У Доры всегда уходит пара дней на то, чтобы привыкнуть к пулеметной стрельбе. Но вот к ночным операциям она привыкнуть не может: каждый раз просыпается от звонкого стука сапог по гравийной дороге за окном. Ей уже трудно припомнить время, когда Беркхэмстед не был наводнен курсантами, марширующими по округе, роющими окопы и устраивающими учебные атаки на деревни. Эти молодые люди, которых горожане, тоскующие по ушедшим на фронт сыновьям, в большинстве своем принимают как родных, — офицеры, проходящие подготовку, и стоят они тут всего по три-четыре месяца. За этот срок они успевают оставить свой след: выпускают журналы, устраивают представления, заводят дружбу с местными ребятишками и собаками, строят собственную экономику. С последнего приезда Доры домой ее любимый магазинчик мануфактуры на Касл-стрит превратился в магазин мужской одежды и сапог, и таких в их маленьком городке насчитывается уже шесть.

Доре приятно осознавать, что она не отсиживается в укрытии, пока идет война. В Челтнемском женском колледже всех девочек учат таскать носилки и оказывать первую помощь. Ее бывший пансион переоборудован в госпиталь, и кабинет рисования теперь служит операционной. Дора старается поменьше думать об этом, иначе воображение невольно рисует окровавленную руку или ногу, лежащую на подставке мольберта, предназначенной для кисточек.

Если Челтнем мрачен — весь в красных крестах и синих госпитальных халатах, — то Беркхэмстед гудит, одетый в цвета хаки. Три сотни белых палаток, выстроенных неправдоподобно аккуратными рядами, занимают территорию над замком, недавно переименованную в поле Китченера. Зимой военных определяют на постой к местным жителям, и семья Доры каждый год принимает у себя одного и того же усатого сержанта, инструктора по строевой подготовке, чей храп способен заглушить любые ночные маневры. В последнее время участились случаи поспешных свадеб между курсантами и дочерьми домохозяев, у которых те квартируют, после чего Дорина мать поклялась, что ни один курсант моложе сорока под ее крышей спать не будет.

В это лето Дора осознает, что в ней что-то меняется: она словно готовится перешагнуть порог в мир, доселе недоступный. Взрослые разговаривают с ней так, будто ждут от нее чего-то, а сама она, гуляя по городу, становится объектом пристальных взглядов и галантных жестов. Все это ей нравится, но у нее часто возникает ощущение, будто она никак не может найти себя. На будущий год она должна стать старостой в школе, а дальше в ее сознании — размытое пятно, хотя это, наверное, пройдет, как только она достигнет совершеннолетия и ее будущее прояснится. Сейчас ей семнадцать, и родители дали согласие на то, чтобы она устроилась в курсантскую библиотеку, организованную в ратуше волонтерами. Все курсанты так или иначе связаны с Судебными иннами[58], и многие из них после войны станут адвокатами. По словам Дориной матери, ничего лучшего и желать нельзя.

За две недели Дора проходит обучение в библиотеке, и мисс Пинкни, библиотекарь, от нее в восторге. Доре нравится наклеивать этикетки, проставлять штампы, подшивать и печатать. Она испытывает удовлетворение, когда находит для книги нужное место на полке или отвечает на какой-нибудь вопрос краснеющего посетителя.

— Наша задача — снабдить курсантов чтением, которое поможет им расслабиться и развлечься. У них ведь впереди столько ужасных испытаний, — говорит миниатюрная мисс Пинкни.

Она вечно шмыгает по библиотеке, как полевая мышка, и никуда не выходит без блокнота со списком дел и без конкретной цели.

Мисс Пинкни потеряла племянника в битве на Сомме и теперь посвящает все свободное время поиску книг, которые пользуются спросом у курсантов. Целая очередь стоит на сочинения Ната Гулда о скачках, детективы Эдгара Уоллеса, романы Уэллса и Стивенсона.

Мисс Пинкни еженедельно пишет в Ассоциацию молодых христиан и «Таймс», напоминая, что библиотеки за пределами Лондона тоже отчаянно нуждаются в пожертвованиях. Иногда Дора печатает такие письма, но она еще только учится, и работа у нее идет мучительно медленно.

* * *

Она встречает Чарльза в тот вечер, когда Гилберт находит свою гибель.

В день летнего солнцестояния, в восьмом часу вечера, близнецы возятся на лужайке с Гилбертом, старым невзрачным кроликом, пытаясь заставить его проходить полосу препятствий. В кронах серебристых берез воркуют лесные голуби, а на террасе Дора, скинув туфли, раскачивается на двухместном диванчике, делая вид, что читает. На самом деле она размышляет, стоит ли принять приглашение курсантов на открытие нового Придворного театра и отпустит ли ее мама. Если отказаться, убеждает себя Дора, то ее, по крайней мере, не отнесут к числу тех девушек, которых каждый вечер видят с разными мужчинами. На самом деле она ужасно смущается в присутствии молодых людей, даже если это друзья Джорджа. Она прекрасно знает, что, хотя школьные подруги считают ее «красивой до ужаса», среди прочих юных мисс в городке она приобрела репутацию излишне благоразумной.

Из раздумий Дору выводит дикий визг и перепуганные голоса мальчиков, зовущих ее. Она вскакивает и видит жилистую черно-белую собаку, которая мечется по саду, словно фейерверк-вертушка. В пасти у нее зажат какой-то белый меховой лоскут, пугающе похожий на Гилберта.

— Мальчики, стойте на месте! — кричит Дора. Она не доверяет собакам. Да и вообще любым животным.

Из зарослей папоротника выбегает курсант с винтовкой в руках.

— Блейз, черт тебя побери, ко мне! Ко мне!

Собака приостанавливается и яростно встряхивает в зубах свою добычу. Голова Гилберта мотается из стороны в сторону, его пунцовые глазки выпучены.

— Боже мой! Прекрати! Вот черт… — упрашивает молодой человек, пригибаясь к самой земле и подкрадываясь ближе.

Собака мчится к нему, но раз за разом уворачивается в последний момент, словно это игра.

Дорины братишки застыли с открытыми ртами. Затем один из них разражается горестным воплем, и другой следует его примеру.

— Мне очень жаль, — говорит курсант мальчикам, вынимая наконец обмякшую тушку из собачьих челюстей. Глаза у Гилберта неподвижны, рот разинут. — И собака-то даже не моя. Просто она таскается за нами по пятам, вот я и…

Из леса за его спиной доносятся крики.

Тут курсант замечает Дору на террасе и в удивлении вскидывает голову. У него ямочка на подбородке, похожая на след от шины, густые, волнистые каштановые волосы, а уши чуточку торчат — ровно настолько, чтобы придать индивидуальность его слишком симметричному лицу. Дора понимает: он здесь на учениях. Она слышала, что несколько местных собак перебрались на поле Китченера и ходят повсюду за курсантами.

— Мне очень, очень жаль. Я принесу вам другого кролика, обещаю, — заверяет незнакомец ревущих и шмыгающих носами близнецов. — Двух кроликов, — добавляет он, отдавая честь.

От такого неожиданного предложения мальчишки перестают плакать, но продолжают рассматривать его, как героя приключенческих комиксов.

Молодой человек снова переводит взгляд на Дору.

— Пожалуйста, не подавайте жалобу. Мне тогда несдобровать, — говорит он, не сводя с нее глаз. — Я все улажу. Можно мне зайти к вам… к вам всем… на будущей неделе? — спрашивает он, отирая рукавом пот со лба.

Дора кивает, мучительно стараясь придумать, что сказать.

— Спасибо. — Опустив плечи, он выдыхает с облегчением. — Простите, но мне пора. Меня ждут друзья.

Он кладет тушку на газон и поворачивается к зарослям. В лесу раздаются свистки и крики. Собака бежит за курсантом, и они оба скрываются в подлеске.

— Хэдли, куда тебя черти унесли? — кричит курсант, уже исчезнув из виду.

Ветви папоротника качаются, сомкнувшись за его спиной, и в наступившей тишине Дора слышит одинокий стук дятла. Мальчики тем временем уже спорят о тот, как лучше похоронить Гилберта.

* * *

На другой день к ним приезжает погостить до конца каникул Дорина школьная подруга, Хильда Додд. Родители Хильды хотели, чтобы она уехала из Лондона, подальше от «Цеппелинов». Дора сомневается, разумно ли в этом случае выбирать городок, который в прессе называют «маленьким, но грозным гарнизоном», однако ее отец уверяет, что здесь они в полной безопасности. Беркхэмстед — это всего лишь точка на той траектории, по которой дирижабли летят в Лондон, говорит он, и к тому же они соблюдают режим затемнения. Правда, Дора помнит, что в прошлом году «Цепп» сбили над Каффли — всего в двадцати милях от них.

— Фигура у Хильды под стать ее очкам, — замечает миссис Гринвуд, — такая же круглая и нескладная.

Однако Дору восхищают Хильдины живость и непосредственность. Хильда ужасно умная, собирается поступать в Гиртон и очень уверенно держится с мужчинами: у нее ведь целых два старших брата, один из которых принципиально отказался от военной службы и водит машину скорой помощи в Красном Кресте. Кроме того, Хильда пышет безграничной энергией и, желая узнать все о гарнизонном городке, расспрашивает каждого встречного. Дружба с Хильдой напоминает путешествие в чужую страну: очень весело, но в то же время тревожно, потому что заставляет замечать ограничения собственной жизни, которые раньше были невидимы.

Когда через несколько дней тот самый курсант приходит в Фэйрвью, Дора работает в библиотеке и вводит Хильду в курс дела. Молодой человек приносит двух крольчат для мальчиков и желтые розы для мамы. Он производит на всех приятнейшее впечатление и соглашается на чашку чая. Единственное утешение для Доры, пропустившей этот визит, — она теперь знает, как его зовут: Чарльз Бейкер.

В следующие две недели Дора видит Бейкера в городке: он подмигивает близнецам на процессии в церкви Святого Петра, разгружает оборудование на станции, выходит из «Короны», смеясь и обнимая приятеля за плечи. У него великолепный баритон, и он поет на открытии театра, куда Дора идет вместе с Хильдой. Бейкеровское исполнение «Пусть не гаснет огонь в очаге» доводит публику до слез. Хильда, уже успевшая подружиться со многими курсантами, узнает, что товарищи прозвали Чарльза Булкой, а его отец недавно был посвящен в рыцари.

— Джонни Твейт знает его, — сообщает Хильда. — Говорят, в школе Регби он вечно попадал в разные переделки, но всегда выходил сухим из воды благодаря своему обаянию.

— Да, похоже, он из таких, — соглашается Дора, хотя на самом деле ей вовсе так не кажется.

В один душный понедельник в середине июля Дора остается в библиотечном зале одна: мисс Пинкни разговаривает по телефону, а Хильда опаздывает с обеда. Входит новая группа курсантов, и на регистрацию выстраивается шумная очередь. Дора сидит, склонившись над ящиком с карточками, в висках у нее стучит. По правилам она должна внести в картотеку предыдущий формуляр прежде, чем начинать оформлять следующий, иначе начнется хаос. Но буквы перед глазами расплываются, и пальцы не слушаются.

Следующий в очереди нетерпеливо барабанит пальцами по краю стола.

— Послушайте, мисс, у вас есть «Мистер Бритлинг пьет чашу до дна» Уэллса?

— Боюсь, на нее большая очередь, — отвечает Дора, не поднимая глаз.

— А как поживают кролики?

В груди у Доры екает, и она тут же думает: какая же она глупая, что вчера не вымыла голову! Он стоит в трех футах от нее, а может, и меньше. Подняв взгляд, она понимает, что Чарльз Бейкер еще слишком молод для адвоката: ему, кажется, лет восемнадцать-девятнадцать. Дора знает, что в последнее время Судебные инны все шире раскидывают свои сети в поисках новобранцев. Так что он, должно быть, студент.

— Э-э-э… У них все хорошо, — отвечает она. Щеки у нее пылают, кожа под волосами чешется. — Большое спасибо, — добавляет она и принимается стирать карандашные пометки с карточки, на которую ей предстоит вписать его данные.

— Это самое малое, что я мог сделать, мисс Гринвуд. Жаль, что я не повидался с вами, когда приходил.

— Вы знаете, как меня зовут… — произносит она в замешательстве и тут же бранит себя за это. Что за глупость! Он же приходил к ним домой.

— Знаю, — отвечает он. — Я настоящий Шерлок Холмс, хоть кого спросите.

Дора смеется. В очереди раздается ропот.

— У меня уже есть формуляр. — Курсант протягивает ей листок. — Я вот эту возьму.

Они соприкасаются кончиками пальцев под потрепанным экземпляром «Похищенного» Стивенсона, и между ними словно проскакивает искра.

Когда Дора с Хильдой выходят в пять часов из библиотеки, Бейкер ждет на улице с книгой под мышкой, стряхивая пушинки с рукава. Его мундир выглядит безупречно, замечает Дора, латунные пуговицы сверкают, и на каждой из них ухмыляется крылатый дьявол с трезубцем в руках.

— Мне к лагерю как раз с вами по дороге, дамы. Могу ли я составить вам компанию — если, конечно, вы направляетесь домой?

— Мы не против, правда, Дора? — отвечает Хильда, подталкивая ее локтем, а у той сердце бешено колотится в груди.

Бейкер отвешивает театральный поклон.

— Весь корпус будет мне завидовать.

— Дора — самая красивая девушка в Беркхэмстеде, — сообщает Хильда. — Вы согласны?

— Хильда! — протестует Дора, и щеки у нее пунцовеют.

Чарльз Бейкер довольно смеется.

— Не стану этого отрицать.

Дорога домой занимает больше времени, чем обычно. Чарльз рассказывает им истории о том, как курсанты, не умея ориентироваться по компасу, плутают в ночном лесу, как будущие адвокаты отбиваются от дисциплинарных взысканий, находя себе оправдания, как он заплатил местному мальчишке шиллинг, чтобы тот нашел для него двух крольчат. Мать у него снобка, рассказывает он, далеко не такая очаровательная, как миссис Гринвуд, но она недавно прислала ему новые ботинки и полевую форму, так что жаловаться ему не приходится. После войны он собирается поступать в Куинз-колледж в Оксфорде изучать юриспруденцию и поддерживает право женщин на образование. На будущей неделе он отправляется «на охоту». Он понимает, что во Франции может и не уцелеть, но каждый ведь должен внести свою лепту, правда?

В конце их прогулки, когда они поднимаются по холму к Фэйрвью, он пожимает девушкам руки и просит разрешения проводить их завтра.

— Я знаю, что он заглядывается на тебя и немного чересчур рисуется, но, по-моему, он потрясающий, — заявляет Хильда, сдвигая очки на вспотевшую переносицу.

Дора мысленно возносит благодарственную молитву Гилберту за принесенную им жертву.

* * *

Остаток июля проходит в мареве библиотечных дней и вечерних прогулок. Чарльз сопровождает девушек всякий раз, когда свободен, иногда прихватывает с собой товарища для компании. Они ходят смотреть на спортивный праздник в корпусе: Чарльз побеждает в беге в мешках, но падает носом вниз, когда курсанты состязаются в перетягивании каната. В другие дни они катаются на велосипедах по окрестностям, устраивают пикники или ходят в кино. Дора замечает, с какой легкостью Чарльз идет по жизни, отмахиваясь от неудач и сожалений, словно от мух, и он всегда в поиске новой забавы или источника развлечений. Он не отличается ни пунктуальностью, ни организованностью, но его непосредственность заразительна. Поначалу Дора опасается, что она для него слишком серьезна, слишком обыкновенна и он скоро потеряет к ней интерес, но он продолжает приходить. К ее удивлению и разочарованию, он — безупречный джентльмен.

В начале августа Хильда спрашивает Чарльза, не покажет ли он ей окопы, которые копают солдаты на Беркхэмстед-Коммон. Ей хочется представить, где находятся ее братья. Дора присоединяется к этому пожеланию, втайне стыдясь, что сама не догадалась попросить раньше. Ей следовало бы чаще думать о Джордже в это лето, но он почти не пишет, а если пишет, то не ей. Приехав домой в отпуск в прошлом году, он большую часть времени или спал, или сидел в «Короне». Был замкнут, раздражителен и, казалось, предпочитал родным компанию расквартированных в городке курсантов.

Гражданским вход в расположение части запрещен, однако Чарльз, предварительно разведав обстановку, однажды вечером все же проводит их туда. Траншеи начинаются в полумиле от Фэйрвью, по другую сторону дороги, ведущей из городка. Сразу за дорогой пыльная тропинка сворачивает через заросли деревьев на покатую поляну. Земля усеяна ямами и грудами серых комьев. Это зрелище напоминает Доре недовырытый котлован под фундамент какого-то огромного здания.

Через несколько минут ей удается различить зигзагообразную систему траншей — узких и широких, — протянувшуюся через всю местность. Трава почти вся вытоптана, но вокруг царит атмосфера порядка и спокойствия. Слышно, как тихонько перекликаются друг с другом кукушки. На краю поляны аккуратными кучами сложены кремень, доски, мешки с песком, стоят телеги и палатки. За ними, в тени боярышника, дуба и бука, выстроились орудийные повозки на ярко-красных колесах.

— Представляешь? — шепчет Хильда. — Вот в этом жить…

Дора едва заметно качает головой. Ей не хочется испортить момент.

— Итак, дамы, существует три способа вырыть траншею, — говорит Чарльз, уперев руки в бока. — Первый — сверху, и побыстрее, иначе ты покойник. Или прокопать туннель, а потом обрушить верх. Или вгрызаться сбоку.

Он спрыгивает в ближайшую траншею.

— Работка из-за глины и кремня не из легких, но мы очень гордимся этими красавицами. Сейчас их тут миль на шесть, не меньше. — Чарльз с нежностью поглаживает стену из мешков с песком. — В августе над этим делом попотеешь. А если потеряешь лопату, сержант обеспечит тебе неделю чистки сортиров.

Чарльз жестом предлагает Доре спрыгнуть вниз, в его объятия. Она спрыгивает и едва не поскальзывается на досках, но он подхватывает ее. Хильда прыгает следом, тактично отойдя подальше вправо.

— Это начало линии фронта, а это — вторая линия окопов. — Чарльз ведет Дору налево, к небольшой орудийной башне и ряду окошек в мешках с песком. — Вот пулеметная установка, а тут бойницы, через которые можно просунуть винтовку.

Окоп глубже, чем Дора себе представляла, и за его стенками почти ничего не видно — ей кажется, что такое свело бы ее с ума. Пахнет землей, мочой и окурками. Кажется, все не так уж плохо, думает Дора, хотя Джордж, когда приезжал в прошлом году, жаловался на шныряющих крыс и обледенелую грязь. Дора закрывает глаза, пытаясь представить себе эту сцену: немцы всего в ста ярдах от нее и тоже всеми силами стараются выжить. Джордж говорит, что иногда можно услышать их голоса и почувствовать запах сигарет. В окопе в ее розовом шелковом платье неожиданно холодно. Вся дрожа, Дора обхватывает себя руками, и вдруг чьи-то теплые ладони ныряют под поясок на ее талии, а еще более теплые губы касаются шеи.

— Боже, Дора, ты просто неотразима, — шепчет ей на ухо Чарльз и, когда она поворачивается к нему лицом, впервые прижимается губами к ее губам.

Ее удивляет не только сладкий яблочный вкус его языка, но и его близость: бедра возбуждающе вжимаются в мягкие складки ее платья. Пуговицы на его карманах так сильно давят на грудь, что кажется, будто на ней теперь останутся отпечатки крылатых дьяволов.

— Почему дьяволы? — спрашивает она, проводя пальцем по маленьким латунным пуговичкам, когда он отпускает ее.

— Георг Третий ненавидел адвокатов и не хотел давать им оружие, — поясняет Чарльз, целуя мочку ее уха. — Говорил, что им прямая дорога к дьяволу, в его воинство.

Он разговаривает с ней так, будто она самый важный человек на свете, и это опьяняет. Чарльз любит все объяснять, поэтому она часто спрашивает его о чем-нибудь даже тогда, когда прекрасно знает ответ.

Чарльз заводит обычай гулять по вечерам в лесу возле Фэйрвью, достает из зарослей папоротника потерянные теннисные мячи, которые Дора перед этим нарочно перебрасывает через забор. Это превращается в игру. Если Дора идет в заросли, чтобы помочь ему в поисках, он берет ее за руку. Она старается быть осторожной, но кокетливой. Иногда он ловит ее, обхватывает сзади руками и, повернув к себе, крепко целует в губы, и потом ее приводят в волнение воспоминания о запахе мыла от его щек и привкусе кофе на губах. Бывает, он вплетает ей в волосы сорванные маргаритки.

— Обещай, что никогда их не острижешь, — просит он, гладя ее по голове. — Потому что я хочу когда-нибудь сам распустить их, шпильку за шпилькой, когда на тебе не будет ничего из одежды.

Ради эксперимента она прижимается к нему, и он стонет.

— Обещай мне.

— Обещаю, — кивает Дора, не в силах посмотреть на него.

Она старается запомнить каждую деталь его облика: пушок на мочках ушей, овальную родинку на виске, выпирающие косточки на запястьях — там, где кончаются манжеты. Когда она с ним, ее чувства обострены, энергия бурлит даже в кончиках пальцев. Когда его нет рядом, она перебирает в памяти все их слова и поступки, огорчаясь, что не может сохранить их с идеальной точностью. Она на удивление твердо уверена в его чувствах, но мучается от мысли, что он должен ехать во Францию, и по ночам молится, чтобы война кончилась прямо сейчас.

Мама, с подачи Хильды, приглашает Чарльза на чай. Он учит близнецов петь и маршировать под «Долгий путь в Типперери». Они играют в карты на террасе, и миссис Гринвуд, очарованная гостем, приглашает его воспользоваться их теннисным кортом. Дора играет хорошо, и Чарльз зовет других курсантов на парные матчи. К середине августа он начинает появляться в Фэйрвью почти каждый день. Они с Дорой встречаются официально. Отец предлагает ему стаканчик на ночь, называет его «негодяй вы этакий» и похлопывает по спине.

В ночь накануне отъезда из Беркхэмстеда — Чарльз получил назначение в 5-й батальон Королевского Беркширского полка — он просит Дору стать его женой. Без всяких церемоний: просто после чая вытаскивает ее в коридор и так стремительно опускается на одно колено, что ей кажется, будто он оступился. Обычно такой жизнерадостный, сегодня он нервничает, и глаза у него влажные.

— Я тебя люблю безумно, ты должна это знать. Выходи за меня замуж, Дора. Будь моим талисманом удачи во Франции.

Он не дожидается ее ответа, но это и неважно: они оба знают, что ответ не нужен. Дора уже два месяца подстраивает свое «я» под Чарльза Бейкера и теперь видит свое будущее не расплывчато, а в четком фокусе.

По его словам, сейчас нет времени для кольца и официального объявления. Он хочет сделать все как следует, спросить согласия ее отца и так далее. Это случится в первый же отпуск, когда он расскажет своим родителям — непременно лично, для него это очень важно. Его намеки на то, что с матерью может быть трудно договориться, связаны, как полагает Дора, с ее отцом: человек простой, он всего добился своим трудом — и семейного достатка, и дома, которому всего-то десять лет.

— Это вместо кольца. Будешь складывать туда шпильки и думать обо мне. — Подмигивая, Чарльз высыпает в ладонь последние несколько сигарет «Три монахини» из помятой жестянки, на желто-розовой крышке которой изображен элегантный молодой человек в темно-синем костюме, курящий в кресле.

Дора осушает его слезы поцелуями, вкладывая в них мольбу беречь себя и не позволить сбыться тем ужасным прогнозам, которые газеты дают новоиспеченным офицерам. Она в восторге и в ужасе одновременно — очень странное чувство.

— Я могу подождать, — говорит она. — Сколько понадобится.

* * *

Три месяца спустя, когда она падает на колени в коридоре, родители сразу думают о Джордже, и мама теряет сознание.

Но Джордж, наступающий на Камбре с юга, будет жить еще две недели.