Четыре девушки сидят лицом друг к другу в полумраке. Все так, как и задумывала Отто, хотя после она будет удивляться, с чего эта идея вообще пришла ей в голову. В свете свечей, расставленных по комнате, пальма в горшке отбрасывает тень на стену; задернутые шторы эффектно развеваются перед открытым окном. В знак уважения к древним грекам зеркало завешено, чтобы ничью душу туда случайно не затянуло. Отто разливает кларет, который ее отец анонимно прислал на прошлой неделе. А еще она купила грампластинку с записью элгаровского «Духа Англии». Сегодня у нее «вечер вина и ду́хов».

— А почему призраки — это всегда люди с положением? — спрашивает Беатрис, усаживаясь за стол и покачивая в руке бокал. — В библиотеке Сент-Джонса живет архиепископ, который бодает студентов головой. В Боде Карл Первый стаскивает книги с полок. А вот женщин, которые выносят ночные горшки, никто нигде не видел.

— Мисс Кокс уверяет, что слышала, как по Нью-Колледж-лейн скачут всадники, — говорит Марианна. — Должно быть, звук сохранился в камне.

— Теория каменной ленты, — замечает Беатрис, ни к кому в отдельности не обращаясь.

— Не очень-то верится, — фыркает Отто. — Мисс Кокс глухая, как бревно.

Марианна хихикает. Ее длинная шея покраснела, закатанные рукава блузки обнажают усыпанные веснушками руки. Обычно она осторожна в отношении спиртного, но сегодня призналась Отто, что не отказалась бы от «бокальчика вина» после трудной недели, в которую с ловкостью жонглера уместила два эссе, перевод с англосаксонского, чаепитие и два концерта хора Баха.

— Я читала, что больше всего привидений водится в Гластонбери, — сообщает она, пока Отто в третий раз наполняет ее бокал. — И еще апостол Павел зарыл там святой Грааль.

Дора смеется.

— Но вы-то, конечно, в это не верите? Вы же дочь викария.

Густые темные волосы Доры сегодня распущены и рассыпаются по плечам. Она напоминает Отто женщину с гранатом с той открытки, что стоит на каминной полке у Марианны. По словам Марианны, художник написал целую дюжину вариантов одной и той же картины, и все они немного отличаются друг от друга, но ни один из них не может считаться окончательным. «Вот это прямо про Дору, — думает Отто». Дора сегодня она на удивление деловита и держится как классная староста. Она потеряла двух близких людей и поэтому, наверное, лучше всех прочих разбирается в вопросах загробной жизни.

— Нет, не верю. Не совсем, — отвечает Марианна. — Но ведь могут же существовать духи и вещи, которых мы не видим, как не видим, например, болезни или радиоволны? Вы так не думаете?

— И электричество, — добавляет Беатрис.

— Может быть, и духи существуют, — продолжает Марианна, — а мы просто не умеем с ними взаимодействовать.

Она делает еще глоток вина и морщится так, будто ушибла мизинец на ноге.

Отто постукивает по голове костяшками пальцев.

— Не нравится мне мысль, что в воздухе витают какие-то духи. Не хочу вдохнуть в себя кого-нибудь, тут в себе-то поди разберись.

Но Марианна не сдается:

— Есть книга одного ученого, который утверждает, что его умерший сын общался с ним с помощью газа — простого эфира.

— Да, и офицеры на небе пьют виски и курят сигары, я знаю, — говорит Дора. — Мама тоже читала эту книгу и потом целую неделю плакала. Мне хотелось бы, чтобы это было правдой, очень хотелось бы.

Беатрис вздыхает. Вот почему такие книги бьют рекорды продаж: они дают надежду.

— Простите, Марианна, можете считать меня занудой, но никто не может воскреснуть из мертвых.

— Кроме Иисуса, — замечает Отто, поднимая бокал.

Беатрис повторяет ее жест.

— Королева Виктория любила поболтать с Альбертом, что, по-моему, довольно странно для главы церкви.

Марианна медленно подносит к губам свой медальон.

— Кажется, Патриция говорила, что мисс Журден верит в привидения? А она ведь очень, очень религиозна.

— Ну-у-у, Патриция, — фыркает Отто.

— Мисс Журден увлекается мистикой, — уточняет Беатрис. — Высшие состояния сознания, трансы….

— Может быть, именно так она узнает обо всем, что здесь происходит, — смеется Отто. — А теперь, пожалуйста, допивайте.

Отто убирает пустые бокалы и кладет на освободившийся стол тонкую деревянную дощечку, которую экономка передала ей из дома по ее просьбе. На ней параллельными дугами идут ряды букв от A до M и от N до Z, а под ними слева направо — цифры от 0 до 9.

— Из этого когда-нибудь выходил толк? — спрашивает Марианна, проводя пальцами по буквам.

— Мы только один раз пробовали, — говорит Отто. — Муж Герти мешал своими дурачествами. Заставил дух написать: «Поцелуй меня, Герт!».

Она со стуком кладет на доску деревянную планшетку-указатель и усаживается на стул. От свечей у них над головами расплывается дымка, угли в каминной решетке уже превратились в белые шарики пепла. Девушки сидят вокруг маленького столика так тесно, что Отто улавливает кисловатый запах изо рта Беатрис и кокосовую нотку от только что вымытых Дориных волос.

— Запустите кто-нибудь снова мистера Элгара, — говорит она. — Пора приступать к воскрешению мертвых.

* * *

Беатрис никогда раньше не гадала на спиритической доске — ее родители не любители салонных игр. Вечера в Блумсбери она проводила в своей комнате в одиночестве за чтением или рисованием, не считая редких выходов на ужин или в театр. Даже когда ей исполнилось восемнадцать и она работала добровольцем-машинисткой в последний год войны, ее редко кто-то учитывал в своих планах. А теперь она сидит в тесной компании подруг и спустя каких-то семь недель после их неожиданного похода в чайную уже не испытывает никакой неловкости. Она с восторгом смотрит, как кончики их пальцев, таких разных — тонких, в чернильных пятнах, с обгрызенными или обломанными ногтями — сходятся в центре указателя, напоминая самые разные символы: то знак плюс, то звезду компаса, то крест, то четырехлистный клевер. Стараясь сосредоточиться, девушки почти касаются друг друга головами.

— Слушайте, — говорит Отто. — Будет лучше, если мы все станем двигать указатель одной рукой. Марианна, двигайте правой. Иначе так и будем пихаться локтями.

Они поджимают локти, толкают указатель, удивленно вздыхают, забавляясь этой игрой. Ничего не происходит.

— Сосредоточьтесь. Не давите так сильно. Расслабьте пальцы, — командует Отто.

Когда разговоры смолкают, Беатрис охватывает секундное беспокойство, словно она наблюдает сцену из мира духов, о котором только что говорила Марианна. Но она тут же приходит в себя, вместе с подругами прижимает планшетку кончиками пальцев и склоняется над доской. Должно быть, это все Элгар. Реквиемы всегда наводят на нее ужасную тоску.

Указатель пару раз чуть заметно вздрагивает, однако не двигается с места. Кажется, будто они все толкают его в разные стороны с одинаковой силой.

Неожиданно из шкафа раздается страшный лязг, и все с криком вскакивают. Но это всего лишь будильник Отто, который она завела специально, чтобы попугать их. Отто заливается смехом: она и сама перепугана не меньше остальных. Дора встает и опускает оконную раму. Огонь в очаге понемногу гаснет, сквозняк пробирается из-под двери и прихватывает за лодыжки.

— Скоро нам понадобится еще уголь, — говорит Дора, вновь усаживаясь на место.

— Я не чувствую пальцев ни на руках, ни на ногах, — шепчет Марианна.

Наконец указатель начинает уверенно скользить по доске. Ощутив его шевеление под пальцем, Беатрис на мгновение пугается, но потом с улыбкой догадывается: это наверняка проделки Отто. Хозяйка комнаты принимается насмешливым голосом призывать духов и крутить головой, как медиум.

— Какая там буква? Я не вижу, — волнуется Беатрис, когда их пальцы останавливаются. Доска перед ней лежит вверх ногами.

— Не наклоняйтесь так, Спаркс. Свет загораживаете, — говорит Отто.

— Похоже на C, как вам кажется, Марианна? — спрашивает Дора.

Марианна кивает:

— C.

— Выходит… Charles? Чарльз? — предполагает Дора. Ее это забавляет.

Марианна смотрит на нее.

— Может, хватит? По-моему, лучше прекратить.

— Ни за что! — возражает Дора.

Они снова кладут пальцы на планшетку. Деревянная дощечка быстро и уверенно скользит к нижнему ряду и останавливается на второй букве: O.

— Значит, не Чарльз, — говорит Дора, кривя уголок рта, и откидывается на спинку кресла.

— Привет, Колин или Констанс, вы здесь? — спрашивает Отто, поднимая ладони.

— Констанс — это имя моей матери, — говорит Марианна.

Отто приподнимает брови, глядя на Дору.

Беатрис легонько похлопывает Марианну по руке.

— «Ко» может означать «командир» или «комендант», — говорит она.

— Если командир или комендант, то, может, это мисс Журден? — Отто поворачивается к двери с притворным беспокойством. — Вдруг она как раз сейчас подглядывает за нами.

— Давайте следующую букву, — торопит Дора.

Девушки опускают головы и снова кладут пальцы на указатель. Свет уже такой слабый, что комната выглядит черно-белой, как фотография. Следующая буква — W.

— Cow? Корова? Обзываешься, да? Это очень грубо с твоей стороны, дух, — говорит Отто.

— Коули-роуд? — гадает Беатрис.

— Коупер? Поэт? — с улыбкой предполагает Дора.

— Уверена, что у поэта Коупера в загробном мире есть дела поважнее, чем навещать нас, — заявляет Отто.

Марианна молчит. Беатрис чувствует, как чья-то нога подрагивает под столом. Дора спрашивает Марианну:

— Вам нехорошо?

Но Марианна лишь качает головой, неотрывно глядя на доску.

Последние три буквы находятся быстро.

— A, — объявляет Дора. — Кажется, уже ясно, к чему все идет.

Планшетка вновь приходит в движение, на этот раз так резко, что Беатрис дергает плечами. Следующая буква — R. А затем их руки рывком тянет к верхнему ряду, где указатель упирается в букву D.

— COWARD! — с торжеством объявляет Дора. — «Трус»! Браво, Отто, вы разыграли отличный спектакль.

— Летом я смотрела пьесу одного начинающего драматурга по фамилии Коуард[39], — говорит Беатрис, и Отто как-то странно хмыкает. — Называется «Оставляю это на ваше усмотрение». Коротенькая, но совершенно потрясающая.

Граммофонная игла раз за разом издает предсмертный хрип в центре пластинки, но никто не двигается с места.

— Слово coward происходит от латинского cauda — «хвост», вы не знали? — продолжает Беатрис. — Трусливо бежать, поджав хвост.

Марианна начинает плакать: Беатрис чувствует, как вздрагивают ее плечи. Слезы капают на буквы. Граммофонная игла скребется, будто крыса в мышеловке.

— Ничего страшного, Марианна. Этому есть вполне рациональное объяснение, — утешает Беатрис. — После C, O, W и A могло сложиться только одно слово, и мы, очевидно, сами его дописали.

— Да помолчите вы, Спаркс! — Отто вскакивает со стула и отходит к окну, сплевывая на ходу отгрызенный кусочек ногтя. — Это была дурацкая затея, и я виню только себя.

Девушки смотрят на нее. Она вся закаменела от ярости.

— Кто бы ни подстроил так, чтобы сложилось это слово… Я могу сказать, что это не смешно, нисколько не смешно. Буду знать теперь, как монашек вином поить. Да перестаньте вы рыдать, Марианна, бога ради!

Она выхватывает доску из-под их рук и, поняв, что разломать такую толстую не сумеет, с силой всаживает ее ребром в каминную решетку. Лак вспыхивает, и от него поднимаются языки диковинного сапфирового пламени. В комнате душно и зябко одновременно, и она уже не та, что прежде. Беатрис кажется до нелепости странным, что всего несколько минут назад она радовалась их общей близости. Эта игра доказала, как мало они знают друг о друге. Она встает, включает свет и снимает иглу с пластинки.

— Я сказала: замолчите, Марианна, или убирайтесь отсюда, — говорит Отто, и ее тщательно накрашенные губы сжимаются, образуя букву V.

— Марианна… — начинает Дора, но та уже поднимается на ноги.

Вид у нее ужасный — как будто ее вот-вот стошнит. Ни слова не говоря, ни на кого не глядя, она шаткой походкой направляется к двери и выходит. Девушки слышат, как ее шаги медленно удаляются по коридору.

У Беатрис стучит в висках. Она не до конца понимает, что произошло. Почему Марианна так расстроилась? Не нужно ли пойти за ней? И почему Отто так злится?

— Нам пора, — говорит Дора Беатрис, и та кивает.

Когда они встают, чтобы уйти, Отто преграждает им путь.

— Сядьте, — говорит она. — Пожалуйста.

И начинает рассказывать.

* * *

— Когда я поступила в отряд добровольной помощи, мне пришлось очень худо. — Отто судорожно пытается зажечь сигарету, хотя Беатрис видит, что в стеклянной пепельнице на каминной полке еще дымится другая. — Сначала я записалась не в водители, а в сестры милосердия. Не буду вдаваться в детали, достаточно сказать, что получалось у меня плохо. Я ухаживала за офицерами в Сомервиле, и у меня был всего один выходной в месяц. Мне давали самую ужасную работу. Я выносила судна — я, которая воображала, как буду читать книжки красивым мальчикам, чтобы поднять им настроение. Продержалась я шесть недель, слегка повредилась в уме и провалила испытательный срок. Тогда меня перевели в службу технического персонала — возить людей туда-сюда по Хай-стрит. Я переехала жить к тете и считала дни до момента, когда смогу уйти оттуда. По ночам меня до сих пор мучают кошмары, а моя старшая сестра Каро радуется, что я оказалась ни на что не годна. Так что, как видите, у нашего духа есть чувство юмора. Я трусиха, ну да, трусиха.

Она горько смеется.

— Я там и дня не продержалась бы, не то что месяц, — говорит Дора. — По-моему, вы ужасно храбрая — вы хотя бы попытались.

Отто поворачивается к ним спиной.

— Чушь. Другие смогли, а я что же?

— Это совершенно нормально — прийти в ужас от увиденного там, — замечает Беатрис.

Отто пожимает плечами. Беатрис знает ее уже достаточно хорошо и понимает: Отто терпеть не может проигрывать. Заурядность вызывает у нее отвращение.

Глядя, как обгорелая доска проваливается глубже сквозь решетку, Беатрис размышляет о собственной трусости. О неспособности противостоять матери. О неготовности стать мученицей, как мисс Дэвисон. О том, как молча позволила мужчине трогать и целовать ее на улице. И о студентах из Баллиола, задиравших их в день матрикуляции. Доска шипит и вспыхивает темно-зеленым пламенем.

— Достоевский писал, что все порядочные люди — трусы и рабы, — произносит она наконец. — Такова уж человеческая натура.

— Спасибо за откровенность, Спаркс, — мрачно отвечает Отто.

Они сидят в молчании. Беатрис слышит лишь тиканье часов и треск огня в камине. Она делает глубокий вдох.

— Можете не слушать, можете насмехаться надо мной, если хотите, Отто, но слово «трусость» — это оружие войны, оружие власти. Вспомните о тех ребятах, которых расстреляли за дезертирство. Большинство из них были перепуганы до потери рассудка, а их назвали трусами за естественную человеческую реакцию на то, что им пришлось увидеть. Война не может позволить солдатам — или сестрам милосердия — быть робкими и чувствительными, за это их клеймят позором. Нам следует переосмыслить такие слова, как «трусость». Мы больше не на войне.

— Ирландцы могут иметь другое мнение на этот счет, — усмехается Отто. — Но вам, конечно, лучше знать.

Упрек больно ранит. Беатрис привыкла к подобным колкостям со стороны матери и с годами даже перестала на них реагировать, но это же ее верная подруга Отто, которая обычно приберегает свои колкие замечания для других людей, не для «восьмерок»!

Дора встает.

— Беатрис права. Мы знали, какие буквы должны выпасть следующими, вот и указали на них. Слово «трусость» никак нельзя применить к Отто, да и к любой из нас, если на то пошло. Мы храбрые — мы идем своим путем, несмотря ни на что, разве вы не видите?

Беатрис не может больше оставаться здесь ни минуты. Глупо было заводить об этом речь: кто она такая, чтобы рассуждать о трусости и войне, — она, сидевшая за пишущей машинкой, пока другие умирали? Теперь Отто будет ее ненавидеть. Она все испортила. В висках у нее стучит от напряжения — она с трудом сдерживает слезы. Ей необходимо побыть одной, снять чулки и восстановить равновесие в тишине, с книжкой. Приходится собрать в кулак все самообладание, чтобы не выбежать из комнаты стремглав.

— Простите, — говорит Беатрис. — Мне нужно лечь.

Ответа она не ждет.

Когда она выходит в коридор, там горит свет. Марианна сидит на полу возле буфета Мод и держит в руках стакан с водой. От нее исходит кисловатый запах, напоминающий Беатрис о больничной палате.

— Вам нехорошо? — спрашивает она.

Однако вид у Марианны счастливый. Глаза блестят, лицо сияет.

— Она прислала мне весточку, — говорит Марианна и делает глоток из стакана.

Прежде чем Беатрис успевает спросить, что Марианна имеет в виду, она слышит звук шагов. Дверь из главного коридора открывается, и из темноты возникает фигура, одетая в черное, с непроницаемыми фиалковыми глазами.

— Что здесь происходит? — спрашивает мисс Журден.