Колледж Сент-Хью,

Оксфорд

Дорогой Теддерс!

Огромное тебе спасибо за шампусик. (Здесь, в Оксфорде, каждое существительное должно оканчиваться на — ик, это закон.) Буду пить его тайком в шкафу и думать о тебе.

Ты спрашиваешь, как проходят мои дни? Я занята по горло. Математика? Это просто прекрасно.

Сегодня я слушала лекцию о последней теореме Ферма в Кибл-колледже. Когда вошел лектор и оказалось, что Э. Т. Спунер — не мистер, а мисс, двое парней взяли свои пальто и ушли. Видел бы ты их лица — такие самодовольные поросячьи рыльца! Есть же болваны, которые до сих пор никогда не слушали лекторов-женщин и уверены, что мы не можем быть такими же умными, как мужчины. Подобная тупость просто поражает.

Мисс Спунер, надо сказать, приняла это весьма достойно и сделала довольно любопытное отступление о Софи Жермен, которой так и не позволили построить математическую карьеру — несмотря на то, что она превосходно разбиралась в теории чисел и добилась огромных успехов в толковании теоремы мистера Ферма. Она даже диплома не получила.

После этого мы вместе с другой девушкой, замечательно саркастичной первокурсницей из колледжа Сент-Хильда, тайком подслушали разговоры: некоторые студенты сдержанно хвалили лектора. Один парень с лошадиными зубами подошел ко мне и предложил поужинать с ним в «Марио», но потерял интерес, когда я сказала, что буду вынуждена взять с собой сопровождающую, а в половине одиннадцатого вечера улечься в постель в обнимку с Ферма.

В выходные я видела на вечеринке Лэзенби и Батлер-Риза — они все так же невыносимо заносчивы. Пьяны были в дымину — накачались абсентом или еще какой-нибудь унылой дрянью. Они вступили в клуб Буллингдон и теперь развлекаются тем, что придавливают «эстетов» крокетными воротами к земле во дворе колледжа, а потом устраивают погром в их комнатах. Кажется, на прошлой неделе они угодили за решетку. Я очень рада, что ты не поступил в Ориел, иначе мне пришлось бы тебя презирать.

Не присылай больше подарков, милый, ты меня балуешь.

А хотя, знаешь — присылай! Не могу же я смириться с тем, что Дора получает больше знаков внимания, чем я. Хотя ее отец — фабрикант, она до невозможности хороша собой и невинна и с удовольствием потратила бы твои деньги на разные приятные вещи. Я должна вас познакомить. Кстати, как продвигаются поиски жены? Уверяю, ты не захотел бы меня больше в жены, если бы сегодня увидел, как я слезаю с велосипеда под дождем: руки красные, чулки забрызганы грязью, подмышки потные. Теперь я официально старая дева. Не хандрите там, дружочек. Это приказ.

Твоя подруга, старая дева

* * *

В одно пасмурное утро на шестой неделе занятий Дора получает приглашение для «мисс Гринвуд и ее подруг» на чай в Джезусе — от одного из друзей ее брата, Фрэнка Коллингема. Письмо, которое Дора читает, прислонившись к каминной полке, написано превосходным почерком с завитушками, кобальтовыми чернилами. Очевидно, мистер Коллингем узнал ее, увидев на Терл-стрит. Она помнит его: тихий молодой человек с прекрасными манерами, сын врача, к которому благоволила Дорина мама. Он поступил на службу вместе с Джорджем и вместе с ним проходил офицерскую подготовку. Джордж часто упоминал Фрэнка в своих коротеньких письмах, и то, что Фрэнк вернулся домой и учится на медика, несколько утешает Дору (хотя это утешение с примесью горечи).

Мисс Журден разрешает девушкам принять приглашение, если с ними будет сопровождающая. Мисс Кокс соглашается на эту роль при условии, что на обратном пути они заглянут в «Блэквелл» и вместе просмотрят полки с детективами. Мисс Кокс нравится Дора, она считает ее «самой многообещающей и благовоспитанной из всех» и даже подарила ей сшитую своими руками сумку лавандового цвета — к немалому веселью остальных.

Мистер Коллингем занял для них отдельную столовую на первом этаже парадного корпуса. Здесь удивительно уютно: стол сервирован начищенными серебряными приборами, вокруг камина расставлены зеленые кожаные кресла. Отдав служителю пальто, Отто со скрипом опускается в одно из них. Дора снимает перчатки и греет руки.

— Д-д-добро пожаловать в Джезус, — приветствует их мистер Коллингем с неуклюжим полупоклоном, памятным Доре с давних пор.

Он на пару дюймов ниже Беатрис, коренастый, с темными вьющимися волосами и сильным заиканием, которого при их последней встрече еще не было.

— П-п-пожалуйста, называйте меня Фрэнком, — говорит он и представляет двух своих друзей.

Когда они пожимают руки, Фрэнк задерживает в своей ладони Дорины пальцы чуть дольше, чем следовало бы.

— Я узнал вас, п-п-потому что вы очень похожи на своего б-б-брата, — тихо объясняет он, и Доре это одновременно и приятно, и грустно.

— Фрэнк не сказал вам, однако он звонил еще в два женских колледжа, пока не отыскал вас в Сент-Хью, — сообщает его приятель, и все смеются, а Фрэнк краснеет.

— Как вам Оксфорд? — спрашивает он. — Мне кажется, большинство парней в восторге от п-п-прихода дам. А те, кто д-д-до сих пор колебался, с облегчением видят, что не все из вас — воинствующие суфражистки, мечтающие сжечь Оксфордский союз д-д-дотла.

— О, мы это скоро сделаем, если он не откажется от своих идей и не начнет принимать женщин, — радостно заявляет Беатрис. — Мне ужасно хочется туда вступить.

Фрэнк хлопочет вокруг гостей, пока те греют ноги у камина.

— Я могу д-д-достать вам билеты на галерку. Дебаты в палате по четвергам всегда интересны даже для тех, кто не любит п-п-политику, — говорит он, поглядывая на Дору.

На стенах висят весла с именами гребцов и датами побед. Под ними — довоенные фотографии футбольных и крикетных команд: спортсмены в безупречной экипировке стоят со сложенными на груди руками на парадном дворе. Дора задумывается, многие ли из этих игроков еще способны скрестить руки на груди, не говоря уже о том, чтобы играть в футбол.

— Мы были бы рады, если бы вы присоединились к театральному клубу Джезуса, если вас это интересует, — говорит Фрэнк. — Может быть, вам удастся п-п-получить разрешение?

Он бросает взгляд на мисс Кокс, что-то читающую за столом.

— А что вы ставите? — спрашивает та, не поднимая глаз.

— «Пеструю ленту». По Конан Дойлу, — отвечает один из студентов.

— Ой, какая прелесть! — внезапно оживляется мисс Кокс. — Я обожаю Конан Дойла, но, боюсь, это невозможно. Придется вам искать исполнителей на женские роли в своем колледже.

Входят два служителя с полными подносами нежнейших пирожных и аккуратно нарезанных бутербродов.

— Чай! Вот чудесно! — восклицает мисс Кокс. — Смотрите, девушки, кексы баттенберг[37]! Я таких с четырнадцатого года не ела.

Молодые люди переглядываются и улыбаются.

* * *

После чая Фрэнк некоторое время мнется, нервно стискивая руки, но затем наконец встает из-за стола и обращается к Доре.

— Мисс Гринвуд… Д-д-дора… я п-п-пригласил вас сюда отчасти… только отчасти… потому что хотел показать вам кое-что связанное с Джорджем. Но я не хочу д-д-доставлять вам неприятных переживаний. — Он снова делает свой странный полупоклон. — Я ужасно любил Джорджа, вы же знаете…

— Я хочу видеть это, что бы это ни было, — отвечает Дора.

Она чувствует тянущую боль в животе, и это напоминает ей о том дне, когда она была здесь в последний раз. Наверное, женщина никогда не забывает, при каких обстоятельствах у нее началась менструация. Именно тогда Джордж познакомил ее с Фрэнком, и вот они снова встретились в этом же месте. Какая-то странная симметрия.

— Наверное, будет лучше, если ваши п-п-подруги пойдут с нами.

Он ведет девушек через парадный двор в пустую приемную, которая, как он объясняет, отныне станет Мемориальной комнатой. Окна открыты, и после тепла камина холод кажется обжигающим. В другом конце помещения мужчина в серой кепке и комбинезоне трудится над прикрепленным к стене куском дубовой обшивки. Он шлифует его, делая рукой длинные махи сверху вниз, будто чистит лошадиные ноги. Рядом с ним разложены в ряд чистые кисти, стоят мятые банки с лаком и скипидаром. Облачка пара, вырывающиеся из его рта, смешиваются с пылью от шлифовки. У другой стены стоит что-то похожее на большую картину, накрытую тонкой материей. Девушки останавливаются возле нее и дышат на руки, дрожа от холода.

— Ее откроют в январе, — говорит Фрэнк. — Но я п-п-подумал, что вы захотите увидеть раньше.

Он откидывает ткань телесного цвета, и перед их взорами предстает еще один фрагмент дубовой обшивки, который тоже повесят на стену. Высотой почти с Дору, он состоит из шести квадратов: три сверху, три снизу, и на каждом — рельефная панель с выгравированными именами. В центральном квадрате сверху надпись: «Никогда не забудем. Студентам и преподавателям колледжа Джезус, отдавшим свои жизни в войне 1914–1918 годов, от их преемников. Январь 1921 года». В списке человек шестьдесят, не меньше, и среди них одних только Джонсов пятеро. Дора и забыла, что у этого колледжа валлийские корни. Когда Джордж пришел сюда, половина студентов были валлийцами, и многие из них готовились стать священнослужителями. Дорин взгляд скользит по именам, до последнего избегая первых трех квадратов. «Это всего лишь буквы на дереве, — твердит она себе. — Буквы мне ничего страшного не сделают». Она начинает читать имена подряд, с самого начала: Алдерсон, Аллан, Андерсон, Армстронг… — пока не доходит до двадцать пятого.

И вот оно. Д. П. Гринвуд.

Дора чувствует, как ее с двух сторон подхватывают чьи-то руки, словно подстраховывая, чтобы она не упала. У нее ломит в висках. Все это не то ужасно, не то прекрасно — она сама не знает.

— Много наших, к сожалению, — говорит Фрэнк, глядя себе под ноги.

— Такая страшная потеря, — отвечает Беатрис.

Дора молчит. Когда-то она завидовала брату — из-за того, что он мужчина. Сейчас она безмерно рада, что она сама не мужчина.

— Спасибо, что показали нам, мистер Коллингем, это очень мило с вашей стороны, — говорит Марианна.

— Очень любезно, правда, Дора? — вторит Отто, подталкивая ее локтем.

— Да. — Дора поворачивается к Фрэнку и протягивает ему руку.

Он пожимает ее и выдыхает длинное белое облачко.

* * *

Университетской кошке нужно где-то рожать котят.

Последний помет, найденный в сарае для инструментов, — еще слепые комочки на разъезжающихся лапках — был утоплен садовником. По указанию директора он отнес их, копошащихся в угольном мешке, к реке у парка и зашвырнул на глубину, в заросли осоки. Старый кирпич, засунутый в тот же мешок, довершил дело. Садовник поглядел на пузырьки, едва потревожившие поверхность воды, посетовал, что такой отличный мешок пропал зря, и вернулся на велосипеде в Сент-Хью.

Теперь кошка опасливо обходит всех мужчин стороной, но ей нужно делать свою работу. Чтобы прокормиться, приходится охотиться на мышей и крыс, которых полно в пристройках и подвалах колледжа. Время от времени кошка избавляет от них и жилые дома на соседней улице.

Некоторые студентки умиляются тому, как она прячется у них под юбками и с мурчанием трется о ноги. Это обычная беспородная кошка, обладающая, однако, изысканным лоском норковой горжетки. Она взяла моду забираться на окно Марианниной комнаты и мяукать, пока ее не впустят. Однажды попыталась проделать тот же трюк с Дорой, но получила отпор в виде стакана воды. Дора любит свежий воздух, однако к животным никаких теплых чувств не питает.

Когда кошкин живот вновь раздувается, но она продолжает, хотя и с трудом, охотиться, Марианна позволяет ей устроить гнездышко в шкафчике под умывальником. Она жертвует ей старое полотенце и остатки яиц и крольчатины от обеда. Сэкономив на покупке хорошего чая и одолжив шерсти для штопки, она выкраивает деньги, чтобы сходить к мяснику на Норт-Парад-авеню и купить безумно дорогих ломтиков печенки и почек — по ее мнению, весьма полезных и питательных. Дело того стоит: кошка жадно, с чавканьем, жует и заглатывает мясо.

Через несколько дней она производит на свет шесть курносых шариков с затянутыми сморщенной кожицей глазами. Марианна протирает гладкую мокрую шерстку котят фланелевой тряпочкой и прикладывает их к соскам матери. Двое оказываются мертвыми, и Марианна, завернув недосформированные тельца в газету, кладет их на решетку камина: она не знает, что еще с ними делать. Пока она разводит огонь, малыши сосут молоко. Их крошечные лапки сжимаются и разжимаются на раздувшемся животе кошки-матери.

Отто с Дорой с отвращением смотрят на диких детенышей («Хищники, Марианна, хищники!»), зато Беатрис зачарована и инстинктивным стремлением животного выкормить своих детенышей, и тем, как они, в свою очередь, ждут этого от матери. Она опускается на колени в дверях и наблюдает за кормлением, не обращая внимания на подозрительные взгляды кошки. Марианна поручает Беатрис присматривать за котятами в выходные, пока она будет в Калхэме, и решает, что, как только малыши начнут есть сами, она как-нибудь заберет их в пасторский дом.

Приходу Святой Марии как раз необходим мышелов, и Марианна знает, что котенка там будут любить всей душой. А остальным найдут приют отцовские прихожане.

Котятам нужно побыть с матерью не меньше месяца, и Марианна просит Отто поговорить с Мод. Отто имеет на служительницу особое влияние, поскольку не жалеет чаевых и вообще привыкла давать указания слугам. Сговориться с Мод обычно нетрудно, если только сегодня не ее черед мыть полы, да и Отто, вероятно, приплатит ей, чтобы она закрыла глаза на присутствие котят, — однако по такому случаю Марианна готова не замечать, что осталась в долгу.

Первые недели оказываются нелегкими, но, пока котята сидят в коробке, с этими хлопотами можно управиться. Марианну все время неудержимо тянет к ним: она прижимает их к себе, утыкается носом и ртом в их крошечные мягкие грудки. Иногда они засыпают у нее на руках, отчего в груди разливается дурманящее тепло. Спустя месяц котята — все черно-белого окраса — становятся подвижнее и вскоре уже раскачиваются на занавесках, как пьяные акробаты. Марианна боится, как бы однажды не найти их мертвыми во дворе, но окно должно оставаться открытым. Коврик она свернула, и малыши писают и какают под кровать, да и на кровать тоже. У Марианны уже не хватает на них ни времени, ни газет.

В понедельник, вернувшись из Бода, где она с обеда до вечера делала заметки о «Жемчужном поэте»[38], Марианна не без опаски открывает дверь в спальню и обнаруживает, что она пуста. Что случилось — непонятно: то ли кошка утащила котят через окно, то ли их кто-то забрал. Ни в велосипедных сараях, ни во дворе, ни в саду — нигде ни следа.

Мод говорит, что знать ничего не знает, и снова принимается за мытье пола: вода выплескивается из ведра, когда она погружает в него щетку. Марианна сердито плачет в подушку, чувствуя, как ее красивые волосы липнут к губам и щекам, но скандал устраивать не решается. Наутро она видит в саду кошку-мать, крадущуюся за дроздом. Ее, судя по всему, ничто не тревожит, и на зов она не идет. В ящике для бумаг Марианна находит письмо от мисс Журден.

Дорогая мисс Грей!

Примите это как предупреждение, что держать животных в комнатах категорически запрещено. Я не ожидала такого от образцовой студентки и огорчена произошедшим. В дальнейшем любые подобные нарушения повлекут за собой карательные меры.

Вечером Марианна сует это письмо в камин вместо растопки и сидит в своей комнате в одиночестве, лелея в душе горечь и обиду.

В конце шестой недели она отправляется в очередную поездку домой. Мисс Страуд, как обычно, сопровождает ее. Выйдя из переполненного омнибуса и отстояв очередь за билетом, обе они в угрюмом молчании смотрят, как поезд до Дидкота, отправляющийся в два пятнадцать, вползает на станцию. Вьется густой дым. По мановению свистка кондуктора двери с грохотом распахиваются, и выходящие пассажиры смешиваются с ожидающими на платформе. От горячего шипения двигателя и шума разговоров у Марианны звенит в ушах. Кто-то дергает ее за рукав, она оборачивается и видит в толпе знакомое лицо. Не успевает она ничего сказать, как Мод сует ей в руки корзинку для пикника и знаком просит наклониться поближе.

— Это все, что я могла сделать, — просто говорит она и скрывается в людском море.

Марианна кивает в замешательстве, но Мод уже исчезла.

— Идемте, — говорит мисс Страуд. — У меня сегодня много дел.

Сидя в вагоне третьего класса с корзинкой на коленях, Марианна смотрит, как вокзал и канал размываются вдали, превращаясь в почтовую открытку. Напротив нее сидят мать и сын. Мальчик маленький, лет пяти-шести — в том возрасте, когда поезда еще приводят в восторг. Он жмется к маме, а та показывает ему что-то интересное в окне и шепчет на ухо.

Марианна прижимает корзинку к груди, чувствуя внутри знакомое шевеление. Она приоткрывает на дюйм плетеную крышку и заглядывает в щелку. Раздается пронзительное и чистое, словно чириканье птички, мяуканье. Мальчик оборачивается, широко распахивая любопытные глаза.

Они вместе видят, как из корзинки вылезает кошачья лапка и хватает когтями воздух.