ОКСФОРДСКИЙ СОЮЗ

Четверг, 2 июня 1921 года, 20:00

ТЕМА ДЕБАТОВ:

«Этот колледж считает, что женщинам не место в Оксфордском университете».

Предложена Г. К. ХОЛЛАНДОМ, Магдален

Оппонент — Г. ДЖ. ХЭДЛИ, Крайст-Черч

Третий выступающий — досточтимый Г. С. БОТТОМЛИ, Ориел

Четвертый выступающий — миссис Э. В. СПАРКС, Сент-Хью

Пятый выступающий — профессор ДЖ. Э. ЭНТВИСТЛ, Сент-Джонс

Шестой выступающий — мисс В. М. БРИТТЭЙН, Сомервиль

СЧЕТЧИКИ ГОЛОСОВ

За:

мистер Р. Г. Рэтклифф, Эксетер

Против:

мистер Б. Ф. Диккенс, Баллиол

ПРЕЗИДЕНТ:

мистер К. Б. Рэмэйдж, Пемброк

Первое собрание, на котором Беатрис выступает в качестве президента студенческого совета, собрало рекордное количество человек. В комнату отдыха набились не меньше пятидесяти девушек, некоторые сидят на полу, другие стоят сзади, вытянув шеи. Это напоминает Беатрис собрания ЖСПС, на которые ее водили в детстве, только на этот раз она уже не складывает кипы листовок где-то в уголке, а стоит перед публикой. Она была вне себя от радости, когда выиграла выборы, обойдя двух сильных кандидаток-второкурсниц, и теперь занимает самую важную студенческую должность в Сент-Хью. Отто, дочь члена парламента, настояла на том, чтобы возглавить ее кампанию. «Вы выделяетесь среди других, — сказала она. — Это не всегда недостаток».

— Я предлагаю написать мисс Бриттэйн письмо с выражением поддержки и поздравлениями, — говорит третьекурсница Ада Берд. — Это огромная ответственность — быть первой студенткой, выступающей в Союзе. Что скажете, мисс президент?

Беатрис кивает в знак согласия. Конечно, она была бы счастлива, если бы такую честь оказали ей самой, однако склоняется к тому, что Вера Бриттэйн и говорит лучше, и выглядит привлекательнее. Возможно, когда-нибудь красота и внешний лоск перестанут иметь значение для женщины в политике, думает она, но сейчас им важны голоса, и следует придерживаться наиболее эффективной тактики. Женщины должны сражаться тем оружием, которое у них есть, и Беатрис давно примирилась со своим ростом. Настойчивость и изобретательность, как говорила мисс Рикс. Придет и ее черед.

Нора Сперлинг сидит вся красная от гнева.

— Большинство мужчин находят это движение уморительным. Достаточно взглянуть на последний выпуск «Изиды».

— Многие все еще считают, что этот университет — для мужчин, — поддерживает ее Темперанс Андерхилл, — и это факт. В Сент-Питере только что приняли декларацию, согласно которой члены клуба имеют право отказаться учиться у женщин.

Недовольный ропот перерастает в жаркие споры. Беатрис в своей стихии.

* * *

В вечер дебатов погода стоит чудесная, и Сент-Майкл-стрит заполнена беззаботного вида молодыми людьми, выстроившимися в очередь у узких ворот, ведущих на территорию Союза. «Им-то нечего терять, даже тем, кто поддерживает прием женщин в университеты, — думает Беатрис, и от такой несправедливости ей хочется кричать. — Они не представляют, каково это — быть бесправным, подчиняться чужому выбору, чужой прихоти, не считаться полноценным человеком из-за своего пола». Некоторые девушки из студенческого совета хотели устроить у здания Союза акцию протеста, но Беатрис отговорила их: ведь любые беспорядки можно использовать в дебатах как пример женской иррациональности и истеричности. А еще ее вызывала к себе мисс Журден, и она, до глубины души потрясенная изможденным видом директрисы, дала слово не поддерживать ничего, что могло бы привлечь внимание прокторов, которые, несомненно, будут следить за порядком.

У Беатрис есть билет: она приглашена на дебаты в качестве гостьи своей матери, хотя понятия не имеет, где сейчас Эдит Спаркс и что она собирается говорить. Генри и его друзья из Крайст-Черч организовали еще четыре билета, в том числе для его сестры Лавинии. Зал дебатов Союза, как и его библиотека, располагается отдельно от главного здания и снаружи напоминает баптистскую церковь. Гостей отправляют наверх по изогнутой каменной лестнице, чтобы они могли наблюдать за происходящим сверху.

Галерея уже заполнена зрителями. Беатрис, Марианна, Отто и Дора подсаживаются к Лавинии в ряду узких складных стульев у самых латунных перил. Слева от них расположилась группа первокурсниц: Нора, Джозефина, Темперанс, Патриция и Айви. Беатрис замечает мисс Роджерс, сидящую на деревянной скамье у стены вместе с мисс Финч, мисс Ламб, мисс Кирби и мисс Брокетт. На другом конце балкона устроилась Урсула с каким-то видным сикхским джентльменом с закрученными усами и в модных мешковатых брюках. Рядом с ним с серьезным видом сидит Уинифред Холтби, подруга Бриттэйн, сжимающая в руках блокнот. Беатрис узнает нескольких девушек из других колледжей — они здесь в компании братьев или возлюбленных, с которыми обмениваются жеманными улыбками. Еще она замечает женщину с крупными бриллиантовыми серьгами в ушах, будто попавшую сюда по ошибке, — позже оказывается, что это писательница, автор романов-исследований и одновременно корреспондентка «Таймс». Сидеть на шатком стульчике неудобно, кожаная подушечка под Беатрис скрипит, вечернее солнце жарит между лопаток. Ей становится легче, когда она замечает отца: тот машет ей рукой и улыбается с другого конца зала, через пропасть в тридцать футов. Он выше всех сидящих вокруг, на нем очки в тонкой металлической оправе. Беатрис никогда раньше не видела его в очках. Она смеется, когда он приподнимает их и корчит гримасу.

Внизу ее мать, кое-как втиснувшаяся в пурпурное вечернее платье, оживленно беседует с Генри, размахивая бумагами. Генри поднимает глаза, пробегает взглядом по галерее, видит Беатрис и что-то говорит Эдит; та тоже поднимает глаза и коротко машет рукой. Беатрис понятия не имеет, что они говорят о ней — несомненно, что-то ужасное, — но решает не думать об этом. С тех пор как она поступила в Оксфорд, она все меньше и меньше зависит от одобрения матери. «Восьмерки» к ней прислушиваются, студенческий совет доверяет ее суждениям, и это главное.

Внизу на деревянных скамьях разместилось не меньше четырехсот молодых людей. Нижняя часть зала обшита панелями из темного дерева, украшена гравюрами, картинами и мраморными бюстами каких-то стариков. В дальнем конце, где скамьи стоят перпендикулярно к остальным, слева располагаются те, кто выступает за, а справа — те, кто против. Дебаты проходят прямо здесь, на деревянном помосте, перед возвышением, на котором сидят в ожидании президент и комитет.

Наконец президент встает, чтобы представить тему дебатов и ее автора, Джеффри Холланда, который, в свою очередь, представляет выступающих против и начинает доказывать, что приход женщин в Оксфорд играет на руку Кембриджу.

— Друзья мои, наши соперники из Кембриджа распространяют идею, что Оксфорд заполонили социалисты. Мы рискуем стать посмешищем! Родители боятся, что в Оксфорде у их сыновей появится соблазн жениться раньше времени или что они будут отвлекаться от учебы. Многие матери считают оскорбительным, что их сыновей учат женщины. Я слышал по крайней мере о трех студентах, которые недавно уехали от нас в Кембридж. Одним из них был безрассудный Ромео, которого застукали на заборе дамского колледжа.

Публика хихикает над тягучим выговором Холланда и его сардоническими выпадами. Беатрис с Урсулой приветственно машут друг другу через галерею. Они почти не виделись с тех пор, как Урсула начала готовиться к выпускным экзаменам, хотя до Беатрис доходили слухи, что Урсула помогала мисс Бриттэйн писать речь.

Следом выходит Генри — красивый, в черном галстуке. Беатрис бросает взгляд на Марианну — та сосредоточенно слушает, облокотившись на металлические перила. Боевые шрамы Генри видны даже сверху и сразу вызывают уважение публики.

Генри заявляет, что женщины привносят в университет новое качество — не подрывают, а, напротив, укрепляют его. Он бегло и убедительно доказывает, что в будущем Кембридж ждет всеобщее презрение за отказ принимать женщин. По его словам, те препятствия, которые женщинам приходится преодолевать, чтобы поступить в Оксфорд, доказывают их решимость и целеустремленность, особенно с учетом того, насколько слабо в школах для девочек преподают античную литературу. А их академические успехи способны побудить и мужчин добиваться лучших результатов.

— Студенты Оксфорда ведь не дикие звери, чтобы не контролировать себя в присутствии женщин. Если их так легко отвлечь, то, возможно, им вообще не стоит здесь находиться. — Он прерывается, чтобы сделать глоток воды. — Благодаря присутствию женщин Оксфорд для меня стал лучше. Оно бросило мне интеллектуальный вызов, расширило мой кругозор, особенно в том, что касается искусства и поэзии. Я с нетерпением жду, когда в октябре сюда приедет моя родная сестра.

Взгляд Генри обращается к галерее, где сидят Лавиния с Марианной.

— Молодчина он, правда? — говорит Лавиния, перевешиваясь через перила балкона — без шляпки, раскрасневшаяся от аплодисментов.

Выступающему следом члену парламента явно нравится звучание собственного голоса, хотя он у него на удивление ноющий и гнусавый.

Он приводит эмоциональный аргумент: на женщин тратятся ценные ресурсы, по праву причитающиеся поколению молодых мужчин, которые сражались и погибли на войне.

— Я говорю о спальнях, библиотечных залах, книгах, местах на лекциях. Появление женщин требует дополнительной работы и расходов, которые Оксфорд не может себе позволить во времена неустойчивой экономики.

Его речь вызывает бурю аплодисментов. В зале даже раздается топот ног.

Мать Беатрис возражает: женщины воспитывают новое поколение, а значит, для общества важно, чтобы они получали лучшее образование.

— Из-за потерь на войне больше женщин, чем когда-либо, останутся незамужними. Они должны иметь возможность найти смысл в жизни и зарабатывать себе на хлеб в этот нестабильный период. За последние два года мы получили право голосовать, изучать медицину, работать в сфере юриспруденции и на государственной службе. У нас есть женщины — члены парламента и нобелевский лауреат Мария Кюри. Наша королева возглавила этот процесс, получив почетную степень здесь, в университете, всего несколько месяцев назад. Времена меняются, и Закон об отмене дискриминации по половому признаку от девятнадцатого года гласит, что университет может регулировать, но не запрещать прием женщин для получения дипломов. Дамы и господа, согласно закону, женщины могут занимать места в Оксфорде, но я спрашиваю: достоин ли Оксфорд своих женщин?

Вновь раздаются аплодисменты, на этот раз с галерки. Беатрис ошеломленно смотрит на свою мать, а та вдруг указывает на нее рукой и добавляет:

— Таких женщин, как моя дочь, президент студенческого совета в колледже Сент-Хью.

Сотни лиц обращаются вверх, и глаза Беатрис невольно наполняются слезами. Никогда прежде мать не признавала ее достоинства публично. Должно быть, это Генри рассказал ей о президентстве — сама Беатрис была слишком занята, чтобы сообщить об этом родителям. Чьи-то руки хлопают ее по спине, и она видит, как отец в другом конце зала аплодирует ей. Беатрис смущенно улыбается Эдит, та коротко кивает и занимает свое место на скамье.

Следующим выступает оксфордский преподаватель, но после того, как мать Беатрис сослалась на закон, некоторые его аргументы теряют свою остроту.

— Я уверен, что у нас, как и в Америке, женщинам было бы лучше учиться в специальных женских учебных заведениях, где программа разработана с учетом их интересов и лежащего перед ними будущего, — говорит он. — Женские колледжи никогда не будут хорошо финансироваться, поскольку у них нет истории меценатства и пожертвований. Не могут они иметь и доходов от земли или инвестиций. Как же они сумеют на равных конкурировать с мужскими колледжами? Они станут тянуть университет вниз. Джентльмены, хотите ли вы, чтобы в Оксфордском союзе присутствовали женщины? Вязание в палате, чаепития в библиотеке? Потому что прием женщин в Оксфорд приведет именно к этому, уверяю вас!

Раздается взрыв смеха, аплодисменты и крики.

«Как это ужасно для Веры Бриттэйн — ей ведь выступать следующей», — думает Беатрис, однако вид у Веры невозмутимый.

Она возражает сдержанно: женские колледжи вовсе не стремятся подорвать древнюю коллегиальную систему, но служат ее укреплению и воспроизведению. Вера вспоминает бесспорные примеры женского вклада и академических достижений, говорит о важности привлечения самых ярких женских умов в Оксфорд, для чего необходимо проголосовать против потенциально вредного предложения изгнать их отсюда. Это не столько оппонирование, сколько искусная игра на мужском эго. Видно, что Вера сдерживает себя, стараясь привлечь на свою сторону неопределившихся и развеять их опасения, будто бы женщины стремятся подмять их под себя. Беатрис никогда не сумела бы выглядеть такой разумной, обаятельной, интеллигентной и притягательной. Бриттэйн оказалась идеальной кандидатурой.

* * *

У выхода такая давка, такое море голов и обтянутых твидом плеч, что невозможно понять, с какой стороны народу больше — за или против. На другой стороне галереи Уинифред Холтби, неловко перегнувшись через перила, пытается считать голоса. Выйти на вечерний воздух после духоты зала — большое облегчение, и Марианна, оказавшись на переполненном людьми дворе, на долю секунды перестает понимать, где находится. Обычно в таких случаях она впадает в панику и с трудом переводит сбившееся дыхание, но сегодня ее охватило непривычно радостное возбуждение. Пульс бьется в кончиках пальцев, выполняя свою единственную миссию — поддерживать в ней жизнь, и она рада этому.

Для докладчиков устраивается особый прием, и в бар допускаются только члены Союза, поэтому гости — в основном женщины — ждут снаружи, в саду. Беатрис с Лавинией сидят рядом, оживленно вспоминая ход дебатов, Дора с Отто курят под деревьями, а Фрэнк приносит всем напитки. Результат объявят только через двадцать минут, и, при всей нелюбви Марианны к спонтанным решениям, ей приходит в голову: будет ли у нее когда-нибудь другая возможность посмотреть на знаменитые фрески прерафаэлитов?

— Я в библиотеку, — шепчет она Доре и ускользает от подруг в сторону восьмиугольного здания, когда-то служившего местом для дебатов.

В здании горит свет. Дверь подается с легким скрипом, когда Марианна открывает ее и заходит внутрь. Здесь тоже есть узкая смотровая галерея, проходящая по всему верхнему ярусу, — сейчас она заставлена книжными полками. Посреди помещения стоит какой-то непостижимо странный камин без дымохода. При всем своем внешнем готическом великолепии библиотека напоминает джентльменский клуб — по крайней мере, в представлении Марианны захудалый джентльменский клуб должен выглядеть именно так. В воздухе витают запахи полироля, кожи, копоти и отсыревших книг. Марианна на миг останавливается, замешкавшись, перед узкой лестницей справа, а затем стремглав бежит вверх, задыхаясь и посмеиваясь про себя. Поднявшись до верхней ступеньки, она мельком заглядывает налево — в зал поэзии, а потом сворачивает направо, в галерею. Голые доски отзываются скрипом на каждый ее шаг. Электрические лампы висят на уровне лица, проливая лужицы кремового света на кожаные кресла и полированные ореховые столики. Повсюду вьются причудливые узоры: резьба на стенках полок, выписанные краской листья на балках, кованые лилии на балконе, — не упущено ни одной возможности украсить интерьер и вдохновить воображение. Марианна обходит галерею с другой стороны, набирает в грудь воздуха, будто готовясь нырнуть, а затем вскидывает голову так, что шея хрустит.

Вот они. Величайшая история, которую когда-либо могла хранить библиотека. Десять панно с изображениями сцен из легенды о короле Артуре: Ланселот, Гвиневра, Артур, Мерлин, рыцари, дамы, озера, олени и грозно поднятые мечи, выписанные в приглушенных оттенках красного, синего, болотно-зеленого — первоначальная яркость красок давно потускнела. Марианна представляет себе, как Рёскин пытался организовать неопытных художников, которых сам позже назвал «немного сумасшедшими»; как они провели это безумное лето, попивая содовую и рисуя с рассвета до заката; как три из десяти панно пришлось доделывать местным живописцам, когда Россетти потерял интерес к проекту и хотел замазать все побелкой. Она убеждается, что картины Уильяма Морриса действительно слабоваты, зато рисунок на потолке — предшественник созданного им позже декора обоев — поражает воображение замысловатым узором из фруктов и животных. Ее взгляд падает на Гвиневру, изображенную перед архетипической яблоней. Справа от нее — лежащий на земле рыжеволосый Ланселот, слева — святой Грааль, который держит Христос. Это напоминает Марианне рассуждения Холланда о студентках, отвлекающих мужчин от великих дел.

— А вот и вы, — говорит Генри. — Дора требует, чтобы я вас привел.

— А, здравствуйте, — отвечает Марианна, чувствуя себя довольно глупо: Генри стоит внизу, в дверях, по меньшей мере в пятидесяти футах от нее. Сколько же времени он за ней наблюдает?

— Если выключить свет, вы сможете разглядеть их гораздо лучше.

Он отходит в другой конец зала, и через миг единственным источником света становится летнее солнце, уже почти достигшее точки равноденствия, которое льется в окна-розетки, расположенные прямо на фресках. Генри прав. Марианна вдруг видит скачущего к ней оленя, огромный белый щит с красным крестом, затравленное выражение лица Ланселота и его рыжую бороду.

— Вы очень хорошо выступали. На дебатах, — смущенно говорит Марианна.

Ей не видно его внизу. Но вскоре скрип возвещает о том, что он стоит у нее за спиной, на верхней площадке лестницы.

— Объявляют результаты, — сообщает он, все еще держась позади. Со двора доносятся аплодисменты и одобрительные возгласы. — Мы победили с перевесом в восемь голосов.

— Правда? Ой, как замечательно! Поздравляю и благодарю вас, Генри. Ваша сестра, должно быть, очень гордится вами.

Марианна не в силах повернуться и посмотреть на него. Вместо этого она постукивает кончиками пальцев по деревянным часам, висящим на перилах. Медленное тиканье.

— О чем вы думаете? — спрашивает он наконец тихим голосом, совсем не похожим на тот, которым говорил во время дебатов. Марианну это слегка пугает.

— Мне интересно, как работает этот странный камин, если он вообще работает?

— Дымоход под полом. Работает не очень хорошо — ветер должен дуть в определенном направлении, иначе может случиться в некотором роде драма.

За спиной у Марианны раздается скрип, как будто кто-то переступает с ноги на ногу.

— Я очень хотел бы расширить свое образование в области искусства прерафаэлитов, — говорит Генри. — На что мне обратить внимание?

— Я не уверена, что нам стоит оставаться здесь вдвоем, — отвечает Марианна, пытаясь казаться веселой, но кровь шумит у нее в ушах, словно бьющаяся о берег река.

Генри не отвечает, однако она чувствует его запах — знакомый аромат пчелиного воска, от которого ей становится не по себе: он ей не просто нравится, ей хочется втереть его в кожу.

— Они темнее, чем я себе представляла, — начинает она. — И больше. Считается, что вот эта — Россетти — лучше всего передает человеческие эмоции. — Марианна чувствует, как Генри придвигается к ней ближе. — Я вижу мужчину, влюбленного в женщину, которая никогда не будет принадлежать ему, потому что она замужем. Борьба между долгом и страстью свела их обоих с ума. — Она уже сама не знает, что говорит. — Россетти предлагает нам увидеть то, что осталось за пределами мифа. Он хочет, чтобы мы прониклись настоящим чувством, страданием…

Генри подходит вплотную и касается ее пальцев своими. Она ощущает его тепло и вздрагивает, с губ срывается тихий стон. Она была идиоткой! Ни о каком соперничестве между ней и Дорой не может быть и речи. Между ней и Генри есть связь, возникшая в тот самый день, когда их колени прижимались друг к другу в Шелдонском театре. И когда-то такая связь была бы для нее желанной. Ведь она могла бы полюбить его, хотела бы полюбить и, вероятно, уже любит. Но он не может быть с ней. Ей, как и Гвиневре, уже не стать новой и свежей, незапятнанной и невинной. Она уже съела яблоко. А он заслуживает лучшего.

Не поворачиваясь, Марианна берет руку Генри в свою и, глядя на оленя и щит, Грааль и рыцаря, дерево и жену, рассказывает, что она не та женщина, за которую он ее принимает. Рассказывает свою историю — ту, в которой она, Марианна Уорд, главная героиня, но никак не чья-то романтическая возлюбленная.