«ИМП»-ВПЕЧАТЛЕНИЯ

Ходят слухи, что некую рыжеволосую студентку этого колледжа недавно остановил проктор на Летних восьмерках. Вероятно, его внимание привлекло то, что девушка гуляла между баржами колледжа без сопровождения.

На вопрос проктора: «Вы студентка этого университета?» — она, по нашим сведениям, ответила: «Я никогда не разговариваю с незнакомыми мужчинами на улице», — после чего удалилась с гордо поднятой головой,

Если это правда, то «Имп» аплодирует этой даме! Мы надеемся, что наша героиня и дальше будет радовать нас своим остроумием и находчивостью.

Раннее утро вызывает у Отто досаду: хруст опускаемых тентов, скрежет мокрой метлы по камням, резкие металлические запахи от витрин всевозможных магазинов на Хай-стрит. В другое время это было бы очаровательно, но сегодня она готова треснуть по какой-нибудь витрине кулаком. Сегодня первый день экзаменов.

Экзаменационные школы наконец-то вновь открылись после того, как были переоборудованы в военный госпиталь, и выглядят почти по-прежнему, только над крыльцом больше не развеваются флаги Красного Креста и Британии. Над дверью — резные изображения, все те же две знакомые сцены. Отто знает их наизусть: всего восемь фигур, четыре преподавателя и четыре студента, слева — студент на экзамене, справа — вручение дипломов коленопреклоненным выпускникам. Все они, конечно же, мужчины. Здание с огромными, в три этажа, окнами в свинцовых переплетах напоминает ей величественные елизаветинские строения, вроде Хардвика или Хэтфилда. Если архитектор намеревался запугать студентов, думает она, то он хорошо справился со своей работой.

Отто часто приходилось входить в это здание — как с главного крыльца, так и из неожиданно элегантного дворика на Мертон-стрит. Сколько же раз она взбегала по этой лестнице, скользя руками по балюстраде из розового мрамора, которая выглядит так, будто сделана из коралла? Доставляла сообщения, забирала посылки, ждала у бордюра измученного врача, которому нужно попасть на другой участок. Именно здесь санитары и прозвали ее Рыжей Баронессой — из-за акцента и дымного шлейфа, который вечно тянулся за ней. Она закрывает глаза и вновь ощущает запах лизола, слышит эхо — вопли, кашель, оклики: «Что для меня сегодня, Баронесса?»

Сегодня «восьмерки» будут сдавать перевод из латыни, и все они непривычно подавлены. На прошлой неделе Дора узнала, что богословие она сдала, но если провалит Пасс Модс, то ей больше не разрешат вернуться в колледж. Марианне, чтобы остаться, нужно подтвердить своими успехами, что она достойна стипендии. Беатрис сжимает в руке суфражистское пенни, полная решимости показать всем, что женщины способны преуспеть в Оксфорде. Отто же стремится доказать матери, что та неправа, что она, Отто, может учиться и будет стремиться к этому. На карту поставлено очень многое.

Толпа поднимается по лестнице в Норт-скул, которая запомнилась Отто как большая комната в форме буквы «Г». Сейчас там стоит не меньше сотни хлипких одноместных деревянных парт — из тех, что ходят под тобой ходуном в попытках сложиться пополам раньше времени. Удивительно, но мужчины и женщины сидят вперемешку в алфавитном порядке — вполне возможно, что это недосмотр, за который кто-то получит выговор. Три года назад, когда Отто была здесь в последний раз, в центре комнаты стояли спинками друг к другу металлические кровати, образующие два прохода. Тогда это была ортопедическая палата, простыни облегали тела без рук и ног, а душевное спокойствие то и дело нарушалось постоянным скрипом инвалидных кресел. Боже, кого только она не катала в этих креслах — и нытиков, и тупиц. Симпатизировала Отто мужчинам, которые могли кое-как ковылять в больничной одежде и пытались завязать с ней разговор или выпросить сигарету. Мужчинам с такими же ранами, как у Тедди. Он все это время не писал и цветов не присылал, и Отто с тоской думала: не нашел ли он себе жену?

Если предложение Тедди и научило ее чему-то, так это тому, что замуж она не пойдет, пока не встретит мужчину, от которого пульс будет скакать галопом, как от геометрии, а дыхание сбиваться, как от вычислений. К черту уговор — когда она увидит мать в следующем месяце, впервые за почти два года, то так ей и скажет. Мисс Брокетт говорит, что у нее есть задатки ученого. Кто знает, возможно, когда-нибудь Отто окажется за кафедрой, а девушки с губами в вишневой помаде будут грызть карандаши в первом ряду. До Оксфорда Отто боялась, как бы к ней не приклеился ярлык «вышедшей в тираж». Правду сказать, сейчас она восприняла бы это скорее с облегчением.

Обводя взглядом зал в поисках подруг, Отто замечает хромого рыжеволосого студента, которого запомнила со своей первой лекции, — этого загадочного мужчину она встречала в Оксфорде весь год, всякий раз досадуя, что не может вспомнить, где же видела его раньше. Он улыбается ей и подносит прямую ладонь ко лбу в знак приветствия. И тут ее осеняет. Когда-то он сидел у кровати в этой самой комнате — ему сделали операцию на ноге, а ее задачей было забрать его и отвезти в Сомервиль, в палату для выздоравливающих. Одурманенный морфием, он держал ногу закинутой на заднее сиденье и звал ее замуж, обещая «красивых рыженьких детишек». Всю дорогу до Сомервиля парень пел: «Мы на Линии Зигфрида будем сушить белье», и Отто заливалась восторженным смехом. И вот, через три года, они снова здесь. Он показывает на нее рукой, произносит одними губами: «Баронесса» — и улыбается сам себе.

Пожалуй, она все же приносила какую-то пользу, думает Отто. Да, она была ленива и напугана, ни с кем не сходилась и считала дни до конца срока, но это лучше, чем вообще ничего не делать. Может, стоит подождать этого парня у выхода? Будет весело вспомнить былые времена, и она никогда не может устоять перед возможностью пофлиртовать — привычка к этому укоренилась в ней так же прочно, как к сигаретам и кофе.

Преподаватель у дверей показывает на часы и сообщает экзаменуемым, что у них есть три часа. Раздаются скрежет стульев, шелест бумаги, кашель. А потом начинается музыка: ритмичный скрип перьевых ручек, стук перьев о бутылочки с чернилами, шорох карандашей и жужжание точилок.

* * *

После экзамена, когда предпринять для улучшения результата уже ничего нельзя, Марианна позволяет себе расслабиться. В этом триместре лекций и занятий больше не будет. Через несколько дней она вернется к своей прежней жизни — жизни Марианны Уорд, и следующие три с половиной месяца будет просыпаться под звон совсем другого колокола. Она не может представить, как попросит отца оплатить еще два года обучения, если не получит стипендию, но сейчас с этим ничего не поделаешь. Как и с Генри. Остается только надеяться, что он будет так же тактичен на деле, как и на словах.

Они празднуют окончание экзаменов обедом-пикником с холодными консервами «Спам», маринованными яйцами и коктейлями «Пиммз» на барже Джезуса вместе с Фрэнком и его друзьями. Мисс Турботт забросила свое вязание и дремлет под смех и карточные игры. Она просыпается только тогда, когда мужчины начинают прыгать в реку.

— Надо бы устроить гонки Восьмерок в Сент-Хью: Дора — гребец, Отто — рулевой, — предлагает Беатрис, когда они идут домой по Корнмаркету: лица загорелые, ботинки в рыжей пыли. — А я буду тренером.

— Что вы понимаете в гребле? — фыркает Отто.

— Она что-нибудь почитает об этом, правда, Беатрис? — говорит Марианна. — Но рулевой нужен другой. Отто уж чересчур грозная.

Беатрис смеется и берет ее под руку.

— Я серьезно. Я поговорю с президентом лодочного клуба, Вероникой, когда мы вернемся в колледж, — обещает она. — Если Хильда может, то и мы сможем.

* * *

На следующий день на лугу Крайст-Черч появляется воздушный шар — огромный, пузатый, умостившийся среди кочек, заросших высокой травой, подобно какому-то разбухшему грибу. Оксфордское общество воздухоплавателей, компания отставных офицеров Королевского летного корпуса, берет с клиентов по шесть пенсов за полет на высоте в сто пятьдесят футов над городом. Прибыль идет в фонд помощи «вдовам и сиротам войны», хотя пояснения мужчин на эту тему довольно туманны и Марианна не вполне уверена.

— Мне кажется, это небезопасно, — шепчет Дора. — Я ненавижу высоту. Они точно знают, что делают?

— Чертовски на это надеюсь, — говорит Отто так, чтобы ее слышала вся очередь.

Компания студентов позади них смеется и предлагает Отто сигарету. Мисс Кокс, их сопровождающая на этот вечер, смотрит на мужчин с натянутой улыбкой и вклинивается между ними и девушками.

Марианна склонна согласиться с Дорой. Шар залатан по меньшей мере в четырех местах, и, хотя вид у него довольно мирный, Марианна прекрасно понимает: находящийся внутри водород огнеопасен. Шар напоминает пухлую матрону в поясе с подвязками. Тросы, прикрепленные к поясу, разом то поднимаются, то опускаются, управляя движением шара, но Марианна видит, что они туго натянуты и дрожат. Очевидно, если они порвутся, удар может оказаться смертоносным.

Прокатиться можно только через три часа после восхода солнца и за три часа до заката, когда стихает ветер. Поскольку Отто отказалась вставать на рассвете, они занимают очередь на вечернюю экскурсию, с четырех часов дня. Ровные просторы луга Крайст-Черч — идеальное место, чтобы привлечь туристов и студентов, и в сторону Крайст-Черч и Мертона тянется нетерпеливая очередь.

— Вы понимаете, какое совпадение? Это же место первого в истории полета англичанина на воздушном шаре, — восклицает Беатрис. — В тысяча семьсот восемьдесят четвертом, кажется.

— В самом деле? — отвечает Марианна.

— Он стал знаменитостью, но университет отказался признать его достижение, потому что он был простым кондитером, — оживленно рассказывает Беатрис. — Джеймс Сэдлер — так его звали. Он похоронен на маленьком кладбище рядом с Куинз.

— На восточном кладбище Святого Петра, — вмешивается мисс Кокс. — Там видели привидения.

Дора подмигивает Марианне.

— В корзину помещаются восемь человек плюс пилот, — говорит Отто. — Нас пять. Придется лететь еще с кем-то.

Она улыбается мужчинам, толкающимся позади них.

Беатрис смотрит на Отто сверху вниз.

— Вы неисправимая кокетка.

— Зато я знаю в этом толк.

— Четыре, — говорит Дора. — Я не полечу. — Она передает Отто фотоаппарат. — Подожду здесь, у ограды.

Мисс Кокс приходит в замешательство.

— Со мной ничего не случится, — заверяет ее Дора. — Я не хочу, чтобы вы остались без полета из-за меня.

На этом и решают. Марианна, Отто, Беатрис и мисс Кокс шагают по высокой траве и входят в корзину, как им велено, вместе с нервного вида папашей и тремя радостно возбужденными мальчишками. Вблизи корзина выглядит потрепанной, на одной из стенок, скрепленной проволокой, различимы отверстия от пуль. Над ними огромный круглый тент, пахнущий сырой палаткой. Странно думать, что в небо их будет поднимать газ, который легче воздуха. Дверь корзины закрывается, и мужчина начинает отсчитывать время, пока лебедки крутятся в унисон. Еще двое мужчин трудятся над ними в поте лица, засучив рукава рубашек. Корзина, неуютно подрагивая, отрывается от земли, Отто и Беатрис смеются, а Марианна внезапно пугается и вцепляется руками в борт. Дора, машущая рукой у ограды, становится все меньше и меньше. Наконец они поднимаются вровень с верхушками университетской церкви Святой Марии, Рэдклифф-камеры и собора Крайст-Черч. Пилот в корзине дает свисток, люди внизу останавливают лебедки и без сил валятся на землю, словно оловянные солдатики.

В небе над городом царит непривычная тишина. Женщины улыбаются друг другу и изумленно всплескивают руками — даже мисс Кокс, у которой еще и слезы на глаза навернулись. Горизонт напоминает Марианне макет деревни, который она видела когда-то: холмы вылеплены из бумаги и клейстера, реки — волнистые линии, нарисованные толстой щетинистой кистью. Ей мерещится, что она видит, как далекие реки сливаются в одну. Кажется, вдали за Кабаньим холмом различим Абингдон. А прямо под ней — река, усыпанная баржами и людьми, словно аккуратно вырезанными и раскрашенными. Должно быть, вот так и живут птицы, думает Марианна. «Застыв в лазурных небесах»[84].

С этого ракурса некоторые мужские колледжи выглядят меньше, чем Сент-Хью. Они открывают взору свои тайные сокровища: пышные зеленые лужайки, готические часовни, узкие ходы, недоступные обычному человеку. Огромные стены больше не высятся грозно — вместо них видны просторные крыши, среда обитания не студентов, а птиц, колоколов и чердачных окон. Их ландшафт состоит из острых углов, парапетов, гаргулий, водосточных труб, флагштоков и шпилей. А внизу — велосипеды, автобусы, поезда, такси, лошади, тянущие повозки, лодки на каналах. Пассажиры выходят из омнибуса и разлетаются веером, как имбирное пиво, выплеснутое из бутылки. Одетые в белое игроки в крикет и теннис мечутся туда-сюда по островкам зеленого газона.

Пилот с отцом мальчиков обмениваются фронтовыми историями, а сами мальчики тычут во что-то пальцами и тараторят без умолку. Марианна представляет себе, как солдаты стоят в этой же корзине и отчаянно обшаривают глазами землю в поисках немецкой артиллерии, ждущей приказа по телефону, а за их спинами пулеметчик высматривает в небе «охотников за аэростатами». Они знают, что в случае атаки им придется прыгать вниз под градом пуль. Марианна не в состоянии даже вообразить, какая сила характера нужна, чтобы забраться в эту корзину, и какая — чтобы отказаться.

В голову приходят мысли о Генри. Она не надеется на какие-то известия от него. Он почти ни слова не произнес после того, как сухо выразил соболезнования, и они, выйдя из библиотеки, присоединились к остальным в саду.

Марианна слышит, как пилот рассказывает мисс Кокс: когда поднимается наблюдательный шар, это знак того, что скоро начнется бой. Она заставляет себя думать о письмах, которые ей нужно написать, об аспирине, который необходимо купить, о том, когда отправляется поезд домой. Сосредоточиться на чем-то обыденном.

Бросив взгляд на тропинку внизу, Марианна хоть и с трудом, но различает Дору у ограды. Та с кем-то разговаривает. Вот мужчина уводит ее за руку прочь от толпы ждущих своей очереди, и они исчезают под деревом на другой стороне пыльной дорожки, ведущей вниз к реке.

Марианна не может сказать с уверенностью, но мужчина очень похож на Чарльза Бейкера.

* * *

Когда Чарльз возникает рядом, Дора стоит у ограды в одиночестве и смотрит в небо, пытаясь разглядеть среди крошечных фигурок в корзине своих подруг.

— Здравствуй, Дора. — Веки у Чарльза набрякшие и красные, как будто он получил какую-то ужасную весть. — Мы можем поговорить?

В приступе паники Дора может лишь кивнуть в ответ. Она не знает, что сказать ему теперь, после того как прочитала его письмо. Не знает, сможет ли вымолвить хоть слово. Жестокая честность этого письма была как удар плетью. Дора так долго верила, что хочет знать правду, но правда Чарльза оказалась совсем не похожа на тот катарсис, который она себе представляла. Она перечитала письмо раз двадцать, а то и больше. Вместо того чтобы принести облегчение, оно обрушило на нее град ударов и оставило после себя ужас и смятение.

«Как я хотел бы, чтобы мы с тобой остались в том лесу».

— Дай мне пять минут, и я оставлю тебя в покое навсегда, — говорит он, стараясь поймать ее взгляд. — Если ты захочешь.

Она озирается по сторонам.

— Пока мои подруги не сойдут с шара, — соглашается она.

— Спасибо.

Он берет ее за руку и ведет к свободной скамье на другой стороне дорожки. Его прикосновение обжигает сквозь рукав.

— Кстати, мне нравится твоя прическа.

Она почти извиняющимся жестом поднимает руку к голове, вспомнив о своем обещании не стричься.

— У меня все еще хранится твоя жестянка из-под сигарет.

Он качает головой:

— Жестянка… Я и забыл о ней.

Они сидят под высоким каштаном. Слои густой листвы заслоняют их от низких лучей солнца, и Дору охватывает внезапный озноб. Часы на башне неподалеку бьют шесть.

— Старина Том, — говорит он.

— Старина Том, — повторяет она.

По дорожке перед ними один за другим проходят студенты в пиджаках лодочного клуба, катящие велосипеды к баржам. Мужчины в рубашках и брюках на подтяжках начинают опускать воздушный шар, в унисон выкрикивая: «Навались!»

— Ты прочитала мое письмо? То, которое я отправил тебе в колледж?

— Да.

— И что… что ты скажешь?

— Мне было очень грустно его читать.

Чарльз какое-то время молчит, прикуривая сигарету. Дора украдкой бросает на него взгляд. На шее у него пульсирует жилка, короткая грубая щетина уже топорщится после утреннего бритья.

— Я приходил в Сент-Хью, искал тебя, и кто-то сказал мне, что ты здесь.

Она представляет, как берет его лицо в ладони и притягивает его губы к своим. Неужели это было когда-то так естественно и привычно?

Он поворачивается к ней:

— Я хочу, чтобы ты знала: я только с тобой и был по-настоящему счастлив. С твоей семьей. В твоем саду. И как бы я ни старался, я не могу вновь пережить это чувство.

— Ты правда уезжаешь?

Он вздыхает.

— О нас с тобой уже судачат, и я, кажется, не выдержу, если буду видеть тебя рядом и не смогу обнять.

Вдруг он опускается перед ней на одно колено — так резко, что пыль разлетается в разные стороны.

— Чарльз…

Она в испуге оглядывается по сторонам.

— Дора… Ты выйдешь за меня замуж?

Он достает из кармана пиджака бархатный мешочек и вытряхивает на ладонь кольцо. В нем изумруд, размером и формой похожий на половинку горошины, окруженный двумя рядами крошечных бриллиантов.

— Это кольцо моей матери. Она умерла в прошлом году.

— Мне очень жаль… — говорит Дора.

Он наклоняется к ней, и их головы почти соприкасаются. Рука у него дрожит.

— Тебе нравится?

— Красивое.

Она вспоминает, как он впервые сделал ей предложение в прихожей — такой уверенный, полный жизни. Жестянка от сигарет…

— Можно даже отложить это до окончания Оксфорда, если хочешь.

— Я не понимаю, — говорит она. Она видит, как Марианна с Отто выходят из корзины, а Беатрис беседует с пилотом, пока тот ждет мисс Кокс. — Ты хочешь на мне жениться?

— Да! — Он смеется, как будто это само собой разумеется.

Доре кажется, что ей вот-вот станет дурно.

— Не ожидала.

— Дора, — уже серьезно произносит он. — Мы можем все исправить.

— Что?

— Мы можем начать все сначала. Я все еще люблю тебя и думаю, что ты тоже все еще любишь меня.

Любит ли она его? А даже если любит — как забыть, как простить? Что она скажет людям? Родителям?

— Не могу.

— Почему?

— Просто не могу, — отвечает она.

Медно-рыжая пыль клубится у ее ног.

Остальные «восьмерки» стоят в каких-то тридцати ярдах.

— Дора?..

«Как я хотел бы, чтобы мы с тобой остались в том лесу».

— Я не могу выйти за тебя замуж, Чарльз. — Она смотрит на него, видит ямку на подбородке, вспоминает, как он проводил губами по ее шее, чувствует, как непонятная тяжесть вдавливает ее в рыжую пыль, и думает, не совершает ли ужасную ошибку. — Потому что я уже помолвлена с другим.