо всём, что увидела или услышала, вот так подробно, не пропуская ни одной мелочи, иногда приукрасив и даже добавив кое-что от себя…

Я не вмешивалась. У меня у самой было очень важное, очень дорогое переживание, с которым не хочется ни с кем делиться. Я попила две чашки чая и ушла к себе в комнату.

* * *

Да, сегодняшний вечер никогда не сотрётся из моей памяти, нет не сотрётся! Вся моя душа была наполнена тем, что я видела и пережила.

Так сильно взволновал меня, так много мыслей пробудил спектакль, восхитительная игра Тинчурина, Болгарской, Синяевой… Я до сих пор не могу прийти в себя от них…

А знакомство с Фатихом Амирханом! Как высказать совершенно неожиданное воздействие всего этого? Даже спектакль, став лишь только одной частью всего, как будто бы забылся, потерялся. Могла ли я представить себе, что в один из дней знаменитый писатель, одно имя которого околдовывало меня, бросит на меня свой тёплый взгляд и тронет мою маленькую руку своей бессмертной рукой?! Нет, всего этого слишком много для одного вечера… И во всём этом «виноват» Салих, благодарение ему!

Салих!.. Он глубже всего этого находится в моём сердце. Не стал ли он именно сегодня, с сегодняшнего вечера ещё ближе мне? Ведь, входя в зал и усаживаясь рядом с ним, я уже начала чувствовать это сближение. И вот теперь, когда я, раздевшись, легла в тёплую постель, к своему удивлению, не могу избавиться от того, что душой и телом ощущаю редкостное чувство близости этого молодого человека… Что это, Боже мой, что это?! Или это знак того, что я стала взрослой девушкой?! Мне и приятно, и страшно. Я обняла себя обеими руками, будучи в одной рубашке, и, как будто бы прячась от стыда, скорее спрятала лицо в подушку.