Теплым летним утром 1919 года Каро выходит замуж. Это годовщина того дня, когда Каро спасла Отто жизнь.

Отто тысячу раз слышала эту историю. О том, как через час после рождения она стала тихонько наливаться, будто зреющий персик, превращаясь из розовой в лилово-синюю, и одна только Каро это заметила. Именно Каро и задала вопрос, после которого все взрослые сбежались к колыбели: «А почему малышка синяя?» Только благодаря Каро акушерка успела отсосать через соломинку слизь, закупорившую Отто дыхательное горло. Так родилась легенда: четырехлетняя Каро спасла жизнь своей сестренке Оттолайн.

Поэтому Отто должна быть вечно благодарна Каро, ведь без той ее не было бы на свете. К тому же Каро — старшая, самая красивая и несомненная мамина любимица. Поэтому, когда Каро объявляет, что в двадцать третий день рождения Отто выходит замуж за богатого американца Уоррена Пауэлла II, никто не обращает внимания на дату. Но Отто прекрасно понимает, чего добивается Каро, выбрав именно это число. Сестра хочет закрепить восьмой день восьмого месяца за собой: она же знает, что он особенный, а значит, по праву должен принадлежать ей.

Церковь Святой Маргариты в Вестминстере тоже считается особенной. Расположенная в тени аббатства и Биг-Бена, она стала популярным местом для проведения свадебных церемоний — в этом году Отто уже побывала на трех. В 1919 году свадьбы в моде.

Когда Каро берет Уоррена за руку и они протискиваются по узкому проходу, Отто подавляет желание захлопать в ладоши и засвистеть.

Через месяц Каро отплывает в Америку: этот брак — ее билет за океан. Вероятно, скоро у нее появятся собственные дети, которых она станет мучить, но если это будут мальчики, то у них, может быть, еще есть какой-то шанс. Пока гости беседуют на солнышке, помощница фотографа порхает по двору, расправляя гигантскую вуаль, которая словно растет у Каро прямо из висков. Каро шипит указания одним уголком улыбающегося рта. Платье на ней — от «Ревилла и Росситера»[80], похожее на то, что было на принцессе Патриции[81] в феврале. Оно бесспорно великолепно, но Отто радует, что длинное жемчужное ожерелье Каро (когда-то принадлежавшее их матери) весь день цепляется за корсаж.

Если Отто когда-нибудь выйдет замуж — а мысль об этом кажется все менее вероятной, — то она сама сошьет себе платье, как леди Диана Мэннерс[82]. Два месяца назад Мэннерс и Дафф Купер позировали на том же самом месте, где сейчас стоит Каро. Снимок появился во всех газетах и журналах, и Мэннерс выглядела очень элегантно в платье собственной работы из золотистой ткани и кружев, с простым круглым вырезом. Каро пришла в ярость, потому что сама уже выбрала V-образное декольте. Весь оставшийся день она отпускала едкие замечания, сравнивая разнообразную работу Мэннерс в Добровольческом корпусе с тем, чем занималась Отто.

— Если ты не умеешь твердо стоять на своем, значит, у тебя нет стержня.

«Вот Каро твердо стоит на своем, — думает Отто, — стервой была, стервой осталась».

* * *

Наконец три подружки невесты садятся в автомобиль, чтобы отправиться в «Савой». Отто бросает под ноги тяжелый букет и снимает шляпку с идеальным ободком, от которой потеет и чешется кожа головы.

— Мы выглядим нелепо, — говорит она.

Напротив нее сидят Герти и Вита в одинаковых пастельно-голубых платьях, жемчужно-серых туфельках и одинаковых перчатках.

— Да все это нелепо, — отвечает Вита. Она бросает свой букет поверх букета Отто и ищет что-то за чулком. — Сигарету? Помялась немножко, ха-ха.

Машина огибает площадь парламента и катит дальше по Уайтхоллу, где женщины в черных платьях толпятся вокруг нового мемориала. Отто опускает стекло. Влажный запах увядающих цветов щекочет горло. На мгновение Отто снова оказывается в санитарной, где опорожняет ночные горшки.

— Ну вот, она это сделала. Мы сбыли ее с рук, — говорит Герти.

— Она мне за весь день ни слова не сказала. — Отто глубоко затягивается сигаретой. — Уоррен — свинья.

Вита в восторге барабанит ногами по полу — так, что водитель оборачивается.

— Ну, он не так уж плох, — беспечно отзывается Герти и машет водителю рукой, чтобы ехал дальше, затем перегибается к Отто и берет у нее сигарету.

— На прошлой неделе он предложил подвезти меня в город, а потом попытался засунуть руку мне под рубашку, — говорит Отто.

Мужчины пристают к ней то и дело, и обычно отбиваться от них — это что-то вроде игры, но в Уоррене есть нечто собственническое, такое, от чего у нее по коже бегут мурашки. Он крупный мужчина, мускулистый и весит, пожалуй, вдвое против нее.

— Ему так не терпелось, бедняжке, что я позволила ему залезть ко мне под платье вчера вечером, — ухмыляется Вита. — Просто чтобы узнать, из-за чего столько шума.

— Не может быть! — восклицает Герти и оборачивается к Отто за поддержкой.

— Ты ничего не потеряла, Отто, — добавляет Вита. — Может, он и красив, но пальцы у него толстые, неуклюжие, и ни о каком мастерстве говорить не приходится.

Отто с Герти разражаются хохотом.

— Ты чудовище, Вита, — говорит Герти, качая головой.

Когда машина поворачивает на Трафальгарскую площадь, с постамента у основания колонны Нельсона на них смотрит огромный бронзовый лев.

Четыре льва. Восемь глаз, восемь ушей. Восемь почек, восемь легких, восемь яичек…

— Как вы думаете, Каро знает? — спрашивает Отто. — О том, чем он занимается?

— Конечно знает. Залог семейного счастья — способность на все закрывать глаза, — усмехается Вита. — Правда же, Герти?

— Мужчины — это… — Герти на мгновение зажмуривается, словно хочет отрыгнуть, — животные другой породы.

— Когда заключаешь сделку с дьяволом, всегда приходится платить, — говорит Вита.

Машина останавливается у входа в «Савой», где Каро с Уорреном позируют для очередных фотографий.

— Ну вот и приехали. Красота.

* * *

К облегчению Отто, Тедди машет ей рукой из-за столика, притулившегося у дальней стены бального зала «Ланкастер». Безвкусно оформленный зал напоминает джунгли. Белые колонны увиты лианами из креповой бумаги и проволоки, на сцене стоит клетка с нахохлившимися попугаями, окруженная раскрашенными фруктами. Держа букет перед собой как щит, Отто прокладывает путь к Тедди, пробираясь между столиками и здороваясь по пути с друзьями и родственниками.

— Добро пожаловать в ту часть тропиков, где обитают калеки и евнухи, — приветствует ее Тедди, перекрывая визг струнного квартета. — Мой маленький клуб.

Сегодня он сидит в инвалидном кресле, а это значит — либо боль в паху слишком сильная, либо ножной протез опять натер культю. Одет он прекрасно: сюртук, перчатки в тон, гетры. Отто целует его голову, пахнущую цитрусовой помадой, и садится рядом.

— Я уж думал, ты не придешь, — говорит он. Затем похлопывает по карману пиджака и заговорщически улыбается. — Добыл для тебя чайную ложечку.

Вид у него усталый. После того как Отто прошлым летом закончила свою работу в ЖДР в Оксфорде, они сделались закадычными друзьями. Тедди — один из тех, с кем Вита встречалась до войны, но после тяжелейших ран он уже не вернулся ни к полуночным кутежам, ни к учебе в Оксфорде. Когда они встретились впервые, Отто ничуть не смутило ни кресло Тедди, ни его увечья, и поэтому, как подозревает сама Отто, она вошла в число тех немногих людей, которых он в состоянии выносить.

— На нашей свадьбе все обставим гораздо шикарнее. Каро будет слюной брызгать. — Он подает знак официанту с подносом шампанского. — Только не рассчитывай потом покувыркаться со мной на матрасе в «Савое».

Этот грандиозный план возник у Тедди месяц назад. Они поженятся, и Отто подарит ему наследника, чтобы его имущество не досталось кузену. Как она произведет на свет этого наследника — дело ее: его-то пенис наполовину оторван шрапнелью в 1915 году.

Он берет два бокала — ей и себе. У него пальцы пианиста с идеально ухоженными ногтями, не то что у Отто — костяшки ободраны, кутикулы в заусенцах. По его рукам никогда не скажешь, что он был на войне.

— Ну правда, старушка, мы же с тобой оба одиноки и нравимся друг другу. И наши матери обрадуются до безумия. Деньги, свобода, любовники — сколько твоей душе угодно.

— Я же тебе говорила. Я собираюсь в Оксфорд.

— Если поступишь. — Он осторожно наклоняется ближе и тычет ей пальцем под ребра. — Может, у тебя еще способностей не хватит.

— Я поступлю, Тедди. А что, если я не захочу рожать детей?

Она не понимает: почему люди, которые знают ее лучше всех, считают, что ее цель в жизни — замужество и дети? Даже Герти.

— Ну, строго говоря, это будет нарушением контракта, старушка.

Из распахнутой двери кухни появляются официанты с подносами и тележками. Подают обед. Герти и ее муж Гарри пробираются к столику. Живот у Герти так раздут, что это невозможно скрыть платьем.

— Я не смогу жить ни с одной женщиной, кроме тебя.

В синевато-серых глазах Тедди, окаймленных темными ресницами, читается напряжение. Отто подозревает, что у него что-то болит, но об этом лучше не спрашивать.

— Ты можешь жить с кем захочешь, — отвечает она. — Продать все. Уехать за границу.

— Ни одна цветущая молодая женщина не клюнет на мое тело. Только на кошелек. — Тедди смеется, но он в отчаянии и на грани срыва, они оба это понимают. — Ты могла бы сделать меня счастливым.

— Мы возненавидим друг друга через год, можешь мне поверить.

— Значит, как только ты окончишь Оксфорд. — Он торжественно берет ее руку и целует. — Решено.

— Ой, да замолчи ты, наконец, не то я отвезу тебя на Стрэнд и оставлю там.

* * *

Каро хихикает и глупо улыбается за нелепо высоким свадебным тортом, а Отто наблюдает за ней из-за столика родителей.

— Постарайся не сидеть с такой скучной миной, Оттолайн, — говорит мать. В кремовом шелковом платье она выглядит очень элегантно. — Почему у тебя такие грязные перчатки?

Отто заменяет пустой бокал новым, когда официант проскальзывает мимо.

— И постарайся сделать вид, что ты рада за сестру.

— Она вернула мой свадебный подарок в магазин, — фыркает Отто. — Обменяла его бог знает на что.

Она долго выбирала подходящий подарок и остановилась на вазе дымчатого стекла с выгравированным на ней изображением стройной лучницы — богини Дианы, целящейся в гигантского орла. Ей показалось, что это остроумный намек на Каро, заполучившую свою добычу — американца, но шутка явно не имела успеха.

— «Лалик»? Она мне показывала. Очевидно, тебе не стоило пытаться острить.

— Я пыталась проявить внимание, — лжет Отто.

— Ты безнадежна.

— Не сейчас, мама, пожалуйста.

Каро с Уорреном втыкают меч в нижний ярус торта. Раздаются аплодисменты. Отто ждет того, что неизбежно должно последовать дальше.

— Леди Холбрук только что сказала, что Тедди сделал тебе предложение и ты его отвергла.

Отто осушает свой бокал.

— Неужели у тебя хватит глупости отказать ему ради поступления в университет? Ты что, совсем спятила?

— Для меня это важно.

— Ты не мужчина и не будешь управлять страной. Какой в этом смысл?

— Папа мне разрешил.

— Потому что знает: у тебя все равно ничего не выйдет. Для человека, который так хорошо разбирается в математике, ты бываешь удивительно глупа. — Мать берет Отто за руку и сжимает ее так крепко, что костяшки пальцев хрустят. — Каро права. Ты никогда больше не получишь столь выгодного предложения.

— Ты делаешь мне больно.

— Как и ты мне, милочка, — отвечает мать сквозь зубы, ослепительно улыбаясь и махая рукой подруге. — Тебя будут называть старой девой. Быть твоей матерью — и без того нелегкая ноша.

Отто пожимает плечами. Нет, она не заплачет.

— Я жду, что ты все уладишь, пока я буду в Америке, — говорит мать, поднимаясь на ноги. — Ты меня поняла, Оттолайн?

* * *

Когда в сентябре мать уезжает в Америку вместе с Каро и Уорреном, Отто идет с Тедди праздновать.

Первым делом они заходят в «Либерти оф Лондон», где Отто выкупает обратно вазу «Лалик».