ВНИМАНИЕ

Звонки в течение осеннего триместра будут подаваться по следующему расписанию:

ЗАВТРАК: 7:00–7:30 (воскресенье — 8:00–8:30)

УТРЕННЯЯ МОЛИТВА: 7:55 (воскресенье — 8:55)

ОБЕД: 13:15

ЧАЙ: 15:45

ПЕРЕОДЕВАНИЕ К УЖИНУ: 19:15

УЖИН: 19:25

ВЕЧЕРНЯЯ МОЛИТВА: 20:15

ПРЕДУПРЕДИТЕЛЬНЫЙ ЗВОНОК: 22:00 (посетители должны покинуть здание до последнего звонка)

ПОСЛЕДНИЙ ЗВОНОК: 22:10 (к 22:15 студентки должны находиться в своих комнатах, за исключением тех дней, когда отбой переносится на 23:00)

Присутствие на утренней молитве и на ужине обязательно.

Пятая неделя посвящена памятным датам, связанным с Днем прекращения огня. В кинотеатре «Скала» на Уолтон-стрит каждые полчаса показывают хронику от кинокомпании «Пате» об открытии мемориала Неизвестному Солдату.

После шести-семи сеансов Беатрис уже может пересматривать эти кадры с закрытыми глазами: гроб, накрытый британским флагом; венки — такие огромные, что каждый несут два солдата; женщины, пробирающиеся по грудам цветов к памятнику; тысячи мужчин у Вестминстерского аббатства, разом, в едином жесте, надевающие снятые шляпы.

Мать Беатрис писала, что памятные церемонии — не более чем дымовая завеса, призванная пригасить недовольство общественности. Беатрис в целом разделяет мнение Эдит Спаркс: торжественные похороны и возведенный мемориал едва ли могут искупить гибель семисот пятидесяти тысяч человек, притом что каждый десятый до сих пор не найден, — и в то же время она неожиданно для себя понимает, что не вполне согласна с матерью. Просматривая эту кинохронику в первый раз, Беатрис плакала: она вспоминала, как шла вместе с матерью за гробом Эмили Дэвисон, как у нее комок стоял в горле, люди бросали цветы на дорогу под глухой цокот лошадиных копыт. Во второй раз она плакала по своему первому преподавателю античной литературы, мистеру Ллойд-Брауну, тихому и мягкому, любившему сливовый пирог и шахматы, — он погиб на фронте, где был санитаром. Очевидно, многим это зрелище приносит утешение, да и саму Беатрис оно невольно трогает.

В субботу «восьмерки» в дружеском молчании выходят из кинотеатра и идут по Уолтон-стрит в направлении Вустер-колледжа. В воздухе ощущается холодная свежесть, к ботинкам безбилетными пассажирами цепляются бурые листья. По просьбе Беатрис компания сворачивает на Литтл-Кларендон-стрит: ей нужно забрать в Сомервиле несколько брошюр для клуба «Война и мир». Эта узкая, оживленная улица с обеих сторон утыкана всевозможными магазинами, так что тут есть на что отвлечься от кинохроники. Возле паба «Герцог Кембриджский» им встречаются приятели Отто из Ориел-колледжа. Беатрис никогда не видела их раньше, но они, как и многие оксфордцы, ведут себя так, будто вся улица должна прыгать от восторга при каждом их слове.

Однако сегодня тон задает Отто. На ней — обновка из магазина «Веббер» с Хай-стрит: синее бархатное пальто с блестящим собольим воротником.

Отто представляет их друг другу, и взгляды молодых людей скользят по девушкам, пока, как обычно, не останавливаются на Доре. Та вежливо улыбается. Один из студентов в ответ даже прикладывает пальцы к полям шляпы. По мнению Беатрис, он выглядит полным болваном, но Дора, как она успела заметить, всегда радуется мужскому вниманию, как бы по-дурацки оно ни проявлялось. Второй студент — с густыми черными бровями и подбородком как у мистера Панча[33] — подмигивает своему приятелю и с преувеличенным интересом оглядывает Беатрис с головы до ног. Приятель ухмыляется. Она не намерена обращать на это внимание.

На другой стороне улицы одноногий чистильщик обуви поставил свою будку возле продуктового магазина. Ветхое сооружение перегораживает тротуар, и продавец — толстяк в сером комбинезоне — переругивается с чистильщиком, стоя в дверях. В магазине молодая женщина, ждущая в очереди, чтобы расплатиться, перебирает монеты в кошельке. У нее вид человека, уставшего бороться. Беатрис наблюдает, как женщина озирается по сторонам, берет из штабеля уложенных на прилавке товаров какую-то жестянку и засовывает ее в карман. Затем, уже не так торопливо, берет вторую, рассматривает этикетку и возвращает обратно. За руку ее тянет ребенок — девочка со спутанными на затылке волосами, в мужской куртке с закатанными рукавами. И дочь, и мать ужасно худые. Беатрис делается неловко от увиденного, и она быстро оглядывается — не заметил ли кто-то еще? Но нет: Отто как раз рассказывает какую-то смешную историю о своей сестре Вите, и все смеются. Чистильщик наводит глянец на сапоги одного из студентов, склонившись так низко, что, кажется, вот-вот лизнет их. Женщина расплачивается за свой товар и уходит прочь по улице, дочь за ней.

Отто ворчит, что Беатрис слишком много разглагольствует о политике, но ведь и правда — ничего удивительного, что в таких городках, как Лутон, то и дело вспыхивают беспорядки и недовольство. Люди голодают. По словам ее матери, на открытии монумента Неизвестному Солдату тоже возникали возмущения, которые в кинохронике никак не отражены: протестующие заявляли, что правительство должно тратить время и деньги на живых, а не на мертвых. Если бы только Беатрис могла заставить своих сверстников понять, что для вдов, безработных и калек война до сих пор не закончилась! Ее огорчает, что многие студенты больше озабочены развлечениями, чем социальными проблемами. Но, как говорит Отто, это объяснимо: после стольких лет в роли пушечного мяса молодые люди хотят наслаждаться жизнью здесь и сейчас.

Тягостное чувство неправильности не оставляет Беатрис и тогда, когда девушки, забрав брошюры в Сомервиле, медленным шагом возвращаются в колледж. Пока они бредут по Вудсток-роуд, Беатрис отстает от остальных, а Отто тем временем рассуждает о молодых людях, которых только что встретила.

— Вита наверняка переспала с ними со всеми, она не очень-то разборчива, — говорит она. — Мой друг Тедди должен был вернуться в Ориел в этом триместре, но у него не хватило духу. Тяжелое увечье… — она показывает куда-то ниже пояса, — там.

— А мой брат должен был вернуться в Джезус, — будничным тоном произносит Дора.

— Старший брат? — уточняет Отто.

— Да. Джордж. Он вступил в Оксфордширский полк в тысяча девятьсот пятнадцатом году, в конце первого года обучения. Умер от ран в Камбре, через две недели после смерти моего жениха.

Наступает ошеломленное молчание. Дора и раньше упоминала о своих утратах, но никогда не говорила о них так прямо. Через две недели! Беатрис вытягивает шею, чтобы взглянуть на Дору, однако лицо подруги непроницаемо. Беатрис хочет что-то сказать, но подходящие слова не идут на ум.

— Мне очень жаль, — говорит Марианна, беря Дору за руку. — Какой он был, ваш брат?

— Джордж был очень веселый, очень шумный, иногда немножко озорной. Мы часто играли вместе в теннис. Казалось, ему все на свете нипочем. — Она умолкает, когда они переходят дорогу. — Мои родители никогда не оправятся после этого.

— Прямо сразу за женихом? — переспрашивает Отто. — Какой кошмар.

— Да, Чарльз тоже мог бы быть сейчас здесь, изучать право в Куинз. Он служил в Дьявольском полку. И тоже погиб при Камбре. Я познакомилась с ним, когда он был курсантом. Его собака загрызла нашего кролика. — Дора улыбается, видя испуганные лица подруг. — Он всегда был щеголем, с прекрасным голосом. Все были от него без ума.

— Удивительный человек, — отзывается Марианна.

— О да, — соглашается Беатрис.

Они молча идут дальше и сворачивают на Сент-Маргарет-роуд.

— Чарльз выступал за то, чтобы женщин принимали в университет, — говорит Дора, когда они подходят к воротам. — Он был очень современным во всех отношениях. Вам бы нашлось о чем с ним поговорить, Беатрис.

— Не сомневаюсь, — отвечает Беатрис, приятно удивленная тем, что Дора ее упомянула.

— Он нравился моему отцу, а ему мало кто нравится, — прибавляет Дора и вдруг останавливается. — О черт, я совсем забыла! — Она замирает, побледнев. — Хоккейная тренировка перед ужином! Мне надо бежать.

— Ну что ж, — говорит Отто, когда Дора торопливо исчезает. — Как раз вовремя.

* * *

Дора любит воображать, что это Чарльз лежит в могиле Неизвестного Солдата, в дубовом гробу, который сколочен из деревьев, срубленных в Хэмптон-Корте. Она вырезала из обложки «Таймс» фотографию, сделанную Горацием Николлсом[34]. На ней изображен одинокий гроб, установленный на пустом каменном полу Вестминстерского аббатства. Стулья сдвинуты в одну сторону, сквозь высокие окна льется утренний свет. Кругом царят тишина и благоговение. Там, в гробу, лежит Чарльз (Джордж — нет, Джордж похоронен на кладбище Флескьер-Хилл, у него есть надгробие) — розовощекий, аккуратно причесанный, в чистых отутюженных брюках и начищенных ботинках. Его тело принесли с развороченных минами полей Бурлонского хребта — в целости и сохранности, словно вытянутый из земли призовой корнеплод, слегка запачканный, но сохранивший безупречную форму. На крышке гроба — меч, который король Георг выбрал из королевской коллекции. Дора утешается мыслью, что удел Чарльза — лежать не с ней, а с королями. Однако другим она никогда такого не скажет. Отто фыркнула бы в ответ и привела статистические данные, Беатрис завела бы речь о возвращении солдат на родину, а Марианна корчилась бы от сострадания. Дора читала в газете, что некоторые скорбящие у мемориала прикололи к груди маки, вдохновившись стихотворением Джона Маккрея[35]. Она переписала эти стихи — «На полях Фландрии» — и спрятала вместе с вырезкой в томик «Лирических баллад». Да, она, Дора, будет хранить веру и высоко держать факел, полученный из ослабевших рук.

* * *

Марианна просыпается посреди ночи, ничего не понимая. Не сразу до нее доходит, что кто-то стучит в окно. Она с трудом зажигает свечку онемевшими, непослушными пальцами.

— Милая, я влипла. — Отто вытирает рот тыльной стороной ладони. — Забыла оставить окно открытым.

Сердце у Марианны так колотится, что она дышит с каким-то странным присвистом. Кажется, это ей, а не Отто неплохо бы присесть. Она не без труда сдвигает окно вверх и затаскивает подругу в комнату, подхватив за подмышки.

— Отто, вы могли бы поднять свое окно. Вы же его никогда не запираете. Вы очень пьяны? — спрашивает Марианна.

— Кажется, да. — Отто плюхается в кресло. — Как по-вашему, я буду гореть в аду?

Одна из ее подрисованных карандашом бровей размазалась по переносице. За воротник пальто зацепилась сережка.

— Вряд ли вас туда пустят. Снимайте ботинки, они грязные.

Отто нагибается и теребит шнурки, пока Марианна, устав на это смотреть, не опускается перед подругой на колени и не стаскивает с нее ботинки на высоких каблуках. Кожа у них невероятно мягкая — ни дать ни взять младенческие пяточки.

— Вы что, через забор лезли? — спрашивает она.

— Вероятно, — отвечает Отто.

— Вам надо прекращать это. Иначе вас выгонят.

Марианна поднимается, выставляет за дверь заляпанные грязью ботинки и вздыхает.

— Эти люди хотя бы знают, чем вы рискуете? И стоят ли они того?

Ноги Отто в одних чулках свисают с подлокотника кресла, каждый палец очерчен грязным контуром. Марианна садится напротив и прислушивается к дыханию Отто. За окном такая мертвая тишина, что кажется, будто кроме них в округе нет ни одной живой души. Вскоре Марианна начинает клевать носом, и ее неудержимо тянет обратно в теплую постель.

— Вы скучаете по маме? — вдруг спрашивает Отто.

Марианна поднимает на нее взгляд.

— Нельзя скучать по тому, кого никогда не видел.

— Если ногу отрезать, она все равно болит. Я видела, как это бывает.

Марианна устало поднимается, идет к столу, возвращается с запотевшим стаканом воды и протягивает его Отто.

Отто делает глоток.

— У меня есть мать. В Америке. Она не хочет со мной разговаривать, пока я не уеду отсюда и не выйду замуж за Тедди. Как вам такое?

Отто смеется и плачет одновременно, утирая нос рукавом дорогого пальто.

Марианна склоняется над ней:

— Выпейте воду. До дна.

— У нее привкус водопровода, — кривится Отто, однако подчиняется, а потом показывает большим пальцем на серебряный медальон, выбившийся из-под Марианниной ночной рубашки. — Мамин, да?

Марианна засовывает медальон обратно под рубашку.

— Можете спать в кресле, если хотите, но у вас есть своя превосходная кровать.

— Здесь так холодно…

— Я не покупаю уголь сверх положенного. Вы же знаете.

Марианна накидывает на ноги Отто одеяло, стараясь укутать их как можно плотнее.

— Знаете, вы очень хороший человек, — говорит Отто. — А я вот не такая хорошая.

— Отдайте-ка мне стакан и спите.

Марианна подкладывает Отто под голову подушку и со свечой в руке поворачивается к кровати. По деревянным панелям разливается янтарный свет от свечи.

— По-моему…

— Отто, я устала. У меня занятие утром.

— По-моему, да. Вы скучаете по ней.

Где-то звонит колокол, отбивая половину первого ночи. Марианне хочется шагнуть к Отто и крикнуть ей в лицо: «Мне плохо до тошноты каждый день! Я с завистью смотрю на матерей с дочерьми. Я чувствую себя полумертвой, я только и жду, когда хоть что-нибудь произойдет, я одна на всем белом свете. Так что да — можно сказать, что я скучаю по ней».

Но Марианна не собирается показывать грязную изнанку своей жизни никому за пределами Калхэма.

— Спокойной ночи, Отто, — говорит она и забирается обратно в постель.

* * *

Нет ничего веселее, чем искать решение задачки — как выйти из Сент-Хью и войти в него незамеченной. Вопреки всем своим неопределенным планам — начать в Оксфорде новую, «более осмысленную» жизнь, — Отто завела привычку тайком ускользать в город после ужина (перелезая через забор), чтобы встретиться с приятелями Виты, а рано утром забираться в окно. Вита, эта взрывоопасная смесь энергии и капризов, только что расторгла свою третью помолвку. Если верить «Дэйли мэйл», Вита — «молодая интересная штучка», разъезжающая по Лондону в поисках своего сокровища и посещающая скандальные вечеринки в тайных местах. Кое-кто из ее компании поступил в Магдален и Ориел — те самые колледжи, где популярны дешевые вечеринки под лозунгом «Приноси бутылку». Пусть спиртное дает облегчение лишь на короткое время, но все же для Отто напиться вдрызг — действенное лекарство от тех картин, что постоянно крутятся и мелькают в темных закоулках снов. Учебу она при этом не запускает, находя ее, к своему удовольствию, достаточно трудным делом, однако ее тьютор при очередной встрече передает предупреждение от мисс Журден.

— Директор беспокоится, не слишком ли вы отвлекаетесь от учебы, — говорит мисс Брокетт, держа бумагу на расстоянии вытянутой руки и щуря глаза.

Ей лет сорок, у нее густые русые волосы и нос, напоминающий лезвие ножа. Кожа на костяшках пальцев покрыта шрамами; блузка, когда-то, вероятно, белая, теперь имеет неровный серый оттенок.

— Я сказала ей, что вы одаренный математик, в чем-то даже гениальный. Но вас как будто что-то беспокоит. Вы не думали о том, чтобы заняться каким-нибудь видом спорта? В колледже сильные хоккейные и теннисные традиции.

На долю секунды Отто представляет себя на фото хоккейной команды рядом с Патрицией Клаф, с сигаретой во рту. Однако сдерживается и кивает.

— Меня просили обратить ваше внимание на то, что алкоголь в Сент-Хью запрещен. А также запрещено выходить в город без разрешения и перелезать через садовую ограду. — Мисс Брокетт прерывается, чтобы убрать на полку стопку книг о логарифмах. Затем глубоко вздыхает. — Не рассчитывайте, что мисс Журден не отчислит вас, потому что колледжу нужны ваши деньги. Она настоятельно рекомендовала мне разъяснить вам, что Сент-Хью — это не школа-пансион. Правила необходимо соблюдать.

«Бедная Брокетт, вынудили ее читать мне нотацию», — думает Отто. Она знает, что никаких серьезных доказательств ее ночных похождений нет, а на основании одних догадок Журден ничего сделать не сможет. Она оглядывает комнату, напоминающую только что свитое гнездо. Ей нравится, как небрежно откинута доска, нравится, что все вокруг покрыто тонким слоем меловой пыли. Дома у них такие комнаты в мансарде отведены для слуг.

Мисс Брокетт продолжает:

— Сюда приходят женщины, которые хотят учиться, преподавать, осваивать профессии. Они серьезно настроены и имеют в жизни цели, помимо замужества и детей. Посмотрите, чего сумела добиться мисс Нётер из Германии: она доказала, что женщины могут преуспеть в математике. Продемонстрировала, что язык цифр равно доступен для понимания как мужчин, так и женщин. — Мисс Брокетт опускает взгляд на свои руки и потирает покрытые шрамами костяшки с таким видом, будто видит их впервые. — Я пытаюсь объяснить вот что: адаптация к Оксфорду иногда проходит нелегко, но это того стоит. Насколько я понимаю, сейчас у вас стало меньше свободы. Это наверняка кажется нелепостью после того, как мир перевернулся вверх дном в погоне за этой самой свободой. — Она замечает листок бумаги на столе и бросает его в переполненное мусорное ведро. — Мы, математики, решая задачу, способны мыслить нестандартно. Мы умеем работать с неизвестными. В эпоху перемен важно иметь перед собой цель. Не позволяйте неизвестным одолеть вас. Не отступайтесь от своей цели.

Горло у Отто невольно сжимается, слезы щиплют глаза. Она мысленно подсчитывает шаги до двери — четыре.

— Если бы я могла думать только об алгебре, я бы только о ней и думала, — говорит она. — Но я никак не могу перестать…

— Что перестать, дружочек? — спрашивает мисс Брокетт.

Отто не может ответить. Она смотрит в окно, на оловянную черепицу крыши, заляпанную перламутровыми разводами птичьих экскрементов. Ее смущает такой интерес мисс Брокетт к ней. Она никогда не слышала подобных речей — ни от собственной матери, ни от учителей. Разговоры о цели, о стремлении к чему-то большему ее родители сочли бы смехотворными. В их глазах подходящая цель для Отто, раз уж она не сумела родиться мальчиком, — порхать, развлекаться, а потом выйти замуж с выгодой для семьи. Неужели это все, на что она способна? Или у нее все же есть потенциал для «чего-то большего»?

Мисс Брокетт вздыхает:

— Вы знаете, что я в дружбе с мисс Роджерс. Она до сих пор работает в совете и готовит здесь к экзаменам на степень бакалавра. Она рассказывала мне, как вы познакомились. Я ведь тоже была волонтеркой.

Отто резко вскидывает голову.

— О да, я тоже была волонтеркой, работала медсестрой в госпитале Гая. Последние два года войны.

Мисс Брокетт вытягивает руки, показывая свои шрамы. Ожоги от горячей воды. Ну конечно. У Отто у самой таких несколько.

— О! М-м-м… браво. Я не знала.

— Не скажу, что это было легко. Это было… ну, вы знаете, что это было. Я считаю, что зацикливаться на подобном вредно для здоровья, но если вы захотите поговорить об этом, мисс Уоллес-Керр, то я с удовольствием выпью с вами чаю в любое время. А если чай вас не прельщает, попробуйте хоккей. — Она смеется, видя выражение лица Отто. — Не ужасайтесь так, я же не настаиваю. Я сказала свое слово, а теперь давайте выкурим по сигарете и примемся за эту довольно каверзную задачу на доске.

* * *

После занятия Отто заглядывает в комнату отдыха, где несколько третьекурсниц коротают время до чая, читая друг другу вслух статьи из «Фритиллярии» и «Оксфорд ревью». Отто подходит к доске объявлений и приписывает свое имя на мятом листке бумаги к списку студенток, которые хотят заниматься хоккеем.

По совести говоря, ей кажется, что хуже ничего и придумать нельзя, но если мисс Брокетт хочет доказательства от противного, то она его получит.

Прямо под списком — только что прикрепленный квадратик белой карточки с неровно оторванным краем.

ВНИМАНИЕ

Просим студенток придерживаться правил колледжа, а в особенности запрета на вход в мужские комнаты (будь то в колледже или где-либо еще) без сопровождения и разрешения. Любую студентку, нарушившую его, я буду вынуждена немедленно отчислить.