Ночью на город обрушивается сильный снегопад. Дилемма Марианны — успеть на первый поезд в Калхэм или остаться, чтобы поддержать Дору, — разрешается сама собой, когда мисс Дженкинс, старшая привратница, объявляет, что Оксфордский вокзал закрыт. Марианна молится, чтобы пришла оттепель и можно было уехать попозже, после обеда.

По крайней мере, ей легче спится теперь, когда в приходе установили телефон. В случае чего-нибудь неотложного отец или миссис Уорд могут связаться с колледжем, и если потребуется ее срочное присутствие дома, то девять миль — это не так уж страшно. В хорошую погоду она могла бы проехать это расстояние на велосипеде за час, а пешком пройти за три.

Лишь дважды она видела здесь знакомые лица из деревни: фермера, перегонявшего скот в Окспенс, и пожилых супругов, прижавшихся друг к другу возле лазарета Рэдклиффа. Ни в том ни в другом случае ей не пришлось уводить «восьмерок» подальше: отцовские прихожане не стали бы пускаться в разговоры, да они и не узнали бы ее на велосипеде, в студенческой шапочке и мантии. Это положение Марианну устраивает, и по многим причинам ей хочется, чтобы оно не менялось: вряд ли ей еще когда-нибудь придется пользоваться такой свободой.

После завтрака девушки намерены сразу же отправиться в Ботанический сад. Будет ли там Чарльз Бейкер, они не знают, но Дора нервничает, и ей не терпится идти поскорее. Она отказывается от завтрака, так что они идут в столовую втроем и усаживаются подальше от остальных, на самом краю стола.

— Вряд ли она спала ночью, — говорит Марианна, жалея, что не предложила переночевать в Дориной комнате, на полу.

— Не нравится мне, что она все время дрожит и плачет. Обычно она такая спокойная, — замечает Беатрис. — Вы знаете, что завтра у нее первый экзамен на степень бакалавра? Будет лучше, если мы пойдем прямо сейчас.

— Чертовски нелегко будет туда добираться. — Отто глядит в окно.

Марианна следит за ее взглядом. Кажется, будто боги накинули на террасу белую простыню. Интересно, играют ли сейчас дети на деревенской площади, перебрасываясь снежками через ограду церковного двора?

Они торопливо проглатывают остывшие тосты и кофе и прихватывают кое-что для Доры. Марианна, с благодарностью приняв от Беатрис крепкие ботинки, наталкивает в носки мятые газеты.

* * *

Поначалу сам характер их миссии помогает забыть о холоде: девушки погружены каждая в свои мысли. Они ступают осторожно, иногда поскальзываются и хватаются друг за друга, взмокшие в своих шерстяных одеяниях. На улицах так тихо, что Марианна почти ждет, что им навстречу сейчас выйдут какие-нибудь средневековые ученые, бродящие по городку, как бродили, должно быть, в те времена, когда университет был всего лишь скоплением монастырей и фруктовых садов. Они, наверное, тоже смотрели на колокольни, выкрашенные в белый цвет, и видели линию горизонта, словно прочерченную на свежей бумаге одним взмахом угля.

Когда они доходят до Брод-стрит, свет становится слабым, и теплый оттенок известняка тускнеет до холодного серого. Несколько отважных местных жителей катят мимо на велосипедах, но дороги покрыты четырехдюймовым слоем снега. В городе — режим тишины.

Почти через час они, запыхавшиеся и раскрасневшиеся, добираются до места назначения. Ботанический сад расположен ниже моста Магдален, у самой реки. Марианна цепляется за обледенелые перила, спускаясь по тропинке и пробивая путь сквозь высокие подушки сугробов, которые надуло с улицы. Холод забирается в ее новые перчатки. Идущая впереди Отто что-то бормочет Беатрис, а Дора с мрачным видом протаптывает тропу.

Вход располагается под замысловатой аркой. Она называется воротами Дэнби и украшена узорами из выступающих камней, статуями, щитами и прочими атрибутами гордости семнадцатого века. Марианну всегда удивляло, почему со стороны сада арка лишена всяких украшений и выглядит совсем простой, словно какое-то другое строение.

— Тысячу лет назад здесь было еврейское кладбище, — говорит Беатрис, осматриваясь вокруг.

— Не очень-то бодрит, — шипит сквозь зубы Отто.

К счастью, Дора всматривается через ворота в сад и их не слышит.

Остановившись в укрытии под аркой, они сбивают снег с ботинок и отряхивают юбки. В последний раз, когда Марианна бывала здесь, воздух благоухал и в ноябре, но сегодня пахнуть нечему — не чувствуется даже запаха гамамелиса. Она вспоминает, что сад был разбит для выращивания лекарственных трав. Доре сейчас пришлись бы кстати ромашка или лаванда, да и им всем тоже.

Буковые деревья стоят с отяжелевшими от снега ветвями — будто мука налипла на лезвие ножа. Низко нависают белые когтистые лапы елей. Слева — стеклянная оранжерея, создающая разительный контраст: в ней укрываются колючие пальмы, цитрусовые деревья с восковыми плодами и пышные орхидеи. За оранжереей — небольшие теплицы с кувшинками и папоротниками, из которых открывается вид на реку. Река Черуэлл остановила свой обычный бег, покрытая ледяной коркой.

От входа прямо по центральной дорожке тянется единственная цепочка следов.

— Непохоже на сапоги садовника, — замечает Отто.

Судя по отпечаткам, это ботинки с гладкой подошвой и квадратным каблуком.

Марианна берет руку Доры, обтянутую перчаткой, и сжимает ее изо всех сил.

Он здесь.

* * *

Они идут по следам, и Дору бьет крупная дрожь. Зубы стучат так, что чешется за ушами.

Малиновка, сидящая на спинке скамейки, смотрит, как они направляются по центральной аллее к главному пруду. Кроме этой любопытной птахи, вокруг все неподвижно. Пруд напоминает Доре глаз, затянутый катарактой; снаружи он обложен толстым камнем, а в центре застыли бледно-голубыми сгустками струи воды.

Следы ведут через проем в кирпичной стене в дальний сад, к пруду поменьше. Мужчина стоит в конце сада и смотрит на луг Крайст-Черч, где студенты собрались играть в снежки. Из-за деревьев доносятся приглушенные голоса. Мужчина кашляет, прикуривает сигарету и бросает спичку на землю. Голова у него не покрыта, кончики ушей розовеют под прядями густых темных волос. На нем университетский шарф в белую и темно-синюю полоску.

Беатрис неловко переминается с ноги на ногу.

— Хотите, я с ним поговорю?

— Нет, — отвечает Дора, и это слово вырывается из ее горла как хриплое карканье.

Она делает несколько неуверенных шагов к мужчине, осторожно ступая по его следам. Слышно только ее дыхание и скрип ботинок. Но ее сердце под пальто колотится, как у испуганной лошади.

— Чарльз!

Он оборачивается. Между ними лежит замерзший берег пруда. Ничейная земля.

— Здравствуйте. Мисс Спаркс, я полагаю? Я получил вашу записку.

За спиной у него раздается чей-то веселый возглас. Он оглядывается через плечо.

— Чарльз, ты меня не узнаешь? — Дора стягивает шарф с подбородка и сдвигает шляпку набок.

Красивое лицо мужчины искажается, будто его ударили.

— Дора? Боже мой!

— Я так рада, что ты жив, — говорит она мягко, чтобы не испугать его.

Это он. Ее Чарльз. Во плоти. Та же ямочка на подбородке, те же руки и ноги — целые и невредимые.

— Прости, — говорит он, прикладывая руку к виску. — Мне нужна минута, чтобы прийти в себя.

— Конечно, — вежливо отвечает Дора, жалея, что ей не на что опереться.

Сад качается перед глазами, снежинки идеальной формы падают, словно конфетти. Она чувствует одновременно ужас и восторг.

— Давай пройдемся, — предлагает Чарльз, взяв себя в руки.

Дора не может отвести от него глаз. Он оглядывается на Отто, Марианну и Беатрис, наблюдающих за ними из ворот, и идет от пруда в дальнюю часть сада, где тянется вдоль забора гравийная дорожка. Дора следует за ним.

— Как ты меня нашла? — тихо спрашивает он, когда она догоняет его.

Он не может заставить себя посмотреть ей в глаза. Дора замечает, что бровь у него подрагивает.

— Я учусь в Сент-Хью, — говорит она. — Я видела тебя на лекции.

— О…

Вид у него гораздо более смущенный, чем у нее. Его взгляд снова устремляется к ее подругам. На мгновение у Доры мелькает мысль: уж не собирается ли он сбежать?

— Я… Как ты, Дора?

— Я… хорошо. — Что еще она может сказать? В груди у нее нарастает давление, как в чайнике, стоящем на конфорке. Она не в силах сдержать кипение. — Я думала, ты погиб, — вырывается у нее.

Он с несчастным видом смотрит себе под ноги.

— А-а-а…

Дора в смятении понимает, что сказать ему больше нечего. Она всматривается в его лицо, ища подсказки. Это лицо уже утратило юношескую округлость, черты его стали жестче, кожа истончилась, как бумага. Он весь дрожит от холода — или, может быть, это нервная дрожь, Дора не знает. Пожелтевшие ногти, сколотый передний зуб, тонкие усики… Были ли у него усы в 1917 году?

— Ты здоров? — спрашивает она наконец.

Он кивает.

— Чем ты занимался? Я имею в виду — с нашей последней встречи.

— Демобилизовался только в тысяча девятьсот девятнадцатом году, потом уехал в Италию на какое-то время, чтобы привести голову в порядок. Я не был уверен, что Оксфорд — это то, что мне нужно, но родители настояли.

— Италия… — произносит Дора словно про себя.

— Да. Главным образом Флоренция.

— Ты был ранен?

Он выдерживает паузу.

— Ничего серьезного.

— Кажется, произошла какая-то ужасная путаница… — начинает Дора и тут же снова оказывается в тренировочном окопе, в бледно-розовом шелковом платье с оливковым поясом. Тогда она впервые поцеловала Чарльза. Она делает шаг к нему. — Я так рада, что ты жив.

Он натянуто улыбается, не произнося ни слова. Они стоят, глядя на замерзший Черуэлл. Она ждет.

Наконец он говорит:

— Дора, мне очень трудно объяснить то, что произошло. Я не уверен даже, что сам разобрался в этом.

— Постарайся, пожалуйста.

— Франция… — Он сбивает рукой снег с верхушки забора. — Она заставила меня смотреть на вещи иначе.

— На меня?

— На брак. На мир. На все.

— Я не понимаю, — говорит она.

Он глубоко затягивается и выбрасывает окурок.

— Когда мы с тобой встретились, многие из нас, молодых ребят, принимали необдуманные решения. Я считал тебя замечательной девушкой, это правда, и в тот момент действительно хотел на тебе жениться. Но мы ведь знали друг друга совсем недолго. Мы были очень молоды, Дора, и, по правде говоря, мои родители никогда этого не одобрили бы. Но то письмо, которое послал тебе мой друг, это… непростительно, и я искренне сожалею.

Дора, стянув одну перчатку, сует руку во внутренний карман пальто и достает смятый листок бумаги.

— Ты хочешь сказать, что это письмо было отправлено не по ошибке?

Он смотрит на сложенный квадратик так, будто тот способен взорваться, но ничего не отвечает.

— Ты хочешь сказать, что ты… ты дал на это согласие? Что ты не был в помутнении рассудка?

— В помутнении рассудка?

Чарльз краснеет и сжимает губы.

Он идет дальше, и она за ним — спотыкаясь, стараясь не отстать.

— Я знаю, там было ужасно…

— Прости, что ввел тебя в заблуждение. Этого не должно было случиться, — отрывисто произносит он.

— Не должно было случиться? — повторяет Дора в ужасе. Она пытается сдержать слезы; у нее сдавливает горло. — Ты хотел порвать со мной, но не смог даже письма написать?

Он снова останавливается.

— Тебе не понять, каково это, — говорит он, глядя на реку. Лоб у него так наморщен, что брови почти сходятся. — Все, что было раньше, стало казаться неважным. Я не думал, что останусь жив, неужели тебе не ясно?

Она кивает, хотя действительно не может осознать. Ноги у нее так замерзли, что пальцы ноют, словно на них кто-то наступил. Подол юбки покрылся ледяной коркой, и Дора чувствует, как отяжелела потемневшая ткань.

— Это была идея моего друга. Мы пили ром. Я сказал ему, что хочу покончить с этим, вот он и отправил то письмо. На следующий день его разорвало на куски. Я думал, что буду следующим. Прошу прощения, если это причинило тебе… лишние страдания.

В голове у Доры мутится, пальцы дрожат, под ребрами нарастает распирающий жар.

— Лишние страдания? — смеется она пронзительно и сама не узнает свой голос. — Я оплакивала тебя и ту жизнь, которую мы могли бы прожить. Господи, меня жалели, мне приносили соболезнования… Люди присылали открытки! — Она бросает в него письмо, и оно вяло падает на землю.

Чарльз рассеянно тычет в смятый листок носком ботинка, потом останавливается и, уже решительнее наступив на него, втаптывает в припорошенный снегом гравий.

— Через какое-то время я стал жалеть об этом обмане. Но какой смысл был встречаться с тобой, чтобы сказать: «Сюрприз, я жив, но не могу на тебе жениться»?

Каждое слово металлическим шипом впивается в кожу.

Чарльз смотрит на нее в упор, голос у него срывается. Дора замечает, что один глаз у него испещрен тоненькими красными ниточками.

— Прости, Дора, но я решил, что для тебя будет лучше, если я останусь мертвым.

— Лучше?

— Ни скандала, ни позора.

— Что?..

— Слушай, Дора, чего ты от меня хочешь? Уверяю, мне больше нечего предложить.

— Я убила три года, оплакивая тебя. Пока ты был… в Италии! Скажи, что мне помешает написать в твой колледж или в армию и обвинить тебя в мошенничестве? — Кажется, она кричит — она не знает, и ей все равно. — Если я расскажу отцу, он наверняка подаст на тебя в суд.

— Что бы ты ни пережила, это не так страшно, как то, что было там, так что давай не будем мериться страданиями. Мне и так есть из-за чего не спать по ночам, Дора, — есть вещи куда хуже.

Она оглушена. Это не ее Чарльз! Повисает пауза. Он бросает взгляд на луг, а затем снова начинает говорить. Лицо у него осунувшееся, на щеках проступили красно-белые пятна. Он как будто читает вслух заметку из газеты.

— Ты не станешь заявлять на меня, потому что это навлечет на тебя и на твою семью пересуды и насмешки. Будут говорить, что я инсценировал свою смерть, чтобы избавиться от неподобающей связи с дочерью фабриканта из ярмарочного городка.

— Так вот в чем дело?

Она должна была догадаться.

До них доносится далекий смех. Они вернулись к пруду, откуда начали свой путь. Чарльз наклоняется и поднимает пару коньков, которые она сперва не заметила. Закидывает их на плечо.

— Извини, мне пора. Меня ждут друзья.

— И это все? — спрашивает Дора.

Он не смотрит ей в глаза. Он выглядит на десять лет старше своих двадцати одного.

— Послушай, я знаю, это очень тяжело. Но, думаю, для нас обоих будет лучше, если мы больше не увидимся. Мне жаль. Правда.

Он кивает девушкам, стоящим под аркой, перелезает через забор и убегает на луг.

— Трус! — кричит Дора. Звуки смерзаются в крошечные кристаллики.

Она смотрит на подруг и качает головой. Они бросаются обнимать ее: Отто и Марианна — с боков, Беатрис — со спины.