Раненый офицер лепечет что-то неразборчивое, в уголках его рта пузырится слюна. Когда Отто склоняется над ним, форменный воротник трет шею, будто наждачная бумага. Она наклоняется ближе, а раненый вскидывает голову, чтобы встретиться с ней взглядом. Изо рта у него тяжело пахнет сырой гнилью. Отто не может разобрать, чего он хочет, — наверное, воды. Она отворачивается, чтобы глотнуть воздуха, не позволяя даже частичке этого страдания проникнуть в нее, и протягивает раненому эмалированную кружку. Он снова приподнимает голову, и на этот раз она придерживает ему затылок рукой. Волосы у него влажные, мягкие. Отто потихоньку льет воду ему на губы. Они шелушатся, словно обгорели на солнце. Большая часть воды стекает по шее на постель. Раненый тяжело выдыхает, и Отто убирает руку. Обессиленные, они размыкают объятия.
— Уоллес-Керр, вы нужны в санитарной! — кричит с порога сестра милосердия.
Отто берет стоящее у кровати ведро, губки и, не откликаясь на слабые призывы пациентов, пробирается между тесно наставленными кроватями, подтыкая по пути одеяла. В палате холодно, от высокого потолка гулким эхом отдаются кашель и стоны. Возле некоторых кроватей стоят деревянные складные столики с аккуратными стопками писем и иллюстрированных газет. Большинство людей в этой палате сидеть не в состоянии.
Третий южный госпиталь временно занял в Оксфорде три помещения, и это связано с их близостью к лазарету Рэдклиффа. Здания принадлежат Сомервилю, женскому колледжу. Студенток и преподавателей перевели в небольшой корпус мужского колледжа Ориел. Во избежание скандалов вход со стороны главного здания Ориела замуровали, и библиотекарь Сомервиля ездит по Сент-Джайлс на велосипеде туда и обратно, чтобы обменять студенткам библиотечные книги. Отто, пока она на испытательном сроке, не разрешается много общаться с выздоравливающими мужчинами. В прошлом случалось несколько любовных интрижек, в том числе недавний скандал с сестрой милосердия, у которой был жених, и ее пациентом, поэтом Робертом Грейвзом.
Роль Отто в добровольческом отряде мало отличается от роли прислуги: уборка, мытье полов, принеси-подай. Такая помощь позволяет профессиональным медсестрам перевязывать раны, давать лекарства, следить за состоянием больных и выполнять указания врачей. Беда в том, что она не справляется даже с самыми простыми задачами. Ее пытались научить, как правильно отжимать тряпку, как часто менять воду, как поднимать раненых, как их мыть и укладывать, как разговаривать с умирающими, как с ними обращаться. Однако вся ее работа по большей части — какая-то неблагодарная каторга, и она, Отто, в ней полный ноль. Теперь-то она рассталась со своими иллюзиями, что работать в добровольческом отряде — значит читать вслух слепым и вязать носки в каком-нибудь французском замке.
Госпиталь, в котором разместилось больше двухсот пятидесяти коек, предназначен только для офицеров. Многие идут на поправку, но есть среди них и тяжелые, прикованные к постели. Ночные судна из этих палат увозят в санитарную (бывшую прачечную Сомервиля) на многоэтажной металлической тележке — в нормальной жизни такие тележки, уставленные изысканными десертами, можно было увидеть в ресторане.
— Еще один, к сожалению.
— Вот же везет новичкам.
— Поторопитесь, Уоллес-Керр, мне нужна тележка.
Порой, когда она опорожняет судно, его металл еще хранит тепло, а в его содержимом продолжает пульсировать жизнь — пена или слизь остаются частью тела, их исторгнувшего. Моча различается по объему и бывает изумительных оттенков янтаря и золота. У фекалий своя палитра: хрупкие серые птичьи гнезда, скрученные коричневые шнурки, влажные черные еловые шишки. Двух одинаковых горшков не встретишь. Лицо Отто закрывает маска, защищающая от вони, но пар из мойки, поднимаясь, липнет к окнам, к одежде, к волосам. Никуда от него не деться. Дома она переоденется и смоет грязь, стараясь не стереть кожу до ссадин. По ночам руки, хорошо смазанные жиром, согласно предписаниям, должны быть в перчатках. Сестра ругает ее за все подряд: за помаду и серьги, за то, что она недостаточно старается («Подумайте, что пришлось пережить этим людям!»), за то, что не оттерла с песком ножки стола, за то, что работает слишком медленно или слишком быстро. И в придачу к этому всевозможные промахи: она совершенно не умеет заправлять, натирать, сушить, складывать, стерилизовать, спрашивать, смотреть, слушать, думать… Отто ненавидит все это. Ненавидит, но не может позволить себе сдаться. Она не даст родным повода думать, что их сомнения имеют под собой основания.
Ночью, вернувшись по темноте в Джерико, где для сестер милосердия отведено жилье, Отто никак не может заснуть. Пульс бьется в ушах с такой силой, что кажется, будто сердце разрывается. Сны приходят жуткие, кошмарные: черви, требуха, кровь на бледно-голубой плитке. Она просыпается с пересохшим ртом, вся в поту, в настороженном предчувствии опасности, иногда с криком — и тогда видит склонившуюся над ней недоумевающую соседку по комнате. В зеркале она кажется себе такой старой, что с трудом узнает себя. Она почти ничего не ест: еда вызывает непобедимое отвращение. На пятой неделе ей выносят предупреждение за неудовлетворительную работу, а на шестой она падает в обморок прямо в палате и потом два дня не может встать с кровати. Ее отправляют в бессрочный отпуск по болезни («нервный срыв»), а еще через несколько недель сообщают, что она не прошла испытательный срок. Редкое достижение, ничего не скажешь: до сих пор в госпитале такого ни разу не случалось.
Старшая медсестра прекрасно осведомлена о том, кто у Отто отец, — спасибо Военному министерству. Чего не знает сама Отто, так это того, что ее не просто так направили работать с офицерами в красивый средневековый город. У сэра Роберта Уоллеса-Керра, члена парламента, есть связи. Когда ее переводят на шестимесячный срок в отдел общей службы, Отто чувствует одновременно облегчение и стыд. Эта служба тоже относится к ведению армии: она обеспечивает замещение гражданских должностей в госпиталях, освободившихся после ухода мужчин на фронт, — носильщиков, телефонистов, клерков и так далее. Поскольку Отто умеет водить машину и пользоваться телефоном, ей поручают задачи по транспортировке и снабжению: возить врачей из одного госпиталя в другой, на вокзал и даже домой к женам. Ее место службы располагается в Экзаменационных школах на Хай-стрит, и жители Оксфорда вскоре привыкают видеть девушку с рыжими волосами, выбивающимися из-под шапочки, за рулем автомобиля, битком набитого врачами и сестрами милосердия. Санитары называют ее Рыжей Баронессой, и это прозвище ей даже нравится. Она переезжает к тете — в большой дом в районе Норхэм-Мэнор, рядом с Парками.
Так проходит месяц за месяцем, и Отто начинает понемногу приходить в себя, хотя кошмары не прекращаются. Она вновь обретает былую жизнерадостность и энергичность, но ее угнетают воспоминания: о сыром мясе, из которого состоит человеческое тело, о миге, знаменующем конец жизни, когда после вдоха не следует новый вдох. После такого нелегко оправиться, она понимает это, и все же ей стыдно. Она не оправдала надежд.
Оксфорд, маленький в сравнении с Лондоном, не похож ни на одно из знакомых ей мест. Поскольку большинство омнибусов реквизировано, улицы заполнены в основном велосипедами — на них колесят и женщины, и старики, и безусые мальчишки. В толпе пешеходов бок о бок с другими ходят военные в форме цвета хаки, раненые в больничной одежде, сестры милосердия с красными крестами на груди. По Хай-стрит тянутся тележки, запряженные тощими клячами, непригодными для службы. Отто учится вести переговоры и предугадывать, кто будет тащиться перед ней, а кто резко остановится и начнет выгружать свой товар в пасти колледжей, зияющие в плоских фасадах. К чему она никак не может привыкнуть, так это к матерям в трауре и вдовам с колясками, которые сходят с тротуара на проезжую часть, задумавшись о чем-то своем. В больничные палаты она без нужды старается не заглядывать, особенно в Сомервиле. Минуты отдыха проводит в чайной на Брод-стрит: паркуется у Баллиола и забегает выпить кофе, съесть яичницу и посетить уборную. «Удача» для нее все равно что второй дом.
С мисс Роджерс она встречается в мае, когда весна уже распустила лаймово-зеленые листья, а на клумбах вылезли пролески. Возвращаясь с вокзала в лазарет Рэдклиффа, она видит пожилую велосипедистку, которую сбил мальчишка-посыльный, вильнувший в сторону, чтобы объехать собаку. Женщина разгневана, взволнована и, хуже того, весьма красноречива, поэтому Отто устраивает ее на заднем сиденье вместе с велосипедом и отвозит домой — главным образом из жалости к мальчику, который никак не может унять слезы.
Выясняется, что мисс Роджерс — преподавательница классической литературы в колледже Сент-Хью и довольно известная личность: на улицах Оксфорда всем знакомы ее длинные юбки и причудливые шляпки. Они прислоняют помятый велосипед к невысокой металлической ограде на Музеум-роуд.
— Скоро ее отправят на переплавку, — со вздохом говорит мисс Роджерс и входит в дом № 39 — узкий трехэтажный городской особняк с террасами, построенный из того же бурого камня, что и мужские колледжи, и глядящий окнами на Сент-Джон-стрит.
В доме пахнет листвой, сыростью и бумагой — нечто среднее между библиотекой и оранжереей. Небольшая гостиная украшена художественными гравюрами, фигурками из цветного стекла и растениями в горшках. На каминной полке с трудом помещаются статуэтка греческой богини, наполеоновские часы темного дерева и выцветшие открытки. На стене в алькове висят плакатики в рамках, один из них огромными буквами гласит: «Ноль внимания».
— Мои хобби — кататься на велосипеде, работать в комитетах, а в последнее время еще и скандалить, — с гордостью заявляет мисс Роджерс, наливая им жасминовый чай.
Из соседней комнаты доносятся приглушенные звуки скрипки.
— Интересно узнать, как у вас обстоят дела теперь, без мужчин. Вам дают достойное образование, на ваш взгляд? В каком вы колледже? — Пожилая дама протягивает Отто чашку без блюдца, с щербатым краем. — Если продержитесь до конца, то, возможно, и диплом получите. В следующем месяце в общине пройдет голосование по Закону о народном представительстве, и они вряд ли смогут обойти этот вопрос.
Мисс Роджерс принимает Отто за студентку, и та не спешит ее поправлять. Она, конечно, видела на улицах студенток — девушек в убогих юбках и пальто, похожих на обнищавших учительниц. Но вскоре Отто рассказывает этой странной и неотразимо притягательной женщине все: о том, как она оказалась в Оксфорде и почему разъезжает по городу в автомобиле. Мисс Роджерс, в свою очередь, признается, что ее мать недавно умерла в этом самом доме и что ей ее не хватает. Что она нашла утешение в садоводстве, но, когда она пыталась набрать на Сент-Джон-стрит черенков, чтобы пересадить в Сент-Хью, ей не разрешили. Столкновение вышло из-за кошачьей мяты. В следующий раз она спрячет черенки в зонтике.
— Женщины вроде вас, которые выполняют такого рода работу и демонстрируют всем, на что они способны, приносят больше пользы, чем любая из нас — тех, кто пытается изменить правила, не вставая из-за письменного стола. Вы не должны недооценивать свой вклад, мисс Уоллес-Керр.
Мисс Роджерс вовсе не та, за кого Отто ее приняла вначале. Независимая женщина, она сама зарабатывает себе на жизнь, приходит и уходит, когда пожелает, отстаивает собственные интересы. Отто восхищена энергией мисс Роджерс и ее отношением к жизни — как к чему-то, что можно и нужно брать в свои руки. Лишь изредка Отто удается вставить слово.
— Как вы думаете, женщин когда-нибудь начнут принимать в мужские колледжи? — спрашивает Отто.
— Боже мой, нет, конечно! — смеется мисс Роджерс. — Но вот дипломы мы рано или поздно получим. — Она наливает еще чаю. — Опасно допускать панибратство между мужчинами и женщинами, — добавляет она.
Отто поднимает на нее взгляд.
— Я призываю своих студенток одеваться скромно и как можно реже выходить за пределы колледжа. Какой смысл в нашей упорной борьбе, если все это пойдет прахом из-за любовной интрижки?
В воображении Отто немедленно рисуются тайные связи, взгляды, полные страсти. Ведь не все же девушки, которые учатся в этом городе, желают провести всю жизнь среди цветочных горшков и книг.
— Я слыву человеком весьма беспокойным, но при этом уважающим правила. Не принимайте меня за мятежницу, — добавляет мисс Роджерс.
Позже Отто узнает, что мисс Роджерс была первой женщиной-преподавателем в Оксфорде. Она же была первой студенткой, сдававшей в 1875 году специальные экзамены для женщин, эквивалентные дипломным, и сдала их с отличием по двум специальностям: по латыни и греческому и по древней истории. Юная мисс Роджерс заняла первое место среди абитуриентов, и ей полагалась именная стипендия в Баллиоле или Вустере, но, когда выяснилось, что А. М. А. Х. Роджерс — женщина, она получила лишь стопку книг. Колледж Баллиол отдал ее место юноше, оказавшемуся шестым по успеваемости.
Летом 1918 года, после окончания шестимесячной службы, Отто уезжает в Лондон и начинает готовиться к поступлению в Оксфорд в июле будущего года. Возвращение в Оксфорд кажется ей правильным решением, и, хотя видеть Сомервиль все еще невыносимо, ей нравится район к северу от центра, и она подает заявление в Сент-Хью, где намерена изучать математику. Семья озадачена этим решением. Отто всегда была упрямицей, но теперь ее пыл несколько угас, все это заметили. Мама настаивает на том, чтобы она приняла предложение Тедди и вышла за него замуж, отец же говорит, что она вольна поступать как ей заблагорассудится, лишь бы его не позорила. Возможно, не будь у нее трех старших сестер, любимиц лондонского света, ей было бы труднее получить отцовское благословение, но теперь он рад доставить ей удовольствие. Отто нанимает репетиторов по математике и латыни — обоих по рекомендации мисс Роджерс, к которой обращается за советом. Отто успешно проходит и квалификационные экзамены, и собеседование, не приезжая в Оксфорд и отказываясь даже думать о нем до начала триместра. Ей неважно, что в мае 1919 года Конгрегация признает учащихся женщин полноправными студентами и что шесть месяцев спустя женщины старше тридцати лет впервые получают возможность голосовать. Когда в 1920 году Отто наконец занимает свое место в Сент-Хью, ей уже двадцать четыре года, и она ощущает себя утомленной жизнью светской львицей.