Глядя в бинокль, Марианна представляет, что видит тринадцать лодок, выстроившихся вдоль берега Изиды[76]. Рулевые крепко держатся за канаты, чтобы между каждой лодкой-восьмеркой оставалось расстояние в полторы ее длины. Лодки напоминают Марианне водяных паучков — прудовых водомерок с круглыми тельцами и длинными ногами, наполовину уходящими в воду. Они готовы к старту.

На самом деле гребцы находятся в миле отсюда и скрыты изгибом реки Гат. Им предстоит проплыть вверх по течению от шлюза Иффли не меньше полумили, прежде чем их увидят зрители, но общее предвкушение заразительно. Идет неделя Летних восьмерок — университетские соревнования по гребле, которые традиционно проводятся со среды по субботу пятой недели триместра. Вместе с мисс Страуд девушки наблюдают за соревнованиями с верхней палубы баржи Джезуса — как гости Фрэнка Коллингема, который будет участвовать в гонках позже в этот же день. Фрэнк одолжил Марианне свой армейский бинокль, обтянутый кожей, с латунной отделкой. Странно думать, что эта вещь побывала во французской траншее, что где-то в ее щелках, возможно, остались крупицы французской земли или микроскопические частицы английской крови, добравшиеся до дома вопреки всему.

— Смысл в том, чтобы д-д-догнать переднюю лодку и сбить. Потом обе сходят с дистанции. На следующий день вы стартуете дальше в ряду, и победитель первого дивизиона по итогам четырех дней становится «главой реки». Если д-д-две лодки перед вами сходят с дистанции раньше и вам удается догнать следующую, можно сделать д-д-войной удар.

— Выходит, если лодка будет каждый день делать двойной удар, то она сумеет продвинуться с тринадцатого места до «главы реки»? Мне это нравится, — говорит Отто, осушая бокал. — Все мужчины такие красивые и спортивные. Обожаю регаты.

— В прошлом году победил Новый к-к-колледж. Они вместе с Университетским колледжем, Крайст-Черч и Магдален остаются лучшими все последние тридцать лет, — улыбается Коллингем.

Он сегодня такой спокойный, расслабленный, каким Марианна его никогда не видела. Он в своей естественной среде обитания.

— Эти колледжи всегда побеждают, потому что у них больше студентов и больше денег? — спрашивает Беатрис.

— Я бы сказал, это славная традиция. Ну и п-п-приличный тренер имеет значение.

— Значит, у лодки Сент-Хильды нет шансов? — уточняет Беатрис.

Отто моргает:

— Сент-Хильда участвует в гонках?

— Когда составлялись п-п-правила много лет назад, никто не думал, что женщины могут войти в команды Восьмерок, так что никому не пришло в голову это запретить, — поясняет Фрэнк. — Превосходная лазейка.

— Я должна это видеть, — заявляет Отто, доставая пудреницу и стирая помаду с зубов.

Фрэнк улыбается, протягивая всем тарелку с бутербродами.

— Команда Сент-Хильды тренировалась изо всех сил, и у них опытный тренер. Я уверен, что они сегодня блестяще выступят против парней.

— Если их не дисквалифицируют по какой-нибудь надуманной причине, что, как мы знаем, весьма вероятно, — замечает Беатрис, беря сразу три бутерброда. — Пытаетесь подкупить нас вкусной едой на всякий случай, да, Фрэнк?

— Вы меня насквозь видите, Беатрис. — Фрэнк раскланивается, а затем поворачивается к сопровождающей: — Могу я предложить вам выпить еще, мисс Страуд?

«Знает, кого умасливать», — думает Марианна. Фрэнк ей нравится. Он внимателен без подхалимства, и в нем чувствуется какая-то неискушенность, удивительная для человека, побывавшего на войне. Но видит она и то, что Дора сегодня раздражительна, язвительна и совсем не заинтересована во внимании Фрэнка Коллингема. Шарит глазами по толпе и открыто курит при всех.

Марианна усаживается у перил, а Беатрис развлекает Фрэнка и его друзей историей о том, как суфражистки подожгли лодочную верфь в Рафе. Все весело смеются над моментом, когда разъяренные студенты в отместку разгромили не те кабинеты. Милая Беатрис, которая в первые недели учебы в Оксфорде нервно перечисляла вычитанные где-то факты и цитировала свою мать, теперь держится уверенно, не хуже Отто.

Со своего места Марианна видит не меньше двадцати барж разных колледжей, пришвартованных на маленьком островке, который образуют два узких притока Черуэлла — они разделяются, а потом вливаются в Изиду с двух сторон. За треугольником земли возвышаются гигантские конские каштаны, на фоне которых теряется ряд белых мачт с развевающимися в унисон флагами колледжей.

Эти баржи — выходцы из другого времени. Построенные когда-то для церемоний лорд-мэра, они в большинстве своем украшены богатой резьбой и решетчатыми окошками. Спустя годы их отбуксировали в Оксфорд и переоборудовали под павильоны и залы для торжеств. Сегодня на их верхних палубах собралось столько зрителей, что Марианна удивляется, как они не тонут. Баржа Джезуса в длину не меньше шестидесяти футов, она пришвартована, и все равно Марианна чувствует, как она кренится и скрипит под ними.

Уклониться от общения с Отто сегодня нетрудно. Они уже не первую неделю избегают друг от друга: Отто явно готовится к беседе о том, что Марианна наговорила (или наделала), когда была больна. Может быть, Отто звонила в приход и там кто-то выдал ее тайну. Может быть, она наболтала лишнего в бреду или Отто заглянула в ее прикроватную тумбочку. Когда-нибудь все равно придется выяснить, что именно известно Отто, но нет смысла торопиться и открывать правду (или часть правды) раньше времени. У Марианны все еще ноют кости, а после чаепития с Хэдли на прошлой неделе ей стоит немалого труда собраться с духом, чтобы выйти из комнаты. Новость о том, что Генри интересуется Дорой, потрясла ее, хотя у нее нет права на подобные чувства — никакого права. Ночью она опять проснулась, задыхаясь от страха, хотя сама не поняла, что именно ее напугало. Возможно, сам страх. Или нарастающее в ней ощущение, что мир вокруг нереален.

Жарко, и голова безумно чешется от укусов мошки. Журчания воды почти не слышно за шумом толпы. Сколько ни бороздят реку корпуса лодок, она всеми силами стремится вернуть себе природный вид — бутылочно-зеленую гладь с серебристыми искорками. Это напоминает Марианне о ребенке, зачатом на темном и обычно людном берегу в девяти милях отсюда вниз по течению. По сравнению с ним этот прибрежный участок — городской, ухоженный. Глядя на реку сейчас, невозможно определить, в какую сторону она течет. Она словно утратила инстинкт сопротивления.

Внизу Отто сходит с баржи Джезуса и поднимается на соседнюю. Та забита женщинами в шляпках пастельных тонов и мужчинами в полосатых соломенных шляпах и свитерах крупной вязки. Вдоль реки с суровым видом расхаживают судьи с золотыми пуговицами, в адмиральских фуражках. Между баржами расставлены огромные доски, на которых представители лодочных клубов записывают результаты; паромщики переправляют велосипедистов на другой берег, чтобы тем не пришлось ехать через мост Фолли. Пожилые женщины под кружевными зонтиками расселись вдоль тропинки, а студенты расстилают одеяла для пикника на лугу Крайст-Черч, виднеющемся сквозь деревья. Лают собаки, хнычут младенцы, малыши угощают гусей хлебными корочками.

Каждый раз, когда звучит выстрел пушки, дающий старт забегу, Марианна невольно смотрит на мужчин: как они вздрагивают, и летний румянец сходит с их щек, сменяясь мертвенной сероватой бледностью. Ей хочется знать, как реагирует на эти звуки Генри. Генри, который никогда не сможет быть с ней, даже если захочет.

* * *

Отто приходит в восторг от радостного волнения, которое поднимается в толпе с каждым пушечным выстрелом. Все разом подаются вперед, чтобы увидеть лодки, выходящие из-за излучины. Толпа оглушительно ревет, во все горло выкрикивая названия своих колледжей. Рулевые кричат до хрипоты: «Полный вперед!» — в последней попытке столкнуть чью-то лодку или избежать удара соперника перед финишной чертой. Тренеры гонят на велосипедах вдоль реки и рявкают в рупоры, которые держат в одной руке, другой сжимая трясущийся руль. Как минимум один велосипедист уже свалился в реку, к ликованию толпы. И конечно же, мисс Страуд не в состоянии уследить за всеми подопечными. Это самое близкое к вечернему выходу в город, что им перепало за последнее время, хотя сегодня еще только среда и два часа дня. В довершение всего команда Сент-Хильды становится гвоздем соревнования. К изумлению зрителей, она обходит несколько мужских восьмерок. Эти гонки — настоящая сенсация, и даже Отто охрипла от крика.

Ее приводит в восторг математический аспект этого зрелища. Таблицы, расстояния, время, вес. И конечно же, восьмерки — ее любимое число! Беатрис любит допытываться, почему так. Да потому, дорогая Беатрис, что восемь — это четное число, куб и число Фибоначчи. Потому что его латинское название (octo) содержит самый узнаваемый греческий корень, от которого произошли такие великолепные слова, как «октава», «октаметр» и «октагон». Это число полей на каждой стороне шахматной доски, периодическое число кислорода, показатель бури по шкале Бофорта, количество фарлонгов в миле… Из всех цифр у восьмерки — самая интересная форма, идеально симметричная. Это и песочные часы, и снеговик, и узел, и пряжка ремня. И она, Отто, родилась в восьмой день восьмого месяца, став младшей из четырех сестер: восемь ног, восемь ступней, восемь рук, восемь глаз, восемь ушей, восемь грудей. И к 1918 году все это осталось в целости и сохранности.

Когда девушки возвращаются в Сент-Хью, Отто уже изрядно пьяна. Чернослив с заварным кремом — это уже выше ее сил, поэтому она уходит с ужина пораньше, предпочитая полежать на траве и выкурить сигарету.

Марианна пересекает аккуратную лужайку и садится рядом, обняв колени, подтянутые к подбородку. Позади них выходят на террасу девушки с чашками слабого кофе с молоком.

— Хотите поговорить? — предлагает Отто, глядя в небо и чувствуя, как невыносимо болит голова.

— Да, наверное, хочу, — отвечает Марианна, тщательно взвешивая каждое слово. — Мне нужно выговориться. Мне надоело избегать вас, и я решила вам довериться. — Она замолкает на секунду. — Что вы знаете?

Отто глубоко втягивает воздух ноздрями.

— Я знаю, что вы когда-то родили ребенка. Видела следы, когда мыла вас.

— Ах да, — тихо говорит Марианна. — Я должна была догадаться.

— Такие вещи случаются, и это не мое дело, просто я вижу, что это причиняет вам боль. И тогда это мое дело, потому что вы моя подруга. — Отто переворачивается на бок, чтобы взглянуть Марианне в лицо. — Я умею хранить секреты, знаете ли.

— Вы читали «Тэсс из рода д’Эрбервиллей»? — спрашивает Марианна, дергая одной рукой травинки.

— Начинала.

— Ну, в общем, эта история немного похожа на ту. Только без убийства. В ночь прекращения огня я встретила одного мужчину из нашей деревни. Он был ужасно грустным. Он прошел через Пашендейл[77]. По-моему, у него был шок. Он дал мне выпить виски и заплакал, а я обняла его. Не знаю, о чем я думала, но мне казалось, что весь смысл жизни сосредоточился в этом моменте. Carpe diem[78] и все такое. — Она чуть заметно вздрагивает. — Это случилось всего один раз.

— Он… напал на вас?

— Нет, нет, вовсе нет. Ничего подобного. Когда я поняла, что беременна, я разыскала его, и мы поженились. Но он умер. От пневмонии. Мы так и не жили как муж и жена.

— Как его звали?

— Томас Уорд, — отвечает Марианна, глядя на верхушки деревьев, качающиеся над ними.

Отто улыбается:

— Рада знакомству, миссис Уорд.

Кошка, обитатель колледжа, подходит к Марианне и трется о ее ноги.

— Выходит, ваш ребенок родился два года назад, — соображает Отто, вспоминая медальон, спиритический сеанс, отчаянные попытки спасти котят и спокойную решимость Марианны. — А потом вы подали документы в Оксфорд как незамужняя.

— Вы же знаете, как мисс Журден боится скандалов. Вдова в Оксфорде стала бы темой для пересудов. Мой отец настоял на том, что некоторые факты лучше опустить. Иначе я никогда не получила бы стипендию, а мне нужны были деньги.

Небо тускнеет, и тени от вишневых деревьев ползут по ногам все выше.

— Марианна, можно спросить, что случилось с вашим ребенком? Разумеется, вы не обязаны мне ничего рассказывать.

— Она родилась восьмого августа девятнадцатого года в пасторском доме.

— Восьмого?

— Знаю, знаю, в день вашего рождения. Моя свекровь была со мной. Это было ужасно. Я думала, что умру, как моя мать. Было так жарко, а миссис Уорд не открывала окна. Сказала, что мой отец не должен ничего слышать. Представляете, каково это — рожать рядом с кладбищем? Все эти крошечные надгробия… Это длилось ужасно долго. Боль, боль, а потом она как будто выскользнула. Вся красно-бело-синяя. Помню, я подумала, что она похожа на флаг Британии, только цвета перемешались. Головка облеплена густыми темными волосами. Миссис Уорд — Олив — хотела унести ее, но я не позволила. Было ощущение, что она — часть меня. Как будто она — это я, а я — это она. Какая-то сверхъестественная связь. Она поторопилась родиться. Не могла сосать. В конце концов ее унесли. Мы обе были в плохом состоянии. Я мало что помню. Много спала…

Столы и стулья скрежещут ножками по террасе. Краем глаза Отто видит, как к ним по лужайке шагает Беатрис.

— Я ее мать. Я скучаю по ней каждый день. — Марианна берет Отто за руку. — Знаю, это звучит безумно, но мне кажется, что это моя дочь говорила со мной через спиритическую доску. Наша сверхъестественная связь не оборвалась, я уверена.

— Что значит — она говорила с вами? — переспрашивает Отто. Она не может сообразить, как мертвый ребенок может быть трусом.

Марианна крепче сжимает ее руку. Беатрис уже совсем близко и говорит что-то о кофе и какао.

— Я назвала ее в честь наших с Томом матерей. — Марианна приближает губы к самому уху Отто. — Констанс Олив Уорд[79].