ШЕЛДОНСКИЙ ТЕАТР

11 марта 1921 года

ВИЗИТ ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВА

КОРОЛЕВЫ

для получения степени доктора юридических наук

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЕТ КАНЦЛЕР

Программа

В последний день триместра королева должна посетить Оксфорд, чтобы получить почетную степень. Несмотря на всю суматоху с упаковкой вещей, отложенными занятиями, одолженными книгами и потерянными расписаниями поездов, Беатрис и в этот раз умудряется достать билеты. Она подозревает, что ей как социалистке поддерживать этот королевский визит не к лицу, однако получение королевой ученой степени — событие, имеющее огромное значение для всех женщин, и не только в Оксфорде. Любому делу нужна своя политическая фигура, как показал пример мисс Дэвисон, мученически погибшей под копытами королевской скаковой лошади. Хотя новый закон об образовании требует, чтобы все дети с пяти до четырнадцати лет ходили в школу, денег на это выделяется недостаточно, и во многих учебных заведениях до сих пор в ходу грифельные доски[59]. Тут Беатрис согласна с матерью: никакая реклама реформы образования лишней не будет.

Мысль о возвращении в Блумсбери на следующей неделе приводит Беатрис в трепет, и она уже не впервые жалеет, что нельзя остаться на пасхальные каникулы в Оксфорде. После роспуска ЖСПС в конце войны мама становится все более неуравновешенной и теперь, по ее утверждению, пишет мемуары. Когда Эдит дома, а не за границей, она недели напролет развлекает бедствующих художников и упавших духом эмигрантов. Весь триместр мать с дочерью почти не писали друг другу, и Беатрис сомневается, что месяц, проведенный под одной крышей, способен исправить их отношения. В Лондоне она планирует пообедать с Отто, у которой, судя по всему, тоже есть трудности с матерью. А если повезет, то увидится с Урсулой.

Зная, что в Бодлианской библиотеке сегодня будет тихо, Беатрис заказывает новую книгу А. Д. Линдсея об Иммануиле Канте, которую нелегко получить на руки. После завтрака она едет в библиотеку, забирает тонкий томик и, устроившись в старинном зале герцога Хамфри, пару часов делает выписки. Трудно не прийти в восторженный трепет при виде томов в кожаных переплетах, прикованных к полкам, или от средневекового потолка, выложенного панелями с затейливо расписанными гербами. В какой-нибудь другой стране Бод уже превратили бы в музей.

Беатрис вспоминает свою первую лекцию в октябре, на которой мистер Коули объяснял, что в библиотеке хранится больше миллиона книг — под камерой Рэдклиффа тянутся целые мили стеллажей. Самые редкие книги — из выделанных шкур животных, с выполненными вручную иллюстрациями — во время войны прятали на случай бомбардировки Оксфорда. Но этого не произошло. Теперь сотрудники жалуются, что библиотека с трудом поспевает за расширением издательств — таких, например, как «Оксфорд юниверсити пресс». Беатрис с некоторых пор завела привычку читать многочисленные объявления о вакансиях, развешанные на информационных досках в разных зданиях. Она наверняка могла бы работать здесь после окончания университета, сделав Боддер и Оксфорд своим домом. В конце концов, образование — это тоже политика. Беатрис испытывает сильное искушение сорвать объявления и спрятать в портфель до тех пор, пока не будет готова претендовать на эту работу.

* * *

Прежде чем идти на церемонию, Марианне нужно закончить эссе о сэре Гавейне и Зеленом Рыцаре[60].

Из всех ранне- и среднеанглийских текстов, которые она изучала на занятиях с мисс Финч, именно «Сэр Гавейн» больше всего поразил ее воображение, особенно волшебный Зеленый Рыцарь, бесстрастно вышагивающий из двора короля Артура с собственной отрубленной головой в руках. Мисс Финч всегда в курсе последних достижений в своей области, и их беседы радуют своей сложностью. Совсем недавно они изучали симметрию и систему чисел в «Сэре Гавейне» (вот от чего Отто пришла бы в восторг), и Марианна отлично понимает, что символика зеленого пояса, который герой надевает в конце поэмы, не так уж далека от символики ее серебряного медальона.

Для работы над эссе она одолжила у Беатрис пишущую машинку, и, хотя ей кажется, что авторучкой вышло бы быстрее, она видит поэзию в том, как машинка отбивает мысли в буквы, в слова, в предложения, в готовое эссе. Марианне нравится, как туго прокручивается каретка с бумажным листом. Нравятся решительные щелчки, с которыми каждый металлический рычажок ударяется о бумагу. И то, как маленькие металлические зубчики, толкаясь в крошечном рту, вгрызаются в ленту. Это почти жестоко.

* * *

Дора пропускает завтрак и не приходит на встречу у Шелдонского театра в одиннадцать утра. Остальные «восьмерки» тщетно ищут ее среди толпы, собравшейся на Брод-стрит. Марианна встревожена и хочет подождать еще, но королева со свитой уже вышла из Баллиола и медленно шествует по улице.

Беатрис дергает Марианну за рукав.

— Надо идти. Может, она уже там. Билет у нее есть.

Шелдонский театр выглядит точно так же, как и семь недель назад, и Марианна догадывается, что Дора, наверное, просто не может заставить себя войти в это здание. Подняв глаза, она видит толстых детишек, все так же резвящихся на потолке, и думает о Генри Хэдли. Оглядывается на те места, где они сидели вместе в прошлый раз, и с разочарованием обнаруживает на них женщин с флагами из Леди-Маргарет-холла. Мелькают в зале и другие знакомые лица: Жозефина, Патриция, мисс Журден, заместительница директора мисс Кирби и по меньшей мере пять тьюторов из колледжа. Звучит труба, и в зал входит королева в академической мантии, за ней — ее дочь, принцесса Мэри, а с ними ректор и прокторы. Трудно не проникнуться торжественностью момента, зная, что королева Мария[61] пришла сюда, чтобы поддержать их. Она — первая королева, получившая почетную степень в Оксфорде, и завтра ее фотографии появятся на первых полосах всех газет Англии.

— На ней-то академическая шапочка, черт возьми, — бурчит Отто. — Почему нам такие не выдают?

— Потому что вы не доктор гражданского права, черт возьми, — шепчет в ответ Беатрис.

— Что ж, должна сказать, бюст у нее внушительный, — замечает Отто, прикуривая сигарету.

Пучеглазая преподавательница, сидящая впереди, оборачивается и недовольно смотрит на них.

Королева выше, чем Марианна себе представляла. У нее есть что-то общее с мисс Журден: умная, держится с достоинством, но улыбка ее не располагает к сближению. Движения у нее замедленные, тяжеловесные. У ее локтя пристроился лорд Керзон, министр внутренних дел, бывший вице-король Индии и ректор университета.

Речь Керзона довольно остроумна: он вспоминает других королев, посещавших Оксфорд, включая Екатерину Арагонскую, которую сопровождал кардинал Уолси («рука об руку с надвигающейся гибелью, сами того не зная»), и королеву Елизавету I, которой вручили золотой кубок и шесть пар перчаток. Он даже подтрунивает над Кембриджем, не последовавшим мудрому примеру Оксфорда и не допустившим женщин в свою «святая святых». Нынешний день Керзон называет вехой в развитии женской половины человечества и британского образования. Зал разражается бурными аплодисментами.

— Какая возмутительная чушь! — шепчет Беатрис, скривившись от отвращения. — Шестьдесят лет женской борьбы он представляет как победу мужчин.

— А вы взгляните на эти восторженные лица, — говорит Отто. — Все млеют. Папа говорит, в палате общин его не любят, хотя и прочат в премьер-министры. Но он определенно умеет талантливо молоть языком.

— По-моему, он довольно красив, — замечает Марианна. — И много хорошего сделал в Индии, даже Урсула с этим согласна.

Беатрис вздрагивает:

— Да Урсула пристрелила бы его, если бы могла, потому-то и не пришла сюда.

Канцлер продолжает восхвалять королеву, и его голос разносится эхом по всему театру.

— Ее величество примиряет высокие идеалы женского прогресса и женской эмансипации со старомодными традициями женской скромности. Она подняла статус женственности в этой стране, — с поклоном заключает он.

— Я не хочу оспаривать его достоинства, но что он может знать о женской эмансипации? — шипит Беатрис. — Он был президентом Национальной лиги по борьбе с суфражизмом. Невероятный лицемер.

— Не могу поверить, что Дора это пропустила, она уже охрипла бы от ликующих криков, — говорит Отто.

Это правда. Дора любит читать о королевской семье в журналах Отто и часто вырезает из газет статьи и фотографии.

Наступает тишина: лорд Керзон готовится зачитывать речь королевы.

Беатрис так сильно наклоняется вперед, что почти упирается подбородком в шапочку дамы, сидящей в ряду перед ней.

— Я предпочла бы, чтобы она сама говорила за себя, — замечает она. — Иначе весь смысл теряется.

— Может быть, ей кокетство не позволяет надеть очки, — предполагает Отто.

Канцлер откашливается.

— Ее величество уверена, что дочери Оксфорда покажут себя достойными великой победы, которую они одержали, и живительный поток женских талантов и женского энтузиазма, который вскоре хлынет из дверей этого университета, окажет возвышающее и облагораживающее влияние на жизнь нации.

Сотни ног барабанят по полу в унисон.

— Королева надеется, что просьбы колледжей о благотворительных пожертвованиях не останутся без ответа и оксфордское образование будет доступно для всех женщин, которые его заслуживают, — заключает канцлер.

Снова аплодисменты, и на сей раз к ним присоединяется даже Беатрис.

Затем хор запевает первый куплет нового гимна «Иерусалим»[62] — стихи Уильяма Блейка, положенные на музыку сэром Хьюбертом Пэрри. Публика подпевает второму куплету с таким воодушевлением, что скамейки дрожат.

Беатрис в восторге.

— О, какая восхитительная ирония! Это же «Гимн избирательниц». Авторские права принадлежат Союзу женских суфражистских обществ, Пэрри передал их ему.

— В оригинале у Блейка нет ни войны, ни империи, — с язвительной улыбкой добавляет Марианна, — но я слышу этот гимн повсюду, даже на службах моего отца.

— Хорошо бы нам как-нибудь в воскресенье приехать в Калхэм на утреннюю службу, — говорит Беатрис. — Как вы думаете, Отто?

— Хм… Смотря в какое время.

— Для вас это слишком рано, — улыбается Марианна, аккуратно укладывая программку в сумку.

— Давайте возьмем программку и для Доры, — предлагает Беатрис.

По окончании церемонии они выходят на улицу вместе с толпой, не зная, что делать дальше и куда идти. Нужно время, чтобы в полной мере осознать и триумф, и иронию момента.

— Слова королевы были прямо в точку, согласитесь? Без пожертвований не будет никакого равенства возможностей. Некоторые мужские колледжи баснословно богаты, богаче самого короля, — рассуждает Беатрис, пока они оглядываются в поисках своих велосипедов.

— Правда? Дайте угадаю. Крайст-Черч? — предполагает Марианна.

— Он второй. Самый богатый — Сент-Джонс. Они могли бы финансировать все женские колледжи из малой части своих пожертвований.

— Это все прекрасно, но, может, поедем уже обедать? — Отто подталкивает их обеих в спину. — А хорошее было утро сегодня.

* * *

Мисс Роджерс организовала для Отто приглашение на королевский прием в Сомервиле во второй половине дня — в знак признания ее заслуг во время войны. За незавидным обедом из бараньих отбивных в чайной «Удача» Марианна с Беатрис убеждают ее, что отказаться было бы безумием.

— Мы отправимся в Бод: пора начинать работать над каникулярными заданиями, — говорит Беатрис, ковыряя косточку на тарелке. — А на вашем месте я бы пошла на прием. Увидите королеву лицом к лицу.

Отто смахивает с губы крошку табака.

— Пожалуй, будет что рассказать племянникам и племянницам, — говорит она. — Но вы же знаете, как я ненавижу Сомервиль. Не уверена, что хочу там оказаться.

— Понятно, — говорит Беатрис.

— Но если решитесь, а там почувствуете себя неуютно, можно же просто уйти, — предлагает Марианна.

Марианна, конечно, права. Отто вольна поступать как ей угодно. Почему бы и не сходить? Что такого с ней теперь может случиться в Сомервиле? Она же не станет там опять опорожнять судна или мыть полы. Пока она размышляет, Бетти кладет на стол счет за обед и потихоньку уносит чайные ложки.

— Видели? — смеется Беатрис. — Она вас раскусила. Туше, Бетти, туше.

Перед выходом Отто поправляет шляпку у зеркала в уборной и обновляет губную помаду. За спиной в стекле отражается знакомая акварель — далекие оксфордские шпили, развернутые на сто восемьдесят градусов. Волосы у Отто в беспорядке. Дора обещала завить их утром, однако пришлось самой орудовать щипцами для завивки, и теперь на шее красуется безобразный ожог. Отто все сильнее тревожит Дорина непреходящая меланхолия — в основном потому, что она никак не может придумать, как с ней справиться.

Сент-Джайлз-стрит и Литтл-Кларендон-стрит запружены толпами, и добраться до Сомервиля оказывается гораздо сложнее, чем предполагала Отто. Прием должен состояться в главном дворе, и Отто выделили место на лоджии библиотеки. Когда портье ведет ее туда, она замечает, что временный проход в стене, соединявший Сомервиль с лазаретом Рэдклиффа, уже заделан. Без палаток и канатов, перерезающих лужайки, колледж выглядит зеленым и просторным, и магнолии уже разжимают розовые кулачки своих бутонов. Когда Отто видела эту лоджию в последний раз, на ней сидели выздоравливающие офицеры — играли в карты или дремали под одеялами в инвалидных креслах. Сегодня вокруг каменных колонн собрались восторженные ребятишки и стайка девочек-скаутов, очень сознательных на вид.

Отто слегка мутит, но в целом возвращение оказалось не таким уж страшным: здесь все очень изменилось. Как это часто бывает, мысли пугали гораздо сильнее реальности. К тому же ее бывшее отделение (и санитарная) расположены очень далеко от библиотеки.

Она находит местечко в задней части лоджии, за парой невзрачных женщин без мантий, сжимающих в руках унылые сумочки. Судя по их непрерывным громким разговорам, они обе работали во время войны медсестрами в Сомервиле, но Отто их не узнает. На площади стоят студенты и сотрудники университета, и при появлении королевской особы раздаются радостные возгласы, развеваются в воздухе флаги. Дети подбрасывают шапки, и одна попадает королеве по руке, но та принимает это с юмором: улыбаясь, наклоняется к виновнику и что-то говорит ему. По сравнению с дочерью она кажется мужеподобной, а шляпка на ней выглядит так, будто сделана из капустных кочанов. Зато молескиновое пальто великолепно. Принцесса Мэри, укутанная в лисьи меха, в жизни красивее, чем на газетных фотографиях, и ничем не выказывает скуки во время бесконечных речей и церемоний, что по-настоящему впечатляет. Веру Бриттэйн и Уинифред Холтби представляют королеве как единственных студенток Сомервиля, вернувшихся в колледж после службы медсестрами во Франции. Урсула тоже стоит в очереди на вручение награды. Отто иногда приходит в голову мысль, не лучше ли было бы для Беатрис учиться не в Сент-Хью, а в Сомервиле, и, возможно, именно поэтому ее так раздражает Урсула. Подобные собственнические чувства по отношению к кому-то — новый для нее опыт.

Королева бесконечно долго рассматривает архитектуру лоджии, цветочные клумбы и даже значки на герл-скаутах. Отто читала скандальные заметки, где ее называли клептоманкой, одержимой приобретением антиквариата, драгоценностей и произведений искусства для королевской коллекции. Но сегодня Отто ясно видит, что королева очень внимательна к мелким деталям и искренне интересуется ими. Бедная женщина, которая за шесть часов обошла шесть разных мест, да еще и диплом получила, похоже, изо всех сил старается, чтобы никто не чувствовал себя неловко.

Все это время женщины, стоящие перед Отто, болтают и перешептываются. В церемонии наступает пауза, и тут Отто волей-неволей начинает вслушиваться в их разговор.

— Я до сих пор смеюсь, когда вспоминаю, как старшая сестра дала пощечину тому валлийскому капитану, когда он хотел ее поцеловать, — говорит одна, одетая в дешевого вида малиновое пальто — новое, как она успела похвастаться подруге.

— Ну, она вообще дуракам спуску не давала, — отвечает ее коренастая спутница. — Я ее боялась до чертиков.

Отто улыбается: она хорошо помнит это чувство.

— А помните дочь члена парламента — ту бойкую красотку с немецким именем? — продолжает та, что в малиновом пальто.

Отто, стоящая прямо у нее за спиной, замирает. У нее вдруг начинает стучать в ушах.

— Это которую выгнали-то? — уточняет подруга. — Ну да, помню. Заносчивая такая. Считала себя выше всех.

— Ее к нам прислали делать вид, что работает, но с нашей старшей сестрой такой номер не пройдет.

— Никакого толку от нее не было, правда же? А помада!

— Пол мыть и то не умела.

Женщины хихикают, а Отто заливается румянцем до корней волос. Как они смеют!

Дрожащей рукой она вдавливает сигарету в спину отвратительного малинового пальто, пока не прожигает дырку. Потом еще раз, и еще, и с каждым разом ее рука становится все тверже. При этом она испытывает глубочайшее удовлетворение, даже ликование. Ткань слегка дымится, издавая резкий запах горелой шерсти. Четыре прожженных кратера — произведение искусства.

Женщина в пальто жестом показывает на королевскую процессию.

— Уходят, кажется. — Она рассеянно почесывает шею. — Интересно, что стало со старшей сестрой, когда госпиталь закрыли?

— Понятия не имею. Глядите, уже несут угощения. Выпьем чаю?

— Что это за запах? — спрашивает, оборачиваясь, женщина в пальто.

Но Отто уже ушла. Она спускается с лоджии, безмятежно шагает по лужайке, выходит с университетского двора и, не оглянувшись, смешивается с толпой.

* * *

Когда Марианна с Беатрис возвращаются из Бода в восьмой коридор, уже почти шесть часов вечера. Мод выглядывает из двери буфетной и хмурится.

— Мисс Уоллес-Керр только что ушла. Просила передать, что ждет вас в Куинз-колледже и чтобы вы поторопились, — сообщает она и хмыкает.

— Да что случилось-то? — спрашивает озадаченная Беатрис. Она устала после долгого дня и собиралась прилечь на часок перед ужином.

— Я кое-что рассказала мисс Уоллес-Керр. — Мод пожимает плечами. — Я нашла волосы мисс Гринвуд в корзине для мусора. Мисс Дженкинс видела, как она выходила за ворота без шляпы и пальто. Сказала, что идет смотреть на королеву.

— Не может быть! — восклицает Беатрис. — Дора никогда в жизни не остригла бы волосы.

Мод прикусывает нижнюю губу. Тут Беатрис осеняет, и она поворачивается к Марианне:

— Кажется, королева перед отъездом устраивает чаепитие в Куинз-колледже?

— Ох, Дора… — Марианна потирает виски.

Беатрис сует ключ обратно в карман и вздыхает.

— Идем.

* * *

Но до входа в колледж девушки дойти не успевают. На Куинз-лейн они сталкиваются с Отто — та ведет им навстречу по узкой улице разъяренную Дору.

— Я хочу увидеть королеву. Сказать ей, что один из студентов ее колледжа — лжец и трус! — говорит Дора, повышая голос. — Его зовут Чарльз Бейкер.

Полицейский, охраняющий боковую дверь в колледж, приподнимает бровь, а Беатрис и Марианна спешат мимо него к подруге.

— Дора, идемте. Если вы не прекратите, вас отправят в кутузку, — говорит Отто, пытаясь схватить Дору за руку. — Не разрушайте свою жизнь из-за этого.

— Поздно уже — по обоим пунктам, — смеется Дора. — О, вижу, кавалерия подоспела.

Марианна бросается к ней и обнимает. Дора начинает всхлипывать.

— Она пьяна? — шепотом спрашивает Беатрис у Отто.

— Не думаю. Просто в ярости, насколько я могу судить. Вы слышали? Ее отстранили до тех пор, пока она не пересдаст экзамены. Черт бы побрал эту Журден.

Взглянув на Дору, Беатрис чувствует укол стыда: она ведь и не замечала, как сильно та похудела. Здоровый румянец человека, много бывающего на свежем воздухе, сменился серой мраморной бледностью. Сколько же завтраков и обедов она пропустила?

Переулок запружен толпой: она течет на юг, люди хотят успеть к отъезду королевы.

Проходящая мимо женщина с наброшенным на плечи флагом прижимается щекой к щеке Доры.

— Не падай духом, милая, — говорит она.

— Разбил тебе сердце, да? — добавляет ее подруга, и обе уходят, смеясь.

По предложению Беатрис они находят укромное местечко — кладбище Святого Петра — и заставляют Дору присесть на невысокую могилку у ворот. Церковь Святого Петра — самая старая в городе, и каждый камень здесь, кажется, готов рассыпаться от одного прикосновения. Беатрис борется с искушением поискать вокруг интересные могилы.

— Как вы себя чувствуете? — спрашивает Марианна, снимая пальто и накидывая его Доре на плечи.

Та на мгновение замирает, потом пожимает плечами и подносит руку к голой шее.

Она смотрит на подруг, как расстроенный ребенок, подняв к ним мокрое, в грязных разводах, лицо, и снова начинает всхлипывать.

— Я остригла волосы.

— Боже мой, и правда, а я и не заметила, — говорит Отто, обнимая ее. — Вы просто талант. Теперь можете заняться прической Беатрис.

Дора слабо смеется.

За их спинами раздается хор мужских голосов.

— Виват, Регина! — снова и снова выкрикивают они. Слова взмывают в темнеющее небо, как летучие мыши.

— А теперь можно я поеду домой? — говорит Дора.