В последний понедельник триместра вместо привычного послеобеденного похода в Бод Беатрис с остальными вынуждена явиться в кабинет директора на неприятную беседу — обсуждение их «выходки» в пятницу вечером. Мисс Журден с леденящим спокойствием заявляет, что отстранит студенток от занятий, если их еще раз застанут за распитием спиртных напитков на территории колледжа. За нарушение правил «восьмерки» получают штраф в полкроны на всех и до конца триместра лишаются права выходить в город после восьми вечера. Даже Отто изображает на лице раскаяние, и это, по мнению Беатрис, не лишнее, учитывая, что разъяренной мисс Журден пришлось помогать Марианне укладываться в постель, а потом будить Мод, чтобы та подтерла пол в коридоре.

— Вы еще легко отделались, — говорит за ужином Патриция. — В прошлом триместре она отчислила первокурсницу за опоздание из театра на пять минут.

Насколько Беатрис знает, мисс Журден обычно реагирует на нарушения дисциплины гораздо более свирепо, и предполагает, что директор сегодня просто в благодушном настроении: все-таки конец триместра на носу. Сильнее ее беспокоит то, что жизнь в восьмом коридоре никак не может войти в нормальную колею. Атмосфера неуютная, как после грозы: слишком тихо, слишком ясно. Наутро после злосчастного спиритического сеанса Отто принесла извинения и подарила каждой из них по пакетику засахаренного миндаля и букету лиловых хризантем. Беатрис, боясь расплакаться к общей неловкости, тоже извинилась и сказала, что будет рада оставить этот инцидент в прошлом. Однако Марианна с тех пор почти не выходит из своей комнаты — только в столовую или к Беатрис, чтобы попросить у нее на время пишущую машинку.

Отто огорчена такой явной отчужденностью Марианны.

— Я ей рассказала о своей работе в добровольческом отряде. Она ответила, что все понимает и что ей нечего прощать.

— У нее работы много, — говорит Беатрис. — Марианна на вас зла не держит. Думаю, ее расстроил спиритический сеанс. Это как-то связано с ее матерью. Тут дело не в вас.

— Может быть, ее это немного выбило из колеи, — добавляет Дора. — Дайте ей время.

— Хм… — говорит Отто, прикуривая сигарету. — Одно могу сказать точно: ей нужно перестать читать всяких малахольных.

Идет последняя неделя триместра, все заняты итоговыми сочинениями и подготовкой к Рождеству. Отец Беатрис присылает фруктовый кекс, который, как он знает, его дочь очень любит, и она разрезает его на четыре части, чтобы разделить с остальными. Погода мерзкая, все комнаты завешаны мокрой одеждой, от которой идет пар. Во вторник Беатрис предлагает сходить в «Электрик» на Касл-стрит посмотреть «Грозовой перевал» с Милтоном Росмером в главной роли. На афише у него до смешного огромные бакенбарды. Беатрис надеется, что этот поход поможет восстановить дружеские отношения, но Марианна отказывается. Отто подозревает, что у нее нет денег, и сама покупает все четыре билета, однако Марианна стоит на своем. Они идут втроем, без нее, но картина их разочаровывает, да и атмосфера оставляет желать лучшего.

В перерывах между занятиями, матчами и прогулками все заняты своими делами. Дора штудирует грамматику англосаксонского языка в библиотеке колледжа, Марианна всё прячется у себя комнате, где работает над каким-то грандиозным опусом: «тук-тук-тук» пишущей машинки, взятой у Беатрис, разносится по коридору до поздней ночи. Сама Беатрис мучается с заданием, требующим «подробно разобрать какой-либо аргумент в пользу существования Бога». Присутствие подруг за стеной слишком отвлекает — приходится идти в Бод и сидеть там, дрожа от холода. Мысль о том, что их великолепная четверка распалась навсегда, не дает Беатрис уснуть по ночам. Последние два месяца были самыми счастливыми в ее жизни, и подозрение, что Марианна решила порвать с «восьмерками», приводит ее в ужас, хотя она и не признается в этом остальным.

Отто тоже занята: под аккомпанемент Баха она заканчивает последние в этом триместре вычисления, заданные мисс Брокетт. Сейчас вся компания погрузилась в творчество немецких композиторов: это идея Беатрис — как знак солидарности в связи с условиями капитуляции.

— А знаете, мистер Бах не так уж плох, — говорит Отто за вечерним какао. — Прав был тот, кто сказал, что в гудении струн есть своя геометрия. Но вот Вагнер — это для меня уже слишком.

— Думаю, вы не удивитесь тому, что это сказал Пифагор, — сообщает Беатрис, осушая свою чашку. — Разве не утешает идея, что цифры и ноты объединяют стольких людей по всему миру, на каком бы языке они ни говорили?

— Меня больше утешило бы, — отвечает Отто, — если бы их правители не пытались оторвать друг другу головы.

* * *

В среду, во время хоккейной тренировки, Фрэнк Коллингем приходит к директору колледжа и спрашивает Дору. Когда она появляется — раскрасневшаяся, запыхавшаяся, без шляпки и пальто, — он отвешивает неуклюжий поклон и протягивает ей руку. Они выходят из ворот на тротуар, чтобы поговорить — под пристальными взглядами мисс Дженкинс и любопытных третьекурсниц. Дора не удивлена тем, что они так заинтересовались: Фрэнк хорош собой — особенно для тех, кому нравятся смуглолицые, жаль только, ростом не вышел. После чаепития в Джезусе они встречались еще дважды: один раз случайно, возле Рэддера, а второй — когда он пригласил их всех вместе с неизбежной мисс Кокс в Союз на дебаты о правах рабочих. Беатрис была в полном восторге. Дора же нашла сиденья слишком жесткими, а ораторов — совсем уж дубовыми. Однако она сочла своим долгом с улыбкой помахать рукой Фрэнку, когда тот улыбнулся ей с другого конца ряда.

— У меня для вас подарок, — говорит он, проводя рукой по своим темным кудрям.

— Ой, прошу прощения, я не думала…

Дора оглядывается на окна директорской.

— Н-н-ничего особенного.

Дора берет из его рук что-то маленькое, аккуратно упакованное в коричневую бумагу, и засовывает под мышку. Книга.

Фрэнк бормочет что-то о том, что ему посчастливилось достать американское издание, что в Англии книгу еще не продают и что это не стоит благодарности, а потом спрашивает, нельзя ли ему написать ей в рождественские каникулы. У Доры все сжимается внутри, однако она дает согласие. Отказывать глупо. Кто знает, сколько еще шансов ей выпадет устроить свое будущее? Судя по тому, что пишут в газетах, немного. А мысль о том, что ее ждет в противном случае — ухаживать за родителями и зависеть от милости близнецов, — приводит в ужас. Как бы она ни старалась, она не готова разделить отважную решимость подруг перед лицом одиночества.

Махнув рукой на тренировку, Дора возвращается в свою комнату, где Мод уже наполняет жестяную ванну. Как только она уходит, Дора запирает дверь на задвижку и срывает с подарка бумагу и бечевку. Это тот самый роман о детективе-бельгийце, которым так восторгалась мисс Кокс: «Таинственное происшествие в Стайлз». Дора бросает книгу на кровать, раздевается и поспешно погружается в воду, зная, что та недолго будет теплой. Когда она откидывается назад и касается шеей металлического бортика, по рукам пробегают мурашки. Волосы расплываются во все стороны, словно осторожно пробуют на вкус обретенную свободу. Потом их придется целую вечность сушить у камина, и все равно утром на подушке останется влажное пятно. Если расчесывать их щеткой и брызгать тоником, то мыть можно всего дважды в месяц, обходясь совсем небольшим количеством шампуня с кокосовым маслом, который мама заказывает из Лондона.

Протягивая руку за шампунем, Дора бросает взгляд на пальцы ног, колени, живот и грудь, торчащие из воды. На теле заметны следы студенческой жизни: пальцы на руках в чернилах, на среднем — мозоль от авторучки, ноги покрыты синяками от велосипедных педалей, кожа на костяшках сухая из-за езды в ветреную погоду. «Что сказал бы об этом теле Фрэнк? — думает она. — Ведь он изучает медицину». Дора на миг представляет, как он, заикаясь и краснея, стаскивает простыню с ее обнаженной фигуры. Она вздрагивает и снова тянется за шампунем, но мокрой рукой трудно как следует ухватить стеклянный флакон. Он падает на пол, отлетает под стол и оказывается вне пределов досягаемости.

Вечером Дора помогает Отто готовиться к тайному выходу после наступления комендантского часа и за болтовней меняет грампластинки. Докуривая сигарету подруги, она чувствует привкус касторового масла от ее губной помады — как будто вместе с дымом она вдыхает саму Отто.

— Возьмите еще одну. — Отто протягивает сигаретную пачку, но Дора не осмеливается.

Когда Отто, выскользнув в окно, убегает к поджидающей ее машине, Дора принимается за уборку в комнате, слушая грампластинки с записями Айвора Новелло. Она раскладывает стопками журналы и взбивает подушки не только потому, что это успокаивает, — ей хочется сделать для Отто хоть какую-то малость, учитывая то, сколько времени они проводят здесь вместе. Она развешивает по плечикам одежду, ворохом сброшенную на спинку кресла. Из платьев ей больше всего нравятся два: с павлиньими перьями и геометрическими узорами, со специально подобранной к ним бижутерией — дешевой, из яркого пластика, массивной, но совсем не тяжелой.

Когда порядок в комнате наведен, Дора усаживается в кресло и вскрывает лежавшее в кармане письмо от матери, которое получила утром. Оно начинается в обычной жизнерадостной манере:

Ну и хлопот же было со слугами на этой неделе! Просто голова кругом идет. Алиса отказывается чистить духовку, говорит, что это работа кухарки, а садовник прислал известие, что они с сыном заболели и их целую неделю не будет. В четверг у меня игра в бридж, а если сад будет в таком виде, придется ее отменить. До чего же все это досадно.

Взгляд Доры опускается к последнему — длиннющему — абзацу.

Племянник миссис Палмер-Андерсон учится в Крайст-Черч, и он говорит, что в Оксфорде есть студентки, которых называют «веселыми девчонками»: парни с ними развлекаются, но никогда на них не женятся. Дора, пожалуйста, обещай мне, что не станешь такой «веселой девчонкой»!

Дора прерывает чтение и засовывает маму с ее увещеваниями обратно в конверт: хватит с нее на сегодня. Она идет по главному коридору на студенческую кухню, где Айви Найтингейл в своем красно-полосатом фартуке кипятит молоко. Они болтают о надвигающемся Рождестве и вместе варят какао, а потом Дора относит по чашечке Беатрис и Марианне, которые все еще корпят над эссе в своих комнатах. Она с трудом удерживается, чтобы не поцеловать их в макушки, а после немного жалеет, что не поддалась этому порыву.

Наутро Дора узнает от мисс Финч, что в начале следующего триместра ей предстоит пересдача экзамена по математике. Она тщательно просмотрела свои старые записи, и Отто занималась с ней геометрией и алгеброй. Удивительно, как легко Отто дается математика: все равно что руку согнуть или разогнуть, без всяких раздумий. Для Доры же это сродни ходьбе на протезе — мучительно, медленно, осторожно, и это вселяет в нее сомнения: может быть, ей тут вообще не место? В школе, под руководством учителей, она занималась усердно и считалась целеустремленной, прилежной и способной, но Оксфорд предъявляет пугающие требования в самых разных областях, помимо основного предмета. Хотя ей и нравится изучать ранний и средний английский, и, по словам мисс Финч, дела у нее идут хорошо, она предпочла бы играть в хоккей, а не штудировать латынь и логику, которые с нее спросят на экзаменах.

Отто, Беатрис и Марианна так много всего знают — они, кажется, никогда не задумываются о том, место ли им в Оксфорде. Учеба дается им играючи. Знания впитываются в них с такой же легкостью, как крем в кожу. В одном из журналов Отто Дора обнаружила список жаргонных словечек, и среди них ей бросилось в глаза определение очень глупой девушки: «тупица Дора». По сравнению со своими блестящими подругами Дора такая и есть.

* * *

В последний вечер триместра «восьмерки» просят разрешения пойти на ужин к тете Отто. Мисс Журден соглашается при условии, что комендантский час, начинающийся в восемь вечера, для них остается в силе. Она не знает, что тетя Отто уехала на зиму в Марокко, а у самой Отто есть ключ от ее дома и она может приходить и уходить когда вздумается. Марианна чувствует укоры совести за то, что обманывает директора, однако довольно быстро успокаивает себя. Они же никому ничего плохого не делают, и от Сент-Хью до этого дома каких-то десять минут ходу. Всю неделю она усердно трудилась над эссе, и еще у нее было одно личное дело, так что пришлось совсем забросить подруг. Теперь они вправе рассчитывать на ее безраздельное внимание.

В просторном доме довольно зябко, однако экономка наполнила бар бутылками и сложила дрова в камине гостиной, так что Дора тут же разводит огонь. Отто подтаскивает поближе четыре кресла, зажигает газовые лампы и через мгновение ставит их на стол.

— Гораздо мягче, чем электрический свет, — говорит она и снова исчезает в темноте.

Марианна достает из сумки несколько веточек остролиста и свечку, перевязанную пурпурной лентой, и расставляет их на огромной каминной полке. Ей стыдно за такой скудный вклад в подготовку праздника, особенно при виде роскошной люстры в прихожей с тяжелыми хрустальными каплями, покачивающимися в лунном свете. Завтра, вернувшись домой, она, как всегда, сделает рождественский венок для церкви Святой Марии: три свечи обмотает у основания пурпурной лентой, одну — розовой, и еще одну, центральную, оставит чисто-белой, как символ света мира.

Беатрис купила пластинку с записью «Мессии» Генделя и ставит ее на граммофон. Дора подпевает партии сопрано.

— Родом из Германии, если кто не знал, — сообщает Беатрис, снимая ботинки.

— Зажечь свечу? — спрашивает Дора. — Пурпурная лента очень красивая.

Марианна кивает:

— Она символизирует покаяние и пост. Мой отец надевает пурпурные одежды в дни Рождественского и Великого поста.

— Покаяние и пост? Едва ли это уместно, учитывая то, что для нас приготовлено. — Отто притаскивает из прихожей огромную корзину и ставит ее между креслами и камином. — Поглядите-ка, что принес Святой Николай!

Корзина открывается, и запахи соломы и копченого сыра наполняют комнату.

Беатрис заглядывает внутрь.

— Старый добрый «Фортнум»[40]! Они присылали маме подарок, когда ее в первый раз выпустили из тюрьмы. Она целый месяц пила мясной бульон.

— Взгляните-ка, — говорит Марианна, любуясь деревянной коробочкой с золотой каемкой, полной фруктового желе. Сама коробка выглядит даже привлекательнее, чем ее содержимое.

— Перепелка с фуа-гра! — смеется Дора.

— Сыр. Печенье. Пикули, — перечисляет Беатрис.

— И самое главное — портвейн и шампанское, — объявляет Отто, доставая две бутылки и покачивая их в руках. — Не смотри на меня так, мы же не в колледже, и никто ничего не узнает.

Остальные обмениваются улыбками.

— Ну, тогда налетайте, у нас всего два часа, — распоряжается Отто.

* * *

Марианна с ужасом ждет обмена подарками, который должен состояться после ужина. В последний приезд домой она поделилась своими переживаниями с отцом в надежде, что тот сможет выделить ей немного денег. Он предложил ей что-нибудь вышить, приготовить рождественский пудинг или консервированные фрукты. Идеи вполне разумные, но и ее рукоделие, и варенье из крыжовника годятся для подарка разве что в Калхэме. Наконец она выбрала три стихотворения, попросила у Беатрис печатную машинку и стала экспериментировать с оформлением, чтобы выглядело поэффектнее. Затем купила три рамки в магазине сувениров в Джерико, вынула из них выцветшие карандашные рисунки величественных зданий, а на их место вставила стихи. Для Беатрис — «„Надежда“ — чудо в перьях…»[41], для Доры — «Солдат» Руперта Брука[42]. Для Отто она взяла стихотворение, которое показала ей на индивидуальном занятии мисс Финч. Недавно опубликованное в американском журнале «Харперс», оно называется «Огонь и лед», автор — Роберт Фрост[43]. Это было на следующий день после Марианниной поездки домой в конце шестой недели, когда мисс Финч, заметив ее усталый вид, сделала ей чашку чая и спросила, что она читала на выходных, — разумеется, ничего.

Это самый необычный ужин в жизни Марианны: такой сытный, что у нее начинается несварение желудка. После они сидят у очага и потягивают портвейн от «Фортнум» из бокалов, на которых изображены скачущие олени, — Отто достала их из-за барной стойки.

Дора дарит Марианне светло-зеленую шерстяную шаль. Для Беатрис у нее припасен новый сборник рассказов Кэтрин Мэнсфилд[44], а для Отто, которой так трудно подобрать подарок, — новая шпажка для тостов.

Беатрис, раздавая подарки, от возбуждения не может сдержать отрыжку посреди фразы, и они все хохочут, как школьницы.

— Я в жизни не покупала подарков никому, кроме родителей, — говорит Беатрис. — Надеюсь, угадала.

Отто получает от нее грампластинку с записью Мендельсона, Дора — экземпляр «Комнаты с видом»[45], а Марианна — пару практичных кожаных перчаток.

— Надеюсь, Марианна, они окажутся теплее, чем ваши шерстяные, и не будут так промокать, — улыбается Беатрис.

Марианна знает, как переживала Беатрис из-за случая со спиритической доской и как боялась, что он разрушит драгоценную дружбу «восьмерок». Сегодня от нее веет облегчением.

Когда Марианна начинает вручать свои подарки, ей неловко за коричневую оберточную бумагу, на которую она наносила узор сама, с помощью чернил и картофелины, купленной у бакалейщика на Норт-Парад. Сине-черные звезды теперь кажутся ей неаккуратными, размазанными, будто синяки.

— Извините, это не бог весть что… — говорит она, разглядывая оленей, бегущих по бокалу.

Пока подруги читают, повисает тревожная тишина.

Потом Отто вскакивает и обнимает Марианну.

— И как только вам удалось найти самые подходящие стихи для невежды-математика? Теперь ясно, что вы там всю неделю печатали на машинке.

— Пришлось несколько раз переделывать заново. Машинистка из меня скверная, — смеется Марианна.

— Это прекрасно, спасибо вам большое. — В глазах у Доры блестят слезы. — Вот это, в конце: «Мгновения любви, добра, тепла» — как будто о «восьмерках» сказано.

Беатрис любуется своей рамкой на расстоянии вытянутой руки.

— О боже, Марианна, кажется, вы сегодня победительница!

Затем наступает очередь Отто. Два подарка завернуты в блестящую малиновую бумагу и перевязаны бантами. Губная помада и пуховка — для восторженной Доры, сумка на багажник — для не менее восторженной Беатрис. Марианне — конверт с надписью: «На покупки в книжном магазине Блэквелла». В конверте — аккуратно сложенная купюра в один фунт, и это значительно больше, чем Отто потратила на подарки для остальных. Марианна смотрит удивленно и смущенно, Отто решительно качает головой, они смеются и обнимаются. Да, Марианна изрядно пьяна, ей страшно и не терпится вернуться домой, но что за девушки! Неудивительно, что существительное friend — «друг», «подруга» — происходит от древнего корня, означающего «любить», и этимологически связано со словом free — «свободный». Эти чудесные девушки вселяют в нее уверенность, что она все делает правильно.

Глядя на их улыбающиеся лица, Марианна думает: не пора ли рассказать подругам правду? Но это лишь краткий миг искушения, и эта искра, к счастью, гаснет, едва успев вспыхнуть.