На седьмой неделе первокурсницы сдают экзамен по богословию, а потом Урсула приглашает «восьмерок» в музей Эшмола на закрытый показ работ прерафаэлитов. К их ужасу, мисс Журден, акварелистка-любительница, тоже приглашена и будет их сопровождать. Требование насчет формального вечернего наряда приводит Марианну в смятение, и Отто уговаривает подругу взять у нее что-нибудь на вечер. Отвергнув самые эксцентричные варианты, Марианна останавливается на простом бирюзовом коктейльном платье. Оно модного фасона — в форме трубы — и немного коротковато для нее, зато у него высокий вырез и рукава три четверти, с манжетами на пуговицах. Марианна надеется, что этот выход развеселит Дору, которая по-прежнему замкнута и рассеянна. Неудивительно, что она снова провалила экзамен по математике и, похоже, не слишком из-за этого переживает. Об обмане Чарльза она говорить не хочет, родителям писать о случившемся отказывается и старается держаться так, будто ничего не произошло.

— Я рада, что узнала правду, — говорит она, хотя никого этим не убеждает. — А моим родителям и так хватит горя.

Дора по-прежнему приходит в комнату Отто после ужина, чтобы выкурить сигарету — новая привычка, — но она слишком много спит и часто пропускает завтрак. В какие-то дни она кажется потерянной и сердитой, а в какие-то ее переполняет отвращение к самой себе. Марианна, как и Отто, подозревает, что поступок Чарльза, возможно, не имеет отношения к Доре и что Дора сама в каком-то смысле стала жертвой войны. Всякий раз, вспоминая их встречу в Ботаническом саду, Марианна невольно сравнивает ее со своей встречей на берегу реки. В ту ночь река шумела так, что уши закладывало. А она, Марианна, потом едва смогла припомнить имя того солдата.

Бедняга Фрэнк Коллингем по-прежнему шлет цветы и приглашения, но Дора редко принимает их и часто отменяет назначенные встречи. Фрэнк приглашал их всех на фортепианный концерт на Хай-стрит и на прогулку по лугу Крайст-Черч в холодный день — посмотреть на гребные гонки. Но прогулка оказалась неудачной: гребцы дрожали на холодном ветру, и после двух заплывов Дора запросилась домой.

В этот вечер Отто настаивает, чтобы Дора надела то самое изумрудно-зеленое шелковое платье, которое примеряла в прошлом триместре: говорит, что ей самой оно все равно длинновато. Дора накрасила губы, и вид у нее ужасно искушенный, даже немного опасный.

Цель выставки — собрать средства для нового Монетного зала музея. На ней представлены работы, подаренные местными благотворителями, поклонниками прерафаэлитов Томасом и Мартой Комб. Коллекция была передана музею по завещанию после смерти Марты, и большая ее часть хранится под замком. Марианна в восторге от возможности увидеть ее. Она восхищается Братством, но до истории прерафаэлитов в Оксфорде не так легко добраться. В библиотеке Оксфордского союза, куда женщин не пускают ни под каким видом, есть несколько фресок, на которые Марианна мечтает посмотреть своими глазами. Они написаны по мотивам теннисоновской «Смерти Артура» группой художников, в том числе Россетти и Бёрн-Джонсом. Цветочная роспись потолка — творение Уильяма Морриса. По иронии судьбы человек, написавший: «Я не хочу искусства для немногих, так же как не хочу образования для немногих или свободы для немногих», творил прекрасное для самых закрытых заведений Англии. Марианна уже трижды любовалась гобеленом Морриса и других художников — «Поклонение волхвов» — в часовне Эксетер-колледжа, восхищалась его романтизмом, изяществом и невероятной глубиной цветов, пока Беатрис не завела утомительно длинную речь о движении «Искусства и ремесла»[54] и Отто не заявила, что она умрет без обеда.

* * *

— А вот и Урсула! — Беатрис радостно машет рукой, когда они поднимаются по каменным ступеням от Бомонт-стрит к дверям музея.

Урсула держится в стороне от толпы. На ней стеганая куртка-смокинг, галстук-бабочка и прямая черная юбка до середины голени. Темные волосы, частично скрытые шляпой-пирожком, коротко острижены. Она вполне могла бы сойти за какую-нибудь бойкую героиню из фильма с Дугласом Фэрбенксом[55].

— Перестаньте таращиться, Спаркс, — говорит Отто, идя за мисс Журден к зданию.

Огромное страусиное перо, прикрепленное к ленте на голове Отто, уже не кажется таким большим на фоне колонн, возвышающихся у входа в музей, и в кои-то веки, даже на неопытный взгляд Марианны, Отто — не самая яркая из присутствующих женщин.

К семи часам уже темно, и на широкую площадку портика, освещенную электрическими лампами и парой горящих факелов, спустились полумрак и сырость. Они пробираются сквозь гущу разговоров в вестибюль и снимают пальто. Смотритель ведет их по мраморной лестнице в зал, где всё, до последней детали, оказывается кроваво-красным, в том числе тисненые обои и роскошные ковры. Из золотых рам на них смотрят аристократы в пышных париках, в углу пианист играет ноктюрны Шопена. Крышка рояля так отполирована, что Марианна видит в ней отражение жилистых ног лошади с портрета, висящего на стене. Они поднимаются на еще один лестничный пролет в шумные галереи: в одной — картины маслом из постоянной коллекции Комбов, в другой — более хрупкие эскизы, акварели и незаконченные работы, которые обычно хранятся в Печатном зале.

Отто дерзко берет с подноса шампанское и протягивает по бокалу каждой из спутниц, начиная с мисс Журден, — та открывает рот, чтобы что-то сказать, но потом молча принимает бокал и отходит.

— Ну вот, — говорит Отто. — Даже лучше, чем я ожидала.

— Мы ведь не в колледже, — замечает Дора, делая большой глоток.

Марианна обходит постоянную коллекцию. Ее совершенно очаровывает «Возвращение голубя в ковчег» Джона Эверетта Милле. Что-то глубоко трогает ее в восторженных лицах двух девочек — дочерей Ноя — и в кротости голубя. Она думает о том, каково было Марте Комб принимать этих талантливых людей в своем доме и владеть этой коллекцией в одиночестве двадцать лет после смерти мужа.

— Два ребенка с немытыми головами сюсюкают над голубком в каком-то сарае. Дальше! — произносит Отто над ухом Марианны, проходя у нее за спиной.

За ней с несчастным видом плетется Дора. Беатрис нигде не видно.

Картина написана так ярко и живо, что Марианна с легкостью переносится в ее мир. Цвета платьев девочек — изумрудный и фиолетовый — слегка кружат ей голову. Почему Милле выписал этих рыжеволосых детей в таких царственных тонах? Они будто живые драгоценности. И почему этот пухлый голубок принес оливковую ветвь им, а не Ною? Приглядевшись внимательнее, Марианна различает в каждом платье мириады оттенков и разнообразие мазков. Белая накидка на одной из девочек на самом деле серо-голубая, зеленая и кремовая. Сено у их ног написано так реалистично, что, кажется, только протяни руку — и сможешь его поворошить. Марианна ощущает тепло солнечных лучей, падающих с верхней палубы, видит, как размытые тени девочек растворяются в мягкой черноте стен ковчега.

В чувство ее приводит легкое касание за локоть.

— Я спрашиваю, что вы думаете об этом, мисс Грей? — говорит Генри Хэдли, стоящий справа, в нескольких футах от нее. — Мне казалось, что это я тут глухой. — Он издает хриплый смешок, памятный Марианне по той злосчастной лекции в Шелдоне.

С тех пор она его не встречала, хотя думала о нем чаще, чем готова признаться.

— Мистер Хэдли! Очень приятно видеть вас снова.

Марианна прикидывает, как бы поскорее подыскать предлог уйти, и оглядывается в поисках Беатрис или хотя бы мисс Журден, которые могли бы ее выручить. И в то же время думает: как это мистер Хэдли запомнил ее имя? И она — его?

— Взаимно. Зовите меня Генри. — Он наклоняется к картине, чтобы прочитать надпись на табличке. — «„Конвент мыслей“. Чарльз Олстон Коллинз». Судя по всему, он не принадлежал к Братству, но писал это у Комбов на заднем дворе.

Марианна сосредоточенно вглядывается в полотно.

Генри улыбается:

— Меня занимают прерафаэлиты, но иногда, если быть до конца честным, я нахожу их работы слишком идеализированными.

Он поворачивает голову, словно оглядываясь через левое плечо, и Марианна вспоминает, что в день их знакомства сидела по другую сторону от него. Ту, которая повреждена.

— Я глухой на левое ухо, — поясняет он. — Прошу прощения, что кручу головой, как сова. Мою сестру это доводит до бешенства.

— Позвольте мне поменяться с вами местами, — предлагает Марианна и обходит его, внезапно вспоминая, что на ней платье Отто.

Она снова устремляет взгляд на картину. Зелень на ней такая яркая и пышная, что Марианне кажется, будто она перенеслась в сад в Калхэме. Она читала, что закрытые сады символизируют девичью невинность, но это не то, о чем она готова рассуждать вслух. В одной руке монахиня держит книгу, в другой — цветок страстоцвета. Любовь к учебе и любовь к Христу. Довольно точное описание той Марианны Грей, какой она предстает в глазах других в Оксфорде.

— С кем вы там флиртуете, Марианна? — спрашивает Отто, возникая у нее за плечом. — А, здравствуйте, тот самый парень из Крайст-Черч. Когда вы приведете вашу сестру к нам на чай? Мы не забыли, имейте в виду.

Она подмигивает Марианне и удаляется. Генри Хэдли, кажется, краснеет, но Марианна не знает точно: ей не до того, она обмерла от ужаса. На мгновение шум и духота зала пробиваются к ее сознанию, заполняя образовавшуюся пустоту, а затем Генри произносит в свой бокал с шампанским:

— Я никак не пойму, какое отношение эти картины имеют к сегодняшней жизни? К тому миру, который восстанавливается после войны? — В его голосе слышится шутливая нотка вперемешку с болью. — Легенды, библейские истории, невинные женщины и дети, сияющие краски, мифические персонажи… Просветите меня, сделайте милость, а то я чувствую себя каким-то убогим из-за того, что неспособен оценить их по достоинству.

— Полагаю, есть люди, которым нравится уходить от жизни в искусство и литературу. Я сама все время так делаю. Может быть, слишком часто, — с улыбкой добавляет Марианна. — Это напоминает мне, что в этом мире еще есть невинность, красота и творчество.

Она смотрит на него. Он выше, чем ей запомнилось, но его открытая манера держаться все та же. От него пахнет грушевым мылом и пчелиным воском.

— Я не отказался бы уйти туда вслед за вами, — говорит он, указывая на картину перед собой. — Расскажите мне, что вы здесь видите?

Марианна придвигается ближе, вглядывается в полотно.

— Я переношусь в сад. Я хочу знать, где он и что чувствует эта монахиня. Какие запахи ощущает, какие звуки слышит. — Она отпивает из все еще полного бокала и продолжает: — Я думаю, бывают моменты, когда нам нужно подняться над буднями и перенестись куда-то, а бывает так, что нужно смотреть правде в глаза. Но мне кажется, можно и совместить одно с другим. — Она делает еще один глоток, побольше. — Хороший пример — Неизвестный Солдат. Это символ героизма и неразгаданной тайны, и он нашел отклик в сердцах. Разве не все мы идеализируем что-то… кого-то? Вот художники и исследуют это увеличительное стекло. — Марианна вспоминает о бедной Доре, у которой это стекло разбилось. — Простите, я слишком много говорю, — смущенно извиняется она.

Она поднимает взгляд на Генри и видит, как что-то мерцает в его светло-карих глазах. Эта искорка вызывает в памяти золотистую форель в реке в Калхэме, случайно высвеченную лучом вечернего солнца. Генри кивает, и по маленькой складочке над бровью видно, что он тоже задумался.

Он смотрит ей в глаза так, будто понимает ее по-настоящему. Как будто так было всегда.

— Я с удовольствием вас слушаю, — отвечает он.

Марианна с пылающими щеками переводит взгляд на картину.

— Вы знали, что здесь сегодня был поэт Роберт Грейвз? — добавляет Генри.

— Не может быть! — восклицает Марианна, оглядываясь.

— Он учится в Сент-Джонсе на втором курсе. Живет за городом, на Борс-Хилл, вместе с женой — и, судя по всему, до сих пор не пришел в себя после Франции.

Генри наклоняется ближе. Марианна чувствует мимолетное прикосновение кончиков его пальцев к своим.

— Мне вспомнилось его стихотворение «Последний день отпуска», написанное в семнадцатом году, — вы его знаете?

Марианна цитирует:

Сердце у нее колотится, и она не успевает сдержать слезы, навернувшиеся на глаза.

Когда она поднимает взгляд, золотая форель тоже плещется в воде.

— Кстати, Чарльз Бейкер здесь, если это важно, — говорит Генри, отводя наконец взгляд.

* * *

— Почему у нее ноги такие чистые, когда она стоит босиком в грязи? И посмотрите, она держит эту вазу и клетку с птицами на голове безо всякого усилия. Да еще и небо зеленое, — комментирует Отто, размахивая бокалом.

Бледно-золотистая жидкость грозит расплескаться по паркетному полу под картиной Уильяма Холмана Ханта «Вечер в Египте».

— Ой, замолчите, Отто, что вы за мещанка, — смеется Беатрис.

— Признаюсь, от платьев я в восторге, но слишком уж тут много животных. Я видела коров, овец, птиц, рыб и козу. Кому нужна коза на картине?

— Да, — кивает Беатрис, — мы все знаем, что коз вы предпочитаете в виде перчаток.

Отто показывает ей язык и упархивает.

— Она великолепна, правда? — замечает Урсула.

Беатрис не знает, кого или что она имеет в виду — Отто или картину, но это и неважно. Она послушно ходит за Урсулой по залу и, когда та говорит, не может отвести взгляд. От Урсулы пахнет табаком и гиацинтами. Беатрис может сказать твердо: она решила, что с этого дня тоже станет покупать рубашки и галстуки, мужские туфли, пиджаки и простые прямые юбки, как Урсула. Острижет волосы коротко и будет носить простые шляпы мужского фасона. Пожалуй, купит всех вещей по две штуки, и тогда можно уже больше никогда в жизни не ходить по магазинам. Может быть, Урсула даже пойдет с ней за покупками.

Ее задумчивость прерывает Марианна, тянущая ее за свободный локоть.

— Где Дора? Генри… мистер Хэдли… только что сказал, что Чарльз Бейкер здесь. Отто пошла посмотреть внизу. Ее нет ни в Печатном зале, ни в галереях. Я схожу проверю в туалете. Вы можете здесь подежурить? Поглядывайте за мисс Журден.

Марианна исчезает в толпе, и сладкая эйфория, только что владевшая Беатрис, испаряется. Она чувствует себя глуповато и тихонько отстраняется от Урсулы, которая занята спором с троицей мужчин о новой поэтессе по имени Руфь Питтер.

Беатрис протискивается сквозь толпу в центр зала и останавливается возле мраморного бюста Томаса Комба. У него тяжелые брови, буйная шевелюра, усы и борода, ниспадающая на грудь. И почему эти прерафаэлиты всегда делают такой акцент на волосах? Она вглядывается в колышущееся море голов в поисках знаменитых темных локонов и изумрудно-зеленого платья и думает о том, что Дора с ее призрачным, отсутствующим взглядом в последние дни вполне уместно смотрелась бы на какой-нибудь из этих картин. Как часто замечала Марианна, Дора могла бы стать одной из «роковых женщин» Россетти.

Возникший рядом Генри Хэдли передает короткое сообщение от Марианны: подруги собрались у рояля и просят ее подойти к ним. Беатрис гадает про себя, многое ли ему известно, и позволяет себе улыбнуться уголком рта. Если уж Марианна доверяет этому Генри, значит, он действительно святой.

Беатрис спускается по лестнице, ведя рукой по массивной дубовой балюстраде, и видит Дору, сидящую внизу на бархатной кушетке, спиной к стене. Даже издали Беатрис понимает: что-то случилось. Дора вся застыла, и лицо у нее такое бледное и неживое, будто она сошла прямо с одного из огромных портретов неподалеку — Богоматери с пухлым младенцем Иисусом на руках. Отто делает Беатрис знак, что пора уходить, и тут Беатрис видит, в чем дело. Чарльз Бейкер с приятелями сгрудились вокруг рояля и требуют, чтобы пианист сыграл Гершвина. Они пошатываются, от них за милю тянет сигарным дымом и высокомерием. По мнению Беатрис, это худший тип оксфордских студентов — те, кто только даром занимает место в этом священнейшем из всех учебных заведений.

Беатрис подходит к кушетке, и у нее возникает знакомое ощущение, то, которое она испытала много лет назад на митинге в поддержку женского избирательного права: внутри что-то скручивается и сжимается, сигнализируя о приближении беды. Отто с бледным от ярости угловатым лицом протягивает Доре бокал шампанского и велит выпить.

Один из мужчин запевает в стиле Эла Джолсона[56]:

Бейкер вторит приятелю в полный голос, обнимая его за плечи.

— Мы должны увести ее отсюда сейчас же. Где Журден? — шипит Отто.

Но Дора уже поднялась с кушетки и прошла за спиной у подруг. На нетвердых ногах она стоит у рояля, по другую его сторону от Бейкера. Выглядит она ослепительно: ярко-зеленое платье на фоне малинового ковра и черного инструмента. Это похоже на сцену из какого-нибудь детектива, и на мгновение Беатрис кажется, что Дора вот-вот выхватит миниатюрный револьвер и выстрелит Бейкеру в грудь, но та, конечно, ничего подобного не делает. Она замерла в нерешительности, с таким видом, будто готова выплеснуть шампанское Бейкеру в лицо, а затем осушает бокал и трогает за руку стоящего рядом певца. Когда тот оборачивается, Дора берет его щеки в ладони и крепко целует его в губы. Чарльз Бейкер запинается, словно забыв слова песни, и смотрит на нее зачарованным взглядом.

Когда Дора наконец выпускает мужчину, его розовое потное лицо все в губной помаде. Дора проводит рукой по губам и, пошатываясь, выходит из зала. Беатрис и остальные спешат за ней.

— Браво, Дора! — говорит Отто, оглядываясь через плечо на Чарльза Бейкера.

Тот стоит неподвижно, а его друзья суетятся вокруг. Отто ловит его взгляд и ухмыляется, но он поспешно отворачивается. Беатрис удивляется, до чего же жалкий у него вид. Только теперь она замечает угольного цвета тени под его глазами и болячку на нижней губе.

Когда они добираются до фойе, Дора уже всхлипывает и с отвращением вытирает рот. Она опускается на скамейку на террасе.

— Так я и знала, что он будет здесь. Так и знала! Ненавижу его! Просто ненавижу!

Пожилая пара, стоявшая неподалеку, отходит, что-то неодобрительно бормоча.

— Мы знаем, но успокойтесь, потерпите, пока мы уйдем отсюда, — говорит Отто и поворачивается к Марианне: — Журден все еще здесь. Вы возьмите пальто, а я найду такси.

Беатрис садится на скамейку, а Дора все так же трет губы. Пальцы у нее перепачканы красной помадой.

— Сначала я была так счастлива, что он жив, а теперь… теперь мне кажется, что лучше бы он и правда умер. Это моя жизнь оказалась ложью, а не его. Тупая, тупая, тупая Дора! — Она машет рукой в сторону отеля «Рэндольф» на другой стороне улицы. — Знаете, я ведь останавливалась там однажды, когда мне было пятнадцать лет, вон в том номере, видите?

Беатрис поворачивается, чтобы посмотреть, но все окна расплываются у нее в глазах. Об этом отеле у нее свои воспоминания, которые после отчаянного поцелуя у рояля сделались чудовищно яркими.

— Я тогда хотела пойти сюда и посмотреть сокровища, а мне не разрешили, — всхлипывает Дора. — Все время, пока я должна была думать о брате, я оплакивала его. Дура я несчастная!

Наконец ее усаживают в такси. Даже когда они возвращаются в Сент-Хью, Беатрис не может заставить себя рассказать остальным, что мисс Журден стояла со скрещенными на груди руками на верхней площадке лестницы, покрытой малиновым ковром, и наблюдала всю эту ужасную сцену у рояля с начала и до конца.