ПОЧТОВОЕ ОТДЕЛЕНИЕ

ТЕЛЕГРАММА

Отправлено: Оксфорд 11:00 вторник 10 мая 1921

Кому: Мисс Д Гринвуд Фэйрвью Беркхэмстед

ПРИЕДУ ВАС СПАСАТЬ СУББОТУ ЗПТ

ОТКАЗА НЕ ПРИМУ ТЧК

МУЖЧИНЫ ОКСФОРДА ЧАХНУТ БЕЗ ВАС ТЧК

ВОСЬМЕРКИ ЧАХНУТ ПОЧТИ ТАК ЖЕ ТЧК

До Беркхэмстеда — сорок миль через Уитли, Тейм и Чилтернские холмы. Беатрис никогда не проводила столько времени в автомобиле и теперь обнаруживает, что с тошнотой вполне можно справиться, если смотреть на открывающиеся виды и не вдыхать горячий пар, клубящийся вокруг ее неудобно поджатых ног. Как-то раз ее укачало на пароме в Кале — ощущения в желудке были те же самые.

— Чекерс-Корт вон там. — Отто машет рукой в сторону острого зеленого хребта с небольшим белым памятником на вершине. Автомобиль, новенький «Кроссли», ослепительно сверкающий на солнце, сворачивает влево. — Леди Ли — мамина подруга.

Беатрис слышала о Чекерсе. «Таймс» без конца писала об этом подарке стране. Благодаря завещанию семьи Ли премьер-министры вроде Ллойд-Джорджа, не имеющие собственных поместий, получили дом, где теперь могут развлекать таких, как Вудро Вильсон[70].

— Детей они не завели, некому было наследство оставить, — кричит Отто, перекрывая шум мотора.

Беатрис думает: не символизирует ли Чекерс гибель «правящих классов»? Но говорить об этом ей не хочется. Отто живет в мире, который ей самой кажется совершенно обычным, в мире, переживающем совсем другие кризисы, нежели остальная часть населения. Когда во время пасхальных каникул они вместе обедали в «Ритце», у Беатрис возникло ощущение, будто она отправилась в экспедицию в чужую страну. Отто представила ее такому количеству графов и других титулованных особ, что Беатрис была вынуждена выпить пять бокалов шампанского и по возвращении домой сразу же лечь в постель. Сегодня Отто, такая эффектная в темных очках и белом шифоновом шарфе, уверенно восседает за рулем тетиного автомобиля. Беатрис не знает, ощущает ли она вообще эти постоянные толчки и рывки.

Через несколько миль возникает еще одна длинная дорога, наполовину скрытая деревьями.

— Халтон-Хаус, — кричит Отто, улыбаясь и помахивая рукой охранникам у будки. — В конце войны его продал королевским ВВС племянник, который получил имение в наследство.

Беатрис кивает. Половина зада у нее онемела, а другая мучительно болит. К тому времени, как они въезжают в Хартфордшир, она уже прикидывает, что бы подложить под него на обратном пути. Она старается сосредоточиться на пейзаже: меловых холмах, усеянных старомодными деревнями и рыночными городками. В Тринге рядом с машиной бежит группа визжащих мальчишек с палками вместо ружей. Центр городка состоит из нескольких магазинов и церкви, сооруженной, кажется, целиком из кремня.

— Вот это вход в Тринг-парк, владение Ротшильдов, — показывает Отто через дорогу.

«Кроссли» дребезжит на выбоинах.

— Я не слышу! Чье владение?

— Уолтера Ротшильда! — кричит Отто. — Он держит в парке эму и кенгуру и ездит в карете, запряженной зебрами.

— Лорд Ротшильд из Декларации Бальфура[71]? Который хотел создать государство для евреев?

Отто смотрит непонимающе.

— Вам лучше знать. Я слышала, он ездит верхом на гигантских черепахах.

Она отпускает руль и делает руками такие движения, будто держит поводья.

Беатрис смеется, несмотря на боль в пояснице.

— Вам бы билеты продавать на этот тур, Отто, — говорит она, поднимая лицо к бескрайнему лазурному небу.

* * *

Прибыв в Беркхэмстед ближе к вечеру, они видят перед собой широкую центральную улицу, на которой почти нет пешеходов и автомобилей. Указатели ведут их на станцию мимо школы с пансионом, выстроенным в стиле Тюдоров, а потом — через сверкающий канал. Беатрис выскакивает из машины, чтобы спросить дорогу у начальника станции. Их путешествие продолжается вокруг развалин замка Мотт-энд-Бейли и вверх по холму в сторону общественных земель. Дора живет в доме под названием «Фэйрвью» на окраине поместья Эшридж. Свернув в несколько тупиков, они наконец находят нужное здание и выезжают на гравийную дорожку. Дом выглядит так, словно его построили в последнее десятилетие: низкие черепичные крыши, огромные кирпичные трубы, окна с решетками и тюдоровские балки.

Дора выходит из затененных дверей и обнимает подруг.

— Вы получили телеграмму? — спрашивает Отто, раскрывая ей объятия. — Мы приехали, чтобы увезти вас обратно.

— Мисс Финч сказала, что вы сдали экзамен, — говорит Беатрис, кое-как ковыляя к двери и осматриваясь. — Тут так много зелени.

Дора улыбается. Выглядит она лучше, чем когда они видели ее в последний раз: посвежевшая, порозовевшая.

— Заходите, — приглашает она, — я принесу вам чай. — Рассказывайте, как поживает Марианна?

— Хорошо, у нее все хорошо. Она жалела, что не может поехать с нами, но ей нужно побывать дома. — Отто берет Дору за руку. — А теперь скажите, что вы думаете о новом образе Беатрис? Мы ходили за покупками в Лондоне. Она не напоминает вам Рэдклифф Холл[72]?

Беатрис горделиво приосанивается, пока Дора восхищается ее новым образом: коротко остриженные волосы, прямая черная юбка, простая белая блузка и мужской твидовый пиджак.

* * *

Они сидят на кирпичной террасе и наблюдают за белками, которые гоняются друг за другом по огромной иве.

— «Под деревом зеленым»[73], — говорит Беатрис, довольная собой.

Дора смеется.

— Я знала, что кто-то из вас это скажет.

— А где же грозные родители? — спрашивает Отто.

— Отец только через несколько часов придет из типографии, а мама с мальчиками в теннисном клубе. На какое-то время мы в безопасности.

Горничная приносит чай и свежие булочки. В саду буйно цветут бордюры из люпинов, дельфиниумов и агапантусов. Вдоль каменной балюстрады вьются глицинии. Дом Доры настолько безупречен, что Беатрис боится к чему-то прикоснуться, хотя для нее неожиданно видеть, как повлияло движение «Искусство и ремесла» на дизайн новых домов так далеко от Лондона. Она вспоминает вечный беспорядок в тесном викторианском особняке своих родителей в Блумсбери и начинает думать о том, чем они сейчас заняты. Беатрис не может представить себе жизнь в лесу, где из всех звуков слышнее всего пение птиц, а земля пахнет чем-то древним, доисторическим. Играющие белки похожи на котят. Надо будет рассказать Марианне, думает она.

Над головой в безоблачном небе проплывает дирижабль — гигантское белое семечко.

— Я их уже несколько месяцев не видела, — говорит Беатрис.

Они смотрят вверх, запрокинув головы.

— Он летит на станцию в Кардингтоне. Ее скоро закроют. Спроса нет, — поясняет Дора. — Неподалеку отсюда один солдат сбил «Цепп», и ему вручили Крест Виктории. Мы как раз на пути у самолетов, летящих с Северного моря. Раньше они летали вдоль железнодорожной ветки, по которой везли бомбы в Лондон. Меня до сих пор бросает в дрожь, когда их вижу.

Беатрис потирает шею.

— Меня тоже. Хотя в Лондоне главным ужасом были «Готы»[74].

— Папа как-то раз летал в Париж на дирижабле, — говорит Отто. — Потом говорил, что это был самый безумный поступок в его жизни после женитьбы на маме.

Над столом жужжит оса. Отто стягивает с шеи шарф и раздраженно отмахивается им. В природе наступает миг затишья, и девушки тоже умолкают.

Прерывает паузу Отто:

— Так в чем же дело, Дора, что происходит? Почему вы не вернулись? Это из-за ваших родителей?

Дора вздыхает и теребит мочку.

— Самой не верится, что я так говорю, но дело не в них. Конечно, письмо от мисс Журден их не порадовало, но они не помешали бы мне вернуться. — Она расставляет фарфоровые чашки и наливает всем чая. — Мама отнеслась к этому с удивительным пониманием. Она не очень-то верит в женский разум, так что мой проваленный экзамен ее мало задел. — Дора протяжно вздыхает. — И она даже убедила отца, что мне лучше доучиться, просто на случай, если Фрэнк сделает мне предложение. То, что он был другом Джорджа, только укрепило в ней это желание.

— Боже мой, — отзывается Беатрис.

— Мисс Журден была очень великодушна и почти ничего не написала о нарушении правил. Отец не раз получал из Джезуса письма о Джордже в том же духе, поэтому не сильно сердился. Похоже, он воспринимает это как оксфордский ритуал посвящения. И он уже не так вспыльчив, как до войны. Даже напротив, он сделался довольно мягким и сентиментальным, после того как Джордж… — Дора сплетает пальцы на затылке. — Пока вы не спросили — о Чарльзе они не знают.

Отто взмахивает в воздухе булочкой.

— Можно я съем? Умираю от голода. А вы продолжайте.

— Мисс Журден не упомянула об этом в письме, что было очень мило с ее стороны. Да и какой смысл говорить с ними об этом? Ничего хорошего из этого не выйдет. — Дора делает два глотка из чашки и смотрит в сад. — Беда скорее в том, что Оксфорд потерял для меня свое очарование.

— Ох, какая жалость, — неуверенно произносит Беатрис. Она не в силах представить себе такое.

Дора наливает еще чая, и они пьют молча. В саду за деревьями слышатся шелест и воркование.

— Дело не только в Чарльзе. Я чувствую себя так, будто сваляла ужасного дурака. Мне кажется, я оказалась там по ошибке. Я же из тех девушек, которых мисс Журден терпеть не может. Из тех, которые смотрят на Оксфорд как на пансион для девиц. Я чувствую, что меня не хотят видеть в этом колледже.

Беатрис вцепляется зубами в булочку, намазанную джемом и сливками. Оса возвращается и начинает донимать их с удвоенной силой. Беатрис отмахивается от нее салфеткой.

— Мы скучаем по вас и хотим вас видеть, а мы и есть колледж. Без студенток никакого колледжа нет. И мисс Финч тоже постоянно спрашивает о вас.

— Ну будет вам, Гринвуд, — говорит Отто, слизывая крошки с запястья.

Дора переводит взгляд с одной на другую.

— Я хочу вернуться и попытаться еще раз, но там всюду Чарльз, — вздыхает она. — Как будто он мне все испортил.

Она отворачивается.

Сорока проносится над лужайкой и исчезает в кронах деревьев.

— К тому же он, кажется, передумал.

Отто вскидывает голову.

— Что?

— Он написал, что хочет увидеться со мной, поговорить.

Беатрис не верит своим ушам.

— Боже! И что вы будете делать?

— Не знаю.

В доме хлопает тяжелая дверь. По длинному коридору разносятся детские крики и звук шагов.

— Пойдемте прогуляемся, — предлагает Дора, торопливо поднимаясь. — Допивайте. Если близнецы нас увидят, то покоя не дадут.

Дора ведет их вниз по широким каменным ступеням, через лужайку, по узким тропинкам, окаймленным зарослями высоченного папоротника. Звонкие голоса детей вскоре затихают, а их сестра продолжает шагать вперед по сухой грунтовой дорожке.

* * *

Фэйрвью стоит на склоне холма. В полумиле ниже, на полоске воды цвета ила, Отто видит маленькие красные кораблики. Одни пыхтят и выпускают дым, другие двигаются благодаря конной тяге — их волокут на буксире громадные лошади. Беркхэмстед — любопытное старомодное местечко со средневековым замком, полем для гольфа и школой, но больше ничего примечательного Отто тут не находит. Оказывается, Дорин отец владеет фабрикой в соседнем городке. Что это за фабрика, Отто понятия не имеет, а ведь она знакома с Дорой уже почти восемь месяцев — должна бы знать. Надо спросить у Беатрис.

Дора ведет их прочь от Фэйрвью по лесной тропинке, которая пересекает дорогу и выходит на меловой склон. Поросшая травой земля изрыта неглубокими канавами. Под деревьями сложены груды камней, мешки с песком и разбитые бочки.

— Что это здесь такое было? — спрашивает Беатрис.

— Тренировочные окопы. Большую часть уже засыпали, — поясняет Дора. — Но этот участок линии фронта оставили для потомков. Вот по нему и пойдем.

Отто вспоминает, что Беркхэмстед всю войну был гарнизоном. Выходит, Дора жила среди здоровых офицеров до того, как они отправились во Францию, а потом, после их возвращения, среди изувеченных. До сих пор она никогда не задумывалась об этом.

Девушки помогают друг другу спуститься в траншею по мешкам с песком.

— Вот здесь я впервые поцеловала Чарльза, — говорит Дора, ведя их за собой по скрипучим доскам. — Я думала, у меня вот-вот начнется своя жизнь, в которой важно будет лишь то, что на мне надето, как выглядят другие и выйду ли я замуж. Какая же я была дура! Я была благодарна войне за то, что она привела его к моему порогу, понимаете? Разве это не чудовищно?

Беатрис, идущая за ней, замечает:

— Вы ужасно строги к себе, дорогая.

Отто видит перед собой лишь широкие плечи Беатрис, но выглядывает из-за ее спины и кричит Доре:

— Важно то, что вы делаете сейчас!

Она размышляет, не относится ли это и к Марианне. Отто пока не говорила с ней о растяжках, хотя чувствует, что должна. С тех пор между ними ощущается неловкость. Отто не перестает удивляться тому, что совершенно невероятные люди живут рядом, сохраняя свои ужасные тайны. В конце концов, правда — это всего лишь абстрактное понятие, рассуждает она. У каждого она своя.

Сорняки пробиваются между досками и цепляются за юбки, но девушки идут гуськом дальше. Время от времени они минуют заросшие землянки, которые облюбовали местные ребятишки. Местами траншея становится такой широкой и глубокой, что и лошадь поместилась бы, а местами сужается, и боковые стенки нависают прямо над ними. При мысли о том, что произошло во Франции, невозможно не впасть в сумрачное настроение, и подруги минут пять-десять молчат. Доски, серые от засохших отпечатков обуви, поскрипывают под ногами. Наконец они доходят до конца главной траншеи и выбираются на край поля для гольфа.

Отто прикуривает две сигареты и протягивает одну Доре.

— Не понимаю, неужели вам охота сидеть в гостиной и разливать чай гостям, когда можно кататься на велосипеде по Оксфорду под дождем в дурацкой шерстяной шапочке?

Дора глубоко вздыхает.

— Я скучаю по этому.

Они останавливаются в тени серебристой березы, кора у которой отслаивается кусочками обожженной бумаги.

Отто чувствует внезапно навалившуюся усталость.

— Боже, я вся в поту. Как вы можете носить этот тяжеленный пиджак, Спаркс? — обращается она к раскрасневшейся Беатрис и переводит взгляд на Дору. — Вы должны знать, что дела становятся лучше, Дора, — говорит она. — Мужчины привыкают к нам. Правила уже не такие строгие. Мисс Журден нет в колледже, а Кирби отлично справляется. Женские колледжи вместе работают над финансированием. У нас скоро все наладится, правда… И еще, — добавляет Отто с ухмылкой, — угадайте, кто баллотируется в президенты студенческого совета.

Дора поворачивается к Беатрис:

— Рада за вас.

— Я, может, и сама буду баллотироваться, чтобы было повеселее, — хмыкает Отто. — А, и еще: одну идиотку из Сомервиля поймали, когда она лезла через забор в три часа ночи. Ее какой-то парень подсадил, представляете? Об этом написали в «Дэйли мэйл», и теперь ее исключили из колледжа на два триместра за «подрыв репутации». Конечно, кто-то скажет, что отчисление на два триместра из Сомервиля — это не наказание, а награда.

— Будьте осторожнее, Отто, — улыбается Дора.

Беатрис принимает самодовольный вид.

— Вам будет приятно узнать, что она уже сто лет никуда не бегает.

— Я пришла к выводу, что мне нравится моя жизнь в Сент-Хью, — поясняет Отто. — И я не доставлю Журден или Кирби удовольствия оборвать ее раньше времени.

Они на мгновение замирают, наблюдая за тем, как бьется на дереве пара голубей.

Отто толкает Дору локтем под ребра.

— Как вы вообще сдали этот чертов экзамен?

Дора отряхивает пыль с юбки.

— Ну, я поругалась с мамой из-за прически. Заперлась на пять дней в своей комнате. И мне ничего не оставалось, как отыскать старые школьные конспекты и решать квадратные уравнения.

— Браво! — одобряет Беатрис, снимая пиджак и неловко перекидывая его через руку.

— Стрижка у вас определенно не такая кривая, как во время нашей последней встречи, — замечает Отто.

— Мама плакала из-за этого, а это ведь даже не ее волосы. Пришлось пойти и подровнять.

— А здорово подстригли. — Отто выдувает одно колечко дыма в другое. По спине у нее стекает струйка пота. — Может, пойдем допьем чай? Спаркс нужно кормить каждый час, вы же знаете, а у меня ноги подкашиваются.

Дора неумело затаптывает окурок в траве.

— Удивительно, что мне удалось затащить вас так далеко, — смеется она. — На обратном пути я хочу вам кое-что показать.

* * *

Они идут к дому, огибая поле для гольфа и останавливаясь, чтобы посмотреть на жаворонков, которые носятся и кружат над гнездами, спрятанными в укромных местах на поляне. Белая тропинка протоптана в меловой насыпи, поросшей высокими травами и низкими колючими кустами, которые так и норовят зацепиться за чулки Отто. Она идет за Дорой, осторожно пробираясь сквозь заросли маков, маргариток и земляники, стелющейся по лугу. Иногда над высокими травами зависают стрекозы с бирюзовыми грудками, напоминающими нанизанные на нитку стеклянные бусины.

— Красиво, — говорит Беатрис.

К ее удивлению, Отто не находит что возразить.

— Владелец поля умер в марте, не оставив наследников, так что земли собираются разделить на части и продать, — поясняет Дора. — Может быть, на будущий год тут построят дома.

Наконец Дора останавливается у подножия мелового склона.

— Где-то здесь, — говорит она сама себе, уставившись вниз. Затем наклоняется и разглядывает крепкий стебель высотой дюймов в пять. — Вот!

На стебле — два крошечных сиреневых цветочка и бутон на верхушке. Растение жесткое, не такое, как шелковистые травы вокруг, и не гнется под ветром.

— Это то, что я думаю? — спрашивает Беатрис, осторожно опускаясь на колени. — Ой, Дора, она гораздо меньше, чем я представляла. Такая хрупкая…. Видите, Отто, эта коричневая мохнатая губа похожа на пчелку, а три фиолетовых чашелистика — на ее крылышки.

— Потрясающе, — отзывается Отто, разглядывая свои ногти.

Дора приседает. На солнце ее щеки покрылись веснушками. Ей идет.

— Почти расцвела. Еще неделя или около — и будет в полном цвету, — говорит она.

— И из-за чего столько суеты? — спрашивает Отто, доставая портсигар.

— Пчелиные орхидеи очень редкие и хитроумные, — отвечает Беатрис. — Они приманивают самцов пчел, чтобы те приносили на них пыльцу. Это такая сексуальная хитрость.

Макушку Отто припекают лучи предвечернего солнца. Абрикосовый оттенок пейзажа напоминает ей о юге Франции. Беатрис достает из кармана блокнот и начинает делать наброски.

Дора поднимается на ноги.

— Самое интересное, что наши английские пчелы не хотят опылять этот цветок, поэтому растение эволюционировало и научилось самоопыляться. Ему больше не нужно привлекать пчел-самцов.

— Выходит, пчелиные орхидеи — независимые женщины, — говорит Отто.

— Именно, — смеется Дора.

— А вы знаете, что слово «орхидея» происходит от греческого слова, означающего «яички», потому что их клубни похожи сами знаете на что, — хихикает Беатрис. — Вот почему операция по удалению яичек называется орхиэктомией.

— А на староанглийском орхидеи называются ballockwart! — добавляет Дора. — Бородавки на яичках!

Беатрис неприлично фыркает.

— Спасибо вам обеим. — Отто закатывает глаза. — Но если бы мне потребовалась лекция по этимологии, я поступила бы на английское отделение. Пора идти собирать Дорины вещи.

Дора вздыхает.

— Мне все равно еще нужно будет сдать богословие и Пасс Модс, чтобы перейти на следующий курс. А я уже много пропустила.

— У вас есть четыре недели, — напоминает Беатрис. — И мы поможем.