Когда Доре было пятнадцать лет, ее родители сняли номер в отеле «Рэндольф», собираясь навестить Джорджа в Джезусе. Семилетние мальчики-близнецы остались дома с няней, а Доре разрешили пропустить школу, чтобы она могла сопровождать мать, пока отец занят делами. Он как раз вел переговоры с издательством Оксфордского университета о печати рекрутинговых плакатов, продовольственных карточек, телеграмм, официальных бланков и прочего необходимого для армии. Его бизнес процветал, и чем успешнее он становился, тем больше портился папин характер. Хорошо, что Дора с мамой поедут к Джорджу вдвоем. Он обещал покатать их на лодке.
Все движения у Доры выходят какими-то неуклюжими, заторможенными. Сначала ей кажется, что дело в самом отеле — в толстых коврах, тонких стенах и воздухе, который пахнет так, будто до нее тут дышали еще человек тридцать. Белое платье с пышными юбками и такое же белое пальто тоже сковывают. Такой наряд выглядит слишком старомодным в Оксфорде, где царят приподнятые подолы, простые, плотно сидящие на голове шляпки, длинные и узкие силуэты. На улицах женщины делают мужскую работу: водят омнибусы, развозят на велосипедах посылки, разъезжают в автомобилях. Одежда на них простая, рабочая, но лица оживленные, голоса громкие и уверенные.
Из окна третьего этажа Дора наблюдает за студентами в мантиях и университетских шапочках, катящими на велосипедах по улице Сент-Джайлс. Кто-то болтает и смеется, а кто-то крутит педали с бешеной скоростью, словно куда-то опаздывает, одной рукой держа руль, а в другой сжимая стопку книг. Один из таких отчаянных велосипедистов сворачивает налево как раз под Дориным окном, наперерез тележке с товарами — мантия так и развевается у него за спиной.
Перейдя к соседнему окну, Дора видит, как он, небрежно прислонив велосипед к каменной стене напротив, взбегает по ступенькам и исчезает между рифлеными серыми колоннами музея Эшмола. Вот бы и ей, Доре, там побывать! Джордж рассказывал, что видел фонарь Гая Фокса, греческую урну с нарисованным шестиногим осьминогом и рисунки Микеланджело и Рафаэля. Теперь эти замечательные вещи от нее в каких-нибудь двух-трех сотнях шагов, но мама ее в музей не пускает: говорит, что пятнадцатилетней девочке не годится ходить одной, да и многие экспонаты могут оказаться для нее «неподходящими». Дора вся так и кипит от возмущения. Какая несправедливость! Какая глупость! Как могут два столь близких человека смотреть на одно и то же настолько по-разному? Это же исторические ценности!
Когда мама наконец готова, они спускаются по главной лестнице в гостиничное кафе, где слышатся звон столовых приборов и вездесущие разговоры о войне. В животе у Доры тянет, грудь стала болезненно чувствительной. Пояс впивается в талию. Мама говорит, что по возвращении ей подберут корсет. Дора представляет, как его вшивают ей прямо в кожу во время ужасающего ритуала с обнажением.
Мать, по своему обыкновению, вполголоса отпускает замечания об окружающих людях. Эти ее наблюдения сводятся в основном к распределению других женщин по категориям — кто и в чем лучше ее, кто хуже, словно не может приняться за еду, пока не установит иерархию. Дора вежливо улыбается и кивает. Ее так и подмывает сказать: «Мама, на нас все кафе смотрит — на меня с осуждением, а на тебя с отвращением. Мы здесь чужие. Мы недостаточно богаты, недостаточно образованны, недостаточно красивы для этого зала, битком набитого богатыми американцами и родителями студентов из Итона». Если мама и чувствует что-то похожее, то не говорит, а лишь язвит по любому поводу. Чаепитие выходит скучным и неприятным. Не хватает кого-то, кто, как Джордж или отец, взял бы на себя ведущую роль — уверенно, невозмутимо, властно.
До Джезуса идти недалеко, и они всю дорогу молчат. На Корнмаркет и Шип-стрит по выбеленным солнцем тротуарам прогуливаются молодые люди в форме цвета хаки. На оградах и в витринах магазинов висят плакаты, призывающие студентов идти на фронт. Может быть, их даже печатал Дорин отец, однако к их Джорджу эти призывы не относятся. Отец говорит, что Джорджу не имеет смысла записываться добровольцем: на подготовку офицеров отводится три месяца, а пока получишь назначение, может и целый год пройти. К тому времени, уверен он, уже и война закончится. Джордж принесет стране больше пользы, если получит образование.
Однако накануне за ужином Джордж признался Доре, что первый год в колледже у него не задался. Если он снова провалит богословие, то его отчислят.
— Это будет уже конец моей учебе. Видно, не очень-то я гожусь для Джезуса, Дора, — усмехнулся он. — У меня никогда не было таких мозгов, как у тебя. Тебе бы здесь учиться, не мне — правда, ты для этого, пожалуй, слишком хорошенькая. Женщины иногда сидят у нас на лекциях, если преподаватель разрешает. Ужасно умные девушки, только очень уж некрасивые. — Он наклонился ближе и шепнул сестре на ухо: — Ты отцу не говори, но я решил уйти добровольцем, не дожидаясь, когда меня отчислят. Зато потом, когда вернусь, даже если и провалю экзамен, это будет уже неважно. Героя войны-то уж как-нибудь не выгонят.
Дору всегда удивляло, что Джордж живет как будто весь нараспашку: если у него и есть какая-то внутренняя жизнь, то он ее тщательно скрывает. Никогда не приходится гадать, что тревожит брата или, наоборот, радует: он сам все выложит как на духу. Джордж легко поддается чужому влиянию, лишен воображения, ленив. Ложь слетает у него с языка с удивительной легкостью — он сам почти не замечает, что врет. И все же, несмотря ни на что, Дора в нем души не чает. Он бывает и обаятельным, и остроумным, и вообще — он ее брат.
Джордж встречает маму с Дорой на Терл-стрит, у деревянной двери привратницкой. Когда они входят в кремовые каменные стены Джезуса, у Доры начинает болеть голова, и шпильки, которыми приколота шляпка, вонзаются в кожу под тяжестью волос. Не считая дней, когда Джордж выступал в школе, и крикетных матчей, она ни разу не видела столько юношей в одном месте. Они так и вьются вокруг в своих черных мантиях, словно мухи в жаркий день. Многие пытаются поймать ее взгляд из-под шляпки — кто застенчиво, кто бесцеремонно. Что тут делать — непонятно, поэтому Дора смотрит себе под ноги и краснеет, вспотевшая и смущенная. Она остро ощущает собственное тело, грудь, талию. Тело, которое, по мнению ее матери, однажды еще сослужит ей хорошую службу. Мама словно бы гордится Дориной формирующейся фигуркой, как будто дочь приложила к этому недюжинные старания.
Джордж проводит их через аккуратный внутренний дворик, потом по узкой лестнице они поднимаются в его квартирку, состоящую из большой просторной гостиной и комнаты поменьше — спальни. Представляет им своего лучшего друга, Фрэнка Коллингема, который краснеет от воротничка до макушки и кланяется, когда Дора пожимает ему руку. Джордж здесь всеобщий любимец и держится свободно. Служитель почтительно называет его мистером Гринвудом, и Дора чувствует, как мать распирает от гордости. Никто из их родителей не учился в университете, и Дора видит, что мама взирает на этот мир богатых и привилегированных с трепетом. Тяжело смотреть, как неловко она держится; обычно-то она так уверена в себе и в своей неизменной правоте, о чем бы ни шла речь — хоть о Боге, хоть о мебельной обивке. Стены гостиной обшиты дубовыми панелями, окно выходит на задний двор и деревянную реечную крышу Крытого рынка. Дора слышит крики торговцев, стук копыт, гул моторов. Ее завораживает то, что этот академический мир, столь далекий от повседневной жизни, располагается при этом в самой ее сердцевине.
К недовольству матери, Доре понадобилось в уборную. Джордж говорит, что не может отпустить ее одну на два пролета наверх, где находятся места общего пользования, и зовет служителя Уолтерса — немолодого, лет, пожалуй, семидесяти. Тот сопровождает обеих дам через двор к лестнице, ведущей вниз, к медицинскому кабинету.
— Некоторые из преподавателей женаты, леди, ну, и матери, конечно, приезжают. Даже на кухне у нас теперь женщины работают — столько ребят ушло на войну. Мы уже потеряли сына старшего портье. Вот ведь негодяи эти немцы, — говорит Уолтерс, кивая по пути встречным.
Они идут не по траве, а более длинным маршрутом, в обход лужайки, по вымощенной дорожке. Дорина мать замечает, в каком безупречном порядке содержится газон.
— Иногда случаются неприятности. Несколько лет назад ночной привратник поймал здесь пасущуюся овцу. И суфражистки как-то приходили, по всей траве газеты раскидали. Прямо посреди газона пытались костер разжечь. Казначей[36] был в бешенстве. Но потом началась война, и таких происшествий поубавилось.
— Выходит, и от войны есть польза, — говорит мать. — Ужасные женщины.
Уолтерс отпирает медицинский кабинет и оставляет их. Уборная темная, прохладная, аккуратно выложенная кремовой и темно-синей плиткой. Дора рада хоть на несколько минут остаться в одиночестве, пусть мать и поправляет шляпку перед зеркалом всего в нескольких шагах от нее. Стянув панталоны, Дора обнаруживает, что они все в крови, правда, при ближайшем рассмотрении это скорее похоже на какую-то ржаво-коричневую слизь. Хорошо еще, что она села, потому что ноги у нее тут же слабеют. Так, значит, вот это и есть менструация? Почему-то Доре казалось, что она сумеет избежать этой ежемесячной неприятности. Принадлежи она к другой культуре, ей теперь пришлось бы сидеть в темной комнате и носить чадру — по крайней мере, так говорила учительница, под присмотром которой они играли на школьном дворе. В один дождливый день, года два назад, она собрала всех в гимнастическом зале и под общее хихиканье и испуганное замешательство стала показывать, как пользоваться гигиеническим поясом, как прикалывать к нему безопасными булавками хлопковую салфетку. Она рассказала, что под одежду можно надевать для защиты резиновый фартук. Что в это время лучше не купаться, не путешествовать и не вести слишком активный образ жизни. Объяснила, как ночью уберечь постельное белье от пятен и как сделать так, чтобы муж ничего не заметил. Большинство девочек, в том числе и Дора, до этой беседы даже не подозревали, какой удел им уготован. Как же так вышло, что она ничего об этом не знала? После Дора еще долго смотрела на любую взрослую женщину другими глазами, гадая, не течет ли из нее кровь прямо сейчас.
Дора промакивает кровь жесткой лощеной бумагой и засовывает листок между ног. Уже через несколько секунд края начинают царапать нежную кожу. На ней белое платье — значит, нужно переодеться, прежде чем идти кататься на лодке. В ужасе Дора понимает, что придется рассказать обо всем матери.
— На лодку тебе сейчас никак нельзя. Придется сегодня в номере посидеть. Отведем тебя в отель по дороге. Я пошлю горничную купить все что нужно. Ох, Дора! Надо же так. До чего невовремя.
Они возвращаются в «Рэндольф», где лицом к лицу сталкиваются с отцом. Дора видит, как мать шепчет ему что-то, и на лице у него отражается ужас. Ее провожают в номер и велят лечь, если она почувствует недомогание. В окно она видит, как родители и Джордж забираются в конный экипаж. Они над чем-то смеются, и Дора замечает, что Джордж уже стал выше отца ростом. Интересно, что может случиться, если она выйдет из холла отеля, перейдет через дорогу и купит билет в музей? Остановит ее кто-нибудь или нет?
В дверь стучат. Горничная со скучающим выражением на лице протягивает Доре пакет из аптеки, завернутый в коричневую бумагу. Внутри — коробка с шестью многоразовыми льняными салфетками, баночка с булавками, гигиенический пояс самого маленького размера, гигиенический фартук «Юная мисс» и пара гигиенических ночных панталон. Как только горничная уходит, Дора вскрывает упаковки, высыпает их содержимое на кровать и морщит нос от горького запаха, напоминающего марципан. Она не сразу соображает, что делать с поясом, немного похожим на мужские подтяжки. Надевает его, снимает, чтобы отрегулировать лямки спереди, снова надевает, а затем прикалывает булавками салфетку. Затем повязывает под темно-синюю юбку фартук и прохаживается по комнате, чувствуя, что не в состоянии ни на секунду забыть об инородном теле между ног. Что же теперь делать? Так и сидеть в этом душном номере и ждать, пока не вернется мать, — а это может занять несколько часов? Вот это и есть ее удел?
Торчать дома по неделе каждый месяц в этом поясе, будто лошадь в путах? Глаза у Доры вспыхивают от негодования, и она скидывает туфли так, что они летят через всю комнату. Затем сгребает в кучу коробки вместе с аптечными инструкциями и рвет на тысячу мелких кусочков, которые рассыпаются по полу, словно пепел.