Когда Дора возвращается к учебе, долгожданное цветение вишни на Бэнбери-роуд уже закончилось. По водосточным желобам и тротуарам Северного Оксфорда разлетаются побуревшие конфетти лепестков.

Неделя начинается с занятия по подготовке к Пасс Модс, которое ведет мисс Роджерс, — студентки переводят отрывки из «Энеиды» Вергилия. Дора хорошо знает эту историю. Дидона отдается Энею, думая, что они уже муж и жена, но Эней по приказу Юпитера бросает ее и уходит исполнять свой долг. Оскорбленная, доведенная до отчаяния, она поджигает их ложе и закалывает себя его мечом. Дора же не намерена приносить себя в жертву из-за ухода Чарльза. Хватит с нее.

Каждый вечер она наверстывает то, что пропустила: в один день — латынь и богословие с Марианной, в другой — логику с Беатрис. Отто поджаривает тосты и печатает вопросы по пройденному материалу. Не желая отстать по английской литературе, Дора каждый день по два часа читает в саду, продираясь через «Кентерберийские рассказы». Несколько бледных студенток, еще не оправившихся после гриппа, сидят на террасе, закутавшись в одеяла и подняв лица к солнцу. Мисс Журден уже выписалась из лазарета, но пока только маячит тенью в окне своего кабинета. В общей комнате ходят слухи, что она не в себе и, может быть, никогда уже полностью не оправится. К счастью, Марианна уже почти совсем окрепла — во всяком случае, по ее словам. С Марианной никогда ни в чем нельзя быть уверенным.

На письмо Чарльза с просьбой о встрече Дора не ответила, но в почтовый ящик заглядывает по три-четыре раза в день. Сегодня утром она получила послание от Фрэнка Коллингема: «С возвращением!» его знакомым округлым почерком и дюжина ирисов с Крытого рынка. Фрэнк ничуть не навязчив, и Дора начинает все больше ценить это неброское сочетание щедрости и такта. Его уважение к памяти Джорджа придает серьезности его ухаживаниям — а это, несомненно, ухаживания. Она, слава богу, еще не оставалась с ним наедине, но вчера днем, когда они столкнулись возле Рэддера, он неловко взял ее руку и поцеловал, а потом поклонился и покраснел. Доре стало немного жаль его, и она пригласила его на чай — «восьмерки» устраивают его сегодня для Генри Хэдли и его сестры Лавинии, которая начнет учиться в октябре.

После обеда Дора выбегает на улицу под предлогом, что хочет взять в привратницкой насос для велосипеда, и, снова заглянув в почтовый ящик, находит там потертый конверт, адресованный ей и коряво подписанный левой рукой. Она сует его в карман жакета, спешит обратно в восьмой коридор и торопливо запирает за собой дверь комнаты. Дрожащими пальцами она вскрывает долгожданное письмо и достает четыре измятых листочка, все в помарках и кривых строчках, уходящих вверх. На мгновение она представляет себе, как его рука — левая, с чуть скрюченным мизинцем — водит пером по бумаге, и ей приходится сесть, чтобы перевести дыхание.

Куинз-колледж

Среда, 18 мая 1921 года

Дора!

Хэдли сказал мне, что ты вернулась. Можешь мне не верить, но я рад это слышать.

Судя по его хмурому лицу, он кое-что знает о том, что произошло между нами. Либо это так, либо он влюблен в тебя. К счастью, он человек порядочный и определенно не из тех, кто станет распускать сплетни.

Я не получил от тебя ответа и могу лишь предполагать, что ты не хочешь меня видеть. Не могу тебя винить.

Я, как ты помнишь, не мастер писать письма, но считаю себя обязанным объясниться (насколько возможно) и попытаться ответить на твой вопрос — почему я позволил тебе поверить в мою смерть.

Пожалуйста, знай: дни, проведенные с тобой в Беркхэмстеде, были самыми счастливыми в моей жизни. Я отдал бы все на свете, чтобы снова стать тем мальчиком, каким был тогда.

Во Франции многие парни становились сентиментальными. Их поддерживали мысли о любимой или семье. Они постоянно писали письма и каждую свободную минуту мечтали о доме. Другие обретали поддержку в товариществе, поэзии, религии, а я нигде не находил такого утешения.

Мои воспоминания о жизни в Англии по какой-то непостижимой для меня причине заволокло непроницаемой пеленой горя. Все мои помыслы были не о тебе, не о родных и друзьях — совсем наоборот. Я думал только о себе. О том, чтобы выжить. Я не видел в смерти никакой доблести, но все время думал о ней. Мой ум был всецело занят непрошеными мыслями о том, как бы меня не пристрелили, не отравили газом, не разнесли на куски, — и им не было конца. Я думал о том, как бы не заразиться гриппом. Я был осторожен. Придирчиво выбирал снаряжение, лекарства, еду. Старался не напиваться. Планировал все заранее. Я был хитер. Жил, полагаясь на остатки разума. Я понял, что быть рассеянным — опасно, хранить верность — смертный приговор, а заботиться о чем-то, кроме собственного выживания, — самоубийство. Поэтому, когда после неудачного наступления я всю ночь просидел в воронке от снаряда, а мой приятель пошутил, что теперь тоже начнет писать письма, я предложил ему не откладывать и написать тебе.

Тогда мне казалось, что я принимаю еще одну меру предосторожности, чтобы остаться в живых. Одним отвлекающим фактором меньше, одной ответственностью меньше — вот что это было для меня. Спасательный круг. И после этого, как ни стыдно признаться, мне стало легче.

Прости, но в каком-то смысле мой поступок не имел никакого отношения к тебе. В самые мрачные минуты я едва мог вспомнить, кто ты такая. Если уж говорить начистоту, то я злился на тебя. Почему я должен торчать в окопе во Франции, пока ты пьешь чай на террасе или в своем розовом шелковом платье выдаешь книги курсантам? Я сжег твою фотографию и письма. Они наводили на меня ужас. Прости, но это правда, о которой ты просила. Я не герой, Дора.

Я закрылся для всех чувств и выжил. По крайней мере, выжил какой-то другой я, не тот жаждущий любви курсант. Можно сказать, что Чарльз Бейкер действительно погиб, ты его действительно потеряла. Я сам оплакиваю его. Именно поэтому родители отправили меня в Италию — чтобы я пришел в себя. Врачи говорят, у меня нервное расстройство, и, судя по тому, какой бред я слышу по ночам на лестницах Куинз, не у меня одного.

Когда мы встретились в Ботаническом саду, я был не готов к этому. Ты была красивее, чем я помнил, и это обезоружило меня. Но в то же время я почувствовал, что попал в ловушку. Инстинкт велел бежать. Я ужасно злился на тебя за то, что ты разыскала меня, — абсурд, правда? Испытывал злость, страх и стыд. Пожалуйста, прости мне мою жестокость. Что бы я ни наговорил тебе в тот день, мой обман никак не был связан с родительским неодобрением. Причина в моей собственной глупости.

В тот вечер, когда я увидел, как ты целуешь Харриса у рояля в Эшмоле, мне хотелось сбить его с ног. С тех пор я не перестаю думать о тебе — в том самом бутылочно-зеленом платье, с тем же алым ртом. На днях я услышал, как один парень в пабе назвал тебя самой красивой девушкой в Сент-Хью. Каким-то образом я сдержал порыв врезать и ему. Слава бежит впереди тебя, Дора, я знал, что так будет. Ты покорила Оксфорд.

В общем, ты права — я трус. Поэтому я планирую в конце года уехать в Кембридж, пока эта печальная история не погубила нас обоих.

И последнее, что я хочу сказать: спасибо тебе за то, что любила и оплакивала меня. Я не заслужил ни того ни другого, но благодарен тебе. Прими мои глубочайшие извинения, Дора, и искренние пожелания здоровья и счастья в будущем. Я был дураком, хамом и безумцем, когда отказался от тебя. Как я хотел бы, чтобы мы с тобой остались в том лесу.

Искренне твой,

* * *

Пока Дора, которая сама же пригласила Фрэнка, лежит у себя в комнате с головной болью, Марианна устраивает чай на террасе. Ей давно хотелось познакомиться с сестрой Генри. Насколько она поняла, та собирается изучать естественные науки в Сент-Хильде. При первом же взгляде на Лавинию Хэдли Марианна отмечает, что она такая же стройная, как и ее брат, с густыми волосами песочного цвета, подстриженными и уложенными в строгий боб. Такой короткой челки, как у Лавинии, Марианна еще не видела ни у одной женщины. Ее высокий лоб поднимается над бровями, как скала.

— Ирландские терьеры, — говорит Лавиния, накладывая на тарелку сэндвичи, — ужасно преданные. У меня дома три суки. Младшая беременна, должна рожать через месяц. У нее самая рыжая шерсть. Помет будет стоить целое состояние.

С набитым ртом Лавиния продолжает рассказывать о будущих щенках ирландского терьера. Отто пытается отчистить пятнышко на рукаве, Фрэнк вежливо кивает, а Генри виновато улыбается Марианне из-за своей чашки. «У него всегда такой спокойный вид, — думает она, — такой простой и дружелюбный».

Одна Беатрис увлечена беседой.

— Вы разводите племенных собак? Где вы их находите? И как отличаете… ну… подходящих?

Когда Лавиния открывает рот, чтобы ответить, Отто встает.

— О господи, какая же я растяпа. Я ужасно опаздываю, — сообщает она, хватая с тарелки пару сэндвичей с яйцом. — Совсем забыла — у меня же занятие с тьютором.

Разумеется, Отто лжет: Марианна знает, что занятие у нее было утром. Она хватает Отто под столом за свободную руку и тянет обратно, но Отто вырывается.

— Оставьте мне одну из этих забавных булочек, Марианна, мне не помешает новое пресс-папье. À tout à l’heure[75].

И уходит, напевая себе под нос.

Это странное чаепитие. По правилам оно должно проходить только с 14:00 до 17:30, потому что смешанное, а еда, взятая на кухне, просто отвратительна. К счастью, мисс Кирби не настаивала на присутствии сопровождающей, и Генри с Фрэнком прекрасно ладят. На Генри всегда можно положиться. Два привлекательных молодых человека недолго остаются незамеченными в женском колледже: Нора Сперлинг с Джозефиной Боствик внезапно находят предлог прохаживаться у заросших травой бордюров, что очень веселит Марианну. Если мужчины и замечают этот всплеск женской активности, то они достаточно вежливы, чтобы никак этого не показывать.

Храбро вступив в бой с одной из пыльно-серых булочек, Генри сообщает, что Оксфордский союз собирается провести дебаты о том, стоит ли принимать женщин в университет.

— Я не знаю, в курсе ли вы. К сожалению, тема выбрана ужасно. Какой-то идиот из Магдален додумался.

— Отвратительная тема! — восклицает Лавиния. — Этот колледж считает, что женщинам не место в Оксфордском университете.

Беатрис едва не давится булочкой.

— Что?

— Какой ужас, — поддерживает Марианна, хотя она ничуть не удивлена.

Да и никто не удивлен.

Лавиния лучезарно улыбается.

— Генри будет им оппонировать.

— Молодчина, д-д-дружище. — Фрэнк пожимает Генри руку.

— Вы должны позволить нам помочь вам, — говорит Беатрис. — Женский дискуссионный клуб захочет поучаствовать. Я напишу Урсуле.

— Я надеялся, что вы это скажете. У нас всего пара недель. Из-за гриппа объявление отложили. — Генри ждет, когда Беатрис встретится с ним глазами. — Как вы полагаете, ваша матушка согласится выступить?

— О да, я уверена, что согласится, — отвечает Беатрис.

— Я думал еще о мисс Бриттэйн из Сомервиля, — осторожно добавляет он.

Повисает неловкая пауза. За садовой оградой по Бэнбери-роуд проезжает омнибус. Марианна знает, что Беатрис сама была бы рада такой возможности.

— О, Бриттэйн — лучшая кандидатура, безусловно, — отзывается Беатрис. — И маме я сегодня же напишу. Браво, Генри, мы вами очень гордимся!

Лавиния улыбается во весь рот.

— Он достанет нам билеты, правда, Генри?

* * *

После чая Фрэнк передает привет Доре и отправляется на тренировку по гребле. Пока Беатрис с Генри обсуждают тактику ведения дебатов, Марианна устраивает Лавинии экскурсию по колледжу. Здание из красного кирпича, залитое солнцем, выглядит как нельзя лучше. Окна уже распахнуты настежь в преддверии лета, и где-то наверху нестройное сопрано состязается с дрожащими звуками флейты.

— Ваш брат всегда очень положительно отзывается о женщинах в Оксфорде, что, к сожалению, можно сказать не о каждом мужчине, — говорит Марианна, открывая дверь в главный коридор. — Это комната отдыха, сюда мы приходим, чтобы поговорить или провести собрание. Беатрис только что выбрали президентом. Она очень хорошо провела кампанию и на будущей неделе уже приступает к работе. Мы платим членские взносы — фунт в год. Газеты приносят ежедневно, только за ними надо приходить пораньше, иначе лучшие статьи успевают вырезать. А еще многие приходят сюда в выходные писать письма. Сейчас, перед экзаменами, народу не так много, как обычно.

Они идут по главному коридору мимо кабинета директора — тут до жути тихо и не видно привычной очереди из студенток.

Лавиния закладывает прядь густых волос за ухо, но она тут же выскальзывает снова.

— А против женщин и правда до сих пор есть сильное предубеждение?

— Не всегда. Но порой нас заставляют чувствовать себя незваными гостьями. Вот ваш брат совсем не такой, и именно поэтому нам нравится его общество. Не хотите ли посмотреть мою комнату, чтобы иметь представление, какие вещи привезти с собой?

На самом деле Марианне хочется сказать, что женоненавистничество подобно мышам, которые прячутся под половицами в пасторском доме: их вроде бы и не видно, но они никогда не уходят далеко. Предстоящие дебаты — уже достаточное тому подтверждение. А на прошлой неделе в «Изиде» была опубликована карикатура под названием «Будущее»: общая комната в женском колледже, битком набитая младенцами, колясками и детскими игрушками. «Изида» и подобные ей студенческие издания в одном выпуске порицают студенток Оксфорда как чопорных старых дев, а в другом, через неделю, — как легкомысленных охотниц за мужьями. Женщин высмеивают за то, что они слишком некрасивы или слишком привлекательны, слишком слабоумны или слишком прилежны. Их критикуют за нарушение правил, за рабское подчинение правилам, за расточительное использование средств университета, за готовность довольствоваться крохами. За то, что из-за них в Оксфорд поступают «не те» парни, а «тем» приходится идти в Кембридж. Правда в том, что для некоторых мужчин ты никогда не будешь достаточно хороша. Однако изливать сейчас свое разочарование перед бедной Лавинией — это совсем лишнее.

Девушки выходят в западное крыло и поворачивают направо, в восьмой коридор. Когда они приближаются к двери Отто, та резко захлопывается, будто от удара ногой, и Айвор Новелло начинает вопить на полную громкость. В каком-то смысле для Марианны это облегчение — то, что не придется сегодня иметь дело с Отто. После болезни она часто стала замечать, что Отто наблюдает за ней, задумчиво склонив голову набок.

Возле двери Марианна объясняет Лавинии, что некоторые студентки привозят много вещей, а другие почти ничего.

— Главное тут — не замерзнуть. Захватите вещи для велосипедных прогулок в плохую погоду. И пару хороших ботинок.

— Ясненько, — говорит Лавиния, входя в комнату.

Марианна размышляет, не лучше ли было бы показать ей спальню Доры или Беатрис. У нее самой комнатушка уж очень скромная. Опрятная, но скромная.

Бегло осмотревшись, они идут назад по коридору к столовой. Лавиния останавливается и начинает разглядывать фотографии бывших студенток.

— Это же Эдит Спаркс, — восклицает она с благоговением, указывая на портрет матери Беатрис в молодости. — И Элизабет Рикс. Смотрите, и Эмили Дэвисон!

— Беатрис может рассказать вам о них все, — улыбается Марианна. — Знаете, здесь вы будете пользоваться большей свободой, чем мы, — ведь у вас есть брат, который сможет вас всюду сопровождать.

Лавиния выпрямляется.

— Я беспокоюсь о Генри. Буду рада видеть его чаще. Временами он сильно хандрит. Ему кажется, что ничто хорошее не может длиться долго.

— Должно быть, это тяжело.

— Он говорит, что вернуться в университет — это как уже взрослым снова попасть в школу. Он чувствует себя слишком усталым и старым для всего этого.

— Могу понять, — кивает Марианна, выходя вместе с Лавинией из столовой. Оглядевшись, она понижает голос: — Здесь есть несколько девушек, которые работали в Добровольческом медицинском отряде. Некоторые из них чувствуют себя в Оксфорде вдвойне чужими — и как женщины, и как ветераны.

— Мой брат, наверное, уже рассказывал вам — ему пришлось нелегко, — говорит Лавиния. — Он никогда не был слишком озабочен своей внешностью, но из-за уха сильно переживает. Я ему твержу, что сейчас невест в избытке и ему не составит труда найти себе жену.

— Вероятно.

— Он не любит говорить о таких вещах. Когда я об этом заговариваю, он делает вид, будто не слышит, но я-то знаю, что это не так. — Она смеется, и в этом смехе слышится знакомое подхохатывание, такое же, как у Генри. — Он несколько раз упоминал о вас, говорил, что вы были нездоровы. Надеюсь, вам лучше.

— Грипп, — подтверждает Марианна, краснея. — Я уже выздоровела.

Ей приходит в голову, не по просьбе ли брата сестра расспрашивает ее, однако у нее мало опыта в таких делах. Она отворачивается, пряча улыбку. Солнце греет ей спину, когда они поднимаются по лестнице в библиотеку.

— Я хотела спросить у вас, — говорит мисс Хэдли, беря с полки книгу и разглядывая корешок, — какие у него шансы?

Рука Марианны непроизвольно взлетает к груди.

— Шансы?

— С мисс Гринвуд. Я слышала, она ужасно красивая. Генри часто упоминает о ней. Он меня убьет за то, что я лезу в его дела, но, может быть, она им тоже интересуется?

Библиотека плывет у Марианны перед глазами, и она опирается о стену. Ну конечно, Генри увлечен Дорой! Почему бы и нет? Он нередко спрашивает Марианну о ней. Но что из того? Марианна ведь не свободна, ей ли искать отношений с мужчинами? Хоть сейчас, хоть когда-нибудь еще. Как она стала бы объясняться с ним? Вдова, которая родила ребенка и умалчивает об этом. Он даже не знает ее настоящего имени.

Она смотрит в окно на Генри, сидящего на террасе, и думает, что ей лучше сосредоточиться на экзаменах, постараться получить стипендию, а потом работу — работу, которая обеспечит ей достаток; достаток позволит ей когда-нибудь выйти на пенсию, а после пенсии наступит старость, и затем…

Она переводит взгляд на Лавинию.

— Дора с Генри стали бы находкой друг для друга, — говорит она, чувствуя, как что-то обрывается внутри.

Лавиния хлопает в ладоши.

— Я так и знала!

* * *

Предстоящие дебаты вызывают у Беатрис нервическую активность. Следующие три дня проходят как в тумане: занятия по подготовке к экзаменам, эссе, письма и организация первого студенческого собрания в комнате отдыха. В пятницу вечером, к тому времени, как гасят свет, она уже без сил. Но не успевает она лечь в постель, как в дверях появляется знакомая голова.

— Я увязла, — говорит Отто. В тусклом свете, стирающем с ее маленького личика краски и углы, она похожа на ребенка. — Вы решили последнюю задачу по логике? Очень твердый орешек. Не подскажете, с чего начать? — Она умолкает и пристально смотрит на Беатрис. — Почему вы в постели? Заболели? Боже, только не говорите мне, что после всех разбитых окон женщины опять потеряли право голоса.

— Ха-ха. Я устала.

— Хм… Мне знакомо это выражение лица. В чем дело?

Беатрис садится.

— Дебаты. Тема такая возмутительная! Утверждать, что женщинам не место в Оксфорде? Это жестоко, бессмысленно и привлечет огромное внимание прессы.

Отто продолжает испытующе глядеть на нее.

— Но вам ведь не привыкать и к худшему. — Она входит в комнату, поплотнее запахивая на себе кимоно. — Бросьте, я же вижу — тут что-то еще.

Взгляд Беатрис блуждает по комнате.

— Выкладывайте, — настаивает Отто.

— Дело в моей матери.

— В каком смысле?

— Она написала мне ужасное письмо. Лучше бы не трудилась. — Беатрис протягивает Отто листок, исписанный угловатыми каракулями. — Мама ценит откровенность. Гордится ею, даже когда это граничит с безжалостностью. Она говорит, что мне никогда не позволят вести дебаты в Союзе, потому что я слишком много говорю. Что никто не будет воспринимать меня всерьез из-за моего роста и манеры одеваться.

— Но это же неправда, — резко возражает Отто. — Уже то, что вы стали президентом студенческого совета, показывает, насколько она неправа.

— Я знаю, — отвечает Беатрис. — Раньше я сама так о себе думала, а теперь, в Оксфорде, уже нет. Но это все равно расстраивает.

Отто вздыхает и садится на кровать.

— Моя мама вообще со мной не разговаривает. — Она пожимает плечами. — Я делаю вид, что мне все равно, но это не так. — И, теребя нитки на покрывале, добавляет: — Мне кажется, нашим мамам не нравится, что мы не похожи на них. И слава богу, я бы сказала.

Беатрис кивает.

Отто поворачивается к ней лицом.

— Когда я смотрю на вас, я вижу женщину, одаренную большим умом и еще большим сердцем, женщину, чье общество я могу выносить — а мы обе знаем, что таких совсем немного, — и которая хочет сделать этот свихнувшийся мир лучше.

Она нащупывает руку Беатрис и пожимает ее.

Беатрис какое-то время не может говорить — у нее перехватило горло. Она думает о том, как ее мать пережила потерю мисс Дэвисон, — ведь для нее сейчас мысль о том, что она может потерять Отто, Дору или Марианну, просто мучительна. Наконец она говорит:

— У меня никогда раньше не было таких подруг, как «восьмерки». Никто из вас не ждет, что я стану другой, и это очень много значит для меня.

— Как говорил Софокл, «один верный друг стоит десяти тысяч родственников», — замечает Отто.

— По-моему, это был Еврипид.

— Знаю, это я вас проверяла.

Беатрис фыркает от смеха.

— Можно, я кое о чем спрошу?

— Чего же еще от вас ожидать.

— Я хочу знать, получается ли у меня это… дружить, я имею в виду? Кажется, что вам, всем остальным, это так легко дается. Иногда я прячусь у себя в комнате, потому что мне необходимо побыть в тишине. Такое чувство, как будто переела, — становится нехорошо и нужно выспаться. Это очень странно?

Отто стонет.

— Я же сама всегда так делаю, тупица вы. Дружба похожа на лоскутное одеяло: чаще всего под ним уютно, но иногда начинаешь задыхаться. Уверяю вас, желание сбежать от всех совершенно нормально.

— Угу…

— И кстати, у вас это очень хорошо получается — дружить. — Отто достает из кармана обшитый кружевом носовой платок и бросает его Беатрис. — А теперь возьмите себя в руки и прекращайте напрашиваться на комплименты.

Беатрис смеется и сморкается.

Часы на каминной полке размеренно тикают, через открытое окно доносятся отдаленные звуки кошачьей драки.

— Никому не рассказывайте, что сегодня я вела слащавые разговоры о дружбе, — предупреждает Отто.

— Да мне и не поверят, — улыбается Беатрис.

— Наверняка нет, — подтверждает Отто и сворачивается калачиком на краю кровати.