В хоккейном клубе Отто задерживается ненадолго, хотя и пытается — желая развеять Дорино печальное настроение. Пока по почте доходят заказанные юбка и блузка, коньки с ботинками и новенькая клюшка, она успевает пропустить первые четыре тренировки в триместре. Тренировки проходят на лужайке в среду после обеда и напоминают ей спортивные игры в школе. Стук клюшек, хлопающие юбки, дрожь в руках при ударе по мячу. Благодаря езде на велосипеде и танцам Отто довольно легка на ногу и, к своему приятному удивлению, несмотря на странные приступы кашля, не уступает самым спортивным девушкам. А вот постоянные свистки третьекурсницы-капитана ее раздражают, как и отвратительное ощущение горящих щек и зудящих грязных рук.

— Хоккей сам по себе — такой примитив, — жалуется она Марианне. — По сути, все сводится к тому, чтобы гонять камень палкой.

Раздражает ее и то, что Дора как раз отлично играет, пусть и без обычного блеска в последнее время. Несомненно, Дора — будущий капитан хоккейной команды Сент-Хью. И она из тех девушек, которых Отто безжалостно высмеивала в школе. Как она теперь понимает, в основном из зависти: у нее было какое-то странное предубеждение, что у спортивных провинциальных девушек непременно есть хорошие семьи и счастливая жизнь. Правда, как говорит ее сестра Вита, лучше поменьше задумываться о своих глубинных мотивах, иначе можно сойти с ума.

Зато в учебу Отто погружается с головой. Как и многих математиков в Оксфорде, в последнее время ее привлекает Новый колледж. Г. Х. Харди, новый блестящий савилианский профессор[50] геометрии, начал читать серию лекций, на последних минутах которых приводит слушателей к увлекательнейшей развязке. Он весьма популярен, и Отто рада, что ей повезло с внешностью, иначе не видать бы ей места в первом ряду. То же можно сказать и о лекциях профессора Эллиотта по теории функций, которые проходят в колледже Магдален. Эллиотт заведует там кафедрой чистой математики Уэйнфлита, однако говорит мягко, доступным языком и начинает горячиться лишь тогда, когда видит свидетельства недобросовестности мышления. Отто редко уходит с лекции, не получив записки от сокурсника с приглашением на ужин или катание на лодке, но почти не обращает на это внимания. Когда после лекции профессора Эллиотта она едет на велосипеде по Мэнсфилд-роуд, в голове у нее крутится целый калейдоскоп цифр, символов и математических вероятностей. В ночи после этих занятий она спит крепко и просыпается бодрой и отдохнувшей.

* * *

Однажды после полудня Отто, поддавшись мимолетному порыву, отправляет записку Артуру Мотсону-Брауну.

Дорогой Артур М.-Б.!

Не хотите ли Вы угостить меня чаем на следующей неделе? Я умираю от скуки и нуждаюсь в развлечениях. Правда, мне придется взять с собой пожилую усатую подругу: так велят правила.

Ваша

Он отвечает на следующее утро посредством «голубиной почты»[51]: приглашает ее встретиться в День святого Валентина в 16:00. Она чувствует себя польщенной и ничего не говорит остальным. В конце концов, необязательно делиться всем подряд.

Отто сама удивляется, почему она так часто теряет уважение к объектам своих романтических побед. Острые ощущения от этой охоты редко приводят к чему-то большему, чем желание испытать их снова. В последний раз, когда она целовалась с парнем, тот казался ей неотразимым, пока не начал клясться в вечной любви. После этого в голове у нее засела лишь одна мысль: что его язык во рту напоминает мидию. Во время поцелуя ей пришлось закрыть глаза, но не из-за экстаза, а просто потому, что она всеми силами старалась не думать о моллюсках.

Мысль о хрупкости и функциональности человеческого тела не покидает ее с тех пор, как она работала сестрой милосердия. Смерть — это ужасно скучно, и Отто предпочитает о ней не задумываться, но все еще видит во сне людей, которые заходились в предсмертном крике в Сомервиле, видит воду, скопившуюся в зловонном рту и стекающую по щеке на подушку. Иногда в кошмарах ей является Тедди с кровью в паху или рыжеволосый ветеран, которого она заметила на лекции в библиотеке Эксетера. Последнего она время от времени встречает на Терл-стрит, а однажды он шел по узкому переулочку возле Нового колледжа. Он слегка прихрамывает, и одна нога у него вывернута наружу. Кажется, он всегда один, но его это не беспокоит, и Отто завидует такому таланту.

Вот почему она втайне думает, не было ли в рассказе Чарльза Бейкера чего-то похожего на правду. Этот человек перенес ужасные страдания, скорее всего, повредился в уме и теперь не может заставить себя сказать об этом. Увидев его в то утро в Ботаническом саду, Отто уловила нечто знакомое в его напряженном лице и в отсутствии отклика на эмоции Доры. «Он уже не тот, кого ты любила», — хотелось ей сказать Доре. Тот, вероятнее всего, мертв.

Когда мисс Журден дает Отто разрешение на прогулку, мисс Страуд соглашается поехать с ней в Брасеноуз. Между ними сложилось некое взаимопонимание после того случая у дантиста в прошлом триместре, когда Отто залила мисс Страуд кровью (и слезами) по дороге в омнибусе до дома. На Рождество Отто купила ей коробку марципана и новую заколку: она считает, что подарки малоимущим — разумное вложение. Мод тоже получает от ее щедрот, как и Бетти из чайной. А Отто пользуется их преданностью.

Однако встреча, состоявшаяся на пятой неделе, после обеда, как водится, оборачивается катастрофой. Мотсон-Браун оказывается вовсе не таким веселым и обаятельным, каким Отто его запомнила, и большую часть свидания посвящает рассказу о себе и своих достижениях. Интересуется ее знакомствами в Лондоне (вот скука-то!), свадьбой Каро, последними приключениями Виты, но только не ею самой. Работой для фронта Артур тоже не может похвастать: он учился в Итоне до 1918 года, и война закончилась раньше, чем его офицерские курсы. Мать когда-то говорила: мужчины, сколько бы им ни было лет, больше всего на свете ценят внимательные уши привлекательной женщины. Нужно уметь дать им почувствовать себя интересными, талантливыми, обожаемыми. Но когда Мотсон-Браун начинает расспрашивать о Доре, Отто понимает, что пора уходить. Даже мисс Страуд, поначалу вроде бы очарованная им, спустя какое-то время достает вязание; когда же они выходят, зонтик висит у нее на руке с удрученным видом. Они прощаются на мостовой перед колледжем, и Мотсон-Браун с заговорщической улыбкой сует в руку Отто сложенную вдвое коричневую открытку.

— С Днем святого Валентина, — говорит он.

Отто опускает взгляд. Это фото женщины, сидящей на кровати: ноги в чулках раздвинуты, грудь обнажена. Глядя куда-то поверх плеча Мотсона-Брауна, Отто сует ему открытку в нагрудный карман его пиджака. Она чувствует смертельную усталость.

Сегодня мисс Страуд прокатится до Сент-Хью на такси. Они обе заслужили это.

* * *

Ровно за неделю до Дня святого Валентина Беатрис опаздывает на лекцию по русской политике в Хартфорд-колледже. Она давно следит за ужасными новостями о засухе и голоде в Поволжье и подумывает о том, чтобы выбрать Россию в качестве специализации. Какие-то студенты разыграли ее, нарочно неверно указав дорогу (могло ли такое случиться с Дорой или Отто?), и теперь Беатрис, войдя в аудиторию с опозданием, останавливается у двери, переводя дыхание и роясь в сумке в поисках блокнота и ручки. Пожилой преподаватель за кафедрой смотрит на нее с неприкрытым раздражением. Аудитория затихает.

— Вы опоздали, юная леди.

Беатрис бросает в жар, аудитория вокруг то расширяется, то сжимается. Не нужно было идти одной.

— Я не потерплю опозданий на свои лекции, — заявляет преподаватель. — Прошу вас выйти.

Беатрис поворачивается к двери, вся красная, ошеломленная. В этот момент молодой человек в шапочке и мантии с ухмылкой проскальзывает мимо нее в аудиторию и садится.

— Джентльмены, — говорит лектор. — Мы можем только пожалеть этих несчастных женщин, которым внушили, будто они равны мужчинам в интеллекте. — По аудитории пробегает веселый ропот. — Как я уже неоднократно повторял, Оксфорд — не пансион для девиц.

Несколько студентов в первом ряду хихикают.

Профессор с недоуменным видом качает головой.

— А теперь начнем.

Уязвленная, Беатрис выскальзывает за дверь, стараясь удержаться на ногах и не упасть в обморок. В страхе перед этим новым унижением она садится на скамейку и считает картины на стене и плитки на полу, пока голова не перестает кружиться. Она ужасно зла на саму себя. Мисс Журден крепко вбила им в головы, что у студенток нет права на ошибку — и вот почему: человек, который голосовал против нового устава, долго и упорно боролся за то, чтобы не давать женщинам ученых степеней, никогда не признает, что женщины наделены не меньшими интеллектуальными способностями, чем мужчины. И неважно, насколько студентка добродетельна, пунктуальна и эрудированна.

Вернувшись в колледж, Беатрис злится уже не на себя, а на преподавателя, прославившегося на весь университет своим мнением, что женщина на лекции — явление отвратительное.

— Может, его нянька когда-то чересчур сильно отшлепала? — предполагает Отто за ужином.

— Не давайте ему повода выгнать вас в следующий раз. И не сдавайтесь, — советует Марианна.

* * *

На следующей неделе Беатрис приходит рано, проведя перед этим ночь без сна. Ей стало еще больше не по себе после стихов с нападками на студенток, опубликованных в «Изиде»[52]; а кроме того, сегодня День святого Валентина — подходящий повод для злобы и насмешек. Она входит в аудиторию первой и, как ни подмывает ее демонстративно усесться в первый ряд, выбирает местечко сзади, в углу. Женщинам не разрешается разговаривать с мужчинами ни до, ни после лекций, и она опасается, как бы какой-нибудь идиот не попытался подстроить ей ловушку, желая угодить преподавателю.

Начинают входить мужчины. Аудитория наполняется их энергией, неудержимой силой. Стулья скрежещут по половицам, каблуки стучат, окна закрыты. В этой суматохе какой-то темноволосый молодой человек подходит к Беатрис и бросает ей лист бумаги. Она механически ловит его. Молодой человек не смотрит ей в глаза. Через несколько минут другой студент, помоложе, проходит вдоль ее ряда, будто выбирая место. На нем мантия ученого, и он нехорошо кашляет, будто от какой-то страшной болезни. Он кладет что-то на пустой стул рядом с Беатрис, кивает и удаляется. В смущении она не решается повернуть голову и взглянуть, предполагая, что либо он положил это не для нее, либо там какое-то предупреждение. Может быть, дохлую мышь подбросил на спор — проверить, завизжит Беатрис или нет. Она смотрит на собственные колени и нащупывает в кармане монету мисс Рикс. Она должна быть настойчивой.

Входит преподаватель, отрывисто буркнув приветствие. У Беатрис дрожат руки, весь ее вид выражает кроткую покорность. Она решает, что не станет задавать никаких вопросов, и сидит на стуле тихо, не шевелясь. К счастью, лектор, кажется, не замечает ее. Он рассказывает о династии Романовых, и Беатрис вынуждена признать, что его репутация заслуженна: он действительно первоклассный специалист. Через несколько минут она набирается смелости, чтобы достать блокнот с карандашом, и тут вспоминает о бумаге, до сих пор зажатой в руке. Ожидая увидеть какую-нибудь листовку или карикатуру на суфражисток, она делает глубокий вдох и смотрит на бумагу, уже готовясь смять ее в кулаке. Однако, к своему изумлению, видит заметки, сделанные неправдоподобно аккуратным почерком: конспект прошлой лекции о монгольских нашествиях. Беатрис в растерянности поворачивается к соседнему стулу. Там лежит небольшой, небрежно оторванный листок, на котором водянистыми синими чернилами выведены слова: «Не обращайте внимания». Рядом — наспех сорванный подснежник, еще влажный от росы, с прилипшими к стеблю крошками земли.

Какая поразительная и неожиданная доброта. От незнакомых людей. От мужчин!

Беатрис вновь набирает в легкие воздуха, и надежда наполняет ее до самых кончиков пальцев. Не поднимая головы, она открывает блокнот и записывает дату.

* * *

В пятницу утром, после занятий по богословию с капелланом Линкольн-колледжа, Беатрис с Марианной, презрев проливной дождь, садятся на велосипеды и едут в Шелдонский театр — смотреть, как Томасу Харди будут вручать почетную степень доктора филологических наук. В свои восемьдесят писатель щеголяет пышными седыми усами, живыми глазами и такими ослепительно начищенными ботинками, что при ходьбе они отбрасывают солнечные зайчики на его мантию.

Несмотря на неуютную погоду, театр переполнен студентами, сжимающими в руках романы и томики стихов в тщетной надежде получить автограф. Пока идет церемония, Беатрис вспоминает персонажей, которых этот скромный на вид человек так ярко нарисовал в ее воображении, — Вирсавию, Джуда, Хенчарда, Тэсс[53], — и преисполняется благодарности и благоговения. Наблюдать это событие собственными глазами, сидя рядом с дорогой подругой, — это все, чего она могла желать. Томасу Харди аплодируют стоя целых пять минут.

После этого они с Марианной проводят час в Рэддере, делая выписки о Плинии, а затем, как было условлено, встречаются с Отто в «Скала». Они идут смотреть новый фильм Чаплина «Малыш», как раз во вкусе Марианны — сентиментальную историю о бродяге, который воспитывает ребенка, брошенного матерью, — и Марианна, как положено, всхлипывает на протяжении всей картины.

Благодаря бесплатному чаю и пирожным в кинотеатре во второй половине дня всегда многолюдно, и в фойе можно встретить знакомых из других колледжей, особенно когда на улице дождь. К удовольствию Беатрис, ее рассказ о лекции по русской политике привлекает внимание.

— Обычно с первого взгляда становится понятно, дружелюбный лектор или нет, — говорит Урсула Сингх, третьекурсница из Сомервиля. — Тест «улыбка или ухмылка», как мы это называем.

— Некоторые из них сорок лет преподавали в аудиториях без женщин, — замечает ее спутница, чьего имени Беатрис не знает.

— И не видели ни одной женщины без одежды, — добавляет Отто, откусывая фруктовое пирожное.

Урсула смеется, а за ней и ее подруга. Урсула — двоюродная сестра пенджабской принцессы, и она всегда смело высказывается на тему независимости Индии. К тому же она капитан Женского дискуссионного клуба. Беатрис восхищается ею с прошлого триместра, когда она одна разгромила двух парней из Уодхэма в дебатах о будущем империи. После этого они пошли пить чай, и Урсула заявила, что Беатрис — «одна из самых нескучных людей, каких я встречала в Оксфорде». Так что теперь, когда они оказываются в одной комнате, Беатрис трудно сосредоточиться — она все время ищет Урсулу глазами. Если же Урсула рядом, Беатрис испытывает настолько сильное нервное напряжение, что ей приходится прикусывать язык, чтобы не показаться дурочкой.

— Некоторое недовольство можно пережить, но игнорировать женщин, которые задают вопросы, — это никуда не годится, — заявляет Урсула.

Беатрис энергично кивает.

— Так себя ведет меньшинство преподавателей, правда? — спрашивает Марианна.

Урсула словно не слышит ее.

— Я знаю девушек, которых доводили до слез, — продолжает она. — А директрисы просто помалкивают, чтобы не раскачивать лодку.

Сегодня на Урсуле ее обычный лимонно-желтый берет и мужской двубортный пиджак, который она рекомендовала Беатрис из-за «замечательно глубоких карманов». Она вообще одевается эксцентрично и утверждает, что презирает одежду, призванную подавлять женщин. Беатрис это приводит в восторг. По словам Урсулы, раз уж на нее так часто устремляются взгляды невежд, нужно извлекать из этого максимум пользы. Именно о таких здравых разговорах об одежде Беатрис мечтала всю жизнь.

К сожалению, Отто, похоже, недолюбливает Урсулу. Она говорит, что та игнорирует Марианну, хотя Беатрис ничего подобного не замечала. К тому же она уверена, что Отто сама наверняка игнорировала бы Марианну, если бы они жили в разных коридорах. Отто вообще не очень-то расположена к студенткам Сомервиля.

— Скажите, где же сегодня очаровательная Дора? — спрашивает Урсула. — Вы ведь всегда неразлучны. А я ее весь триместр не видела.

— Неважно себя чувствует, — отвечает Отто, натянуто улыбаясь и застегивая пальто.

Урсула хмурится:

— О боже, столько дней? Что же с ней такое?

Наступает неловкое молчание. Отто вытягивает первый попавшийся зонтик из стойки у двери.

— Что, не нужно было спрашивать? — Урсула выгибает левую бровь. — Я так люблю загадки.

Беатрис открывает рот, чтобы ответить, но Отто тихонько ставит ботинок ей на мизинец, а потом с силой надавливает.

— Эй! — восклицает Беатрис несколько громче, чем следовало бы.

— До свидания, — говорит Отто, подталкивая Беатрис к двери. — Мы передадим Доре привет. Нам действительно пора идти.

— Эта девушка — невозможная сплетница, — шипит она сквозь зубы, когда они выходят на Уолтон-стрит.

— А мне она нравится, — заявляет Беатрис, оглядываясь через плечо.

Отто кривится.

— Важнее другое, — говорит Марианна, поднимая зонтик. — Что нам делать с Дорой?