ДЕНЬ ГАЯ ФОКСА

СЦЕНЫ ИЗ ЖИЗНИ ОКСФОРДА

Впервые с 1914 года 5 ноября была предпринята попытка возродить традиционные оксфордские встречи студентов с горожанами. С семи утра толпы людей начали собираться у Карфакса, на Корнмаркет-стрит и в Сент-Джайлс. Весьма шумные сцены можно было наблюдать на Хай-стрит, где развели костер и сожгли «Гая».

Из окон домов по обеим сторонам Хай-стрит запускали фейерверки, и движение на какое-то время почти остановилось. Из колледжа вынесли кресло, которое затем сожгли в присутствии огромной толпы. Студенты заполонили рестораны. Девушка в розовом шарфе на балконе отеля «Корнмаркет» привлекла к себе всеобщее внимание, и ей предложили произнести речь о дипломах для женщин.

Немецкую пушку, подаренную городу и установленную в Ботаническом саду, сняли с постамента и триумфально покатили по Хай-стрит. Тогда полиция обратилась к студентам с призывом «вести себя пристойно» и вернуть пушку. Они подчинились и помогли полицейским протащить ее по Хай-стрит, а потом вкатить во двор колледжа Магдалины. Там она и осталась.

В пятницу четвертой недели Отто просыпается от стрельбы в ухе. Вскоре приходит и боль, отдающая от коренного зуба в десну, в челюсть и в шею. Она вспоминает, что накануне почувствовала, как во рту что-то треснуло, когда она жевала кусочек нуги, которым Беатрис угостила ее в кинотеатре. Спазмы во время месячных — ничто по сравнению с этой мукой. Больше никогда в жизни она не будет жаловаться на менструации! Отто подбирает с пола вчерашнюю одежду и влезает в нее. На столе лежит незапечатанный конверт, адресованный ей. Она вытряхивает из него содержимое. Это записка от мисс Журден — она просит Отто передать друзьям и родственникам, чтобы они пореже звонили в колледж. Даже смять ее нет сил.

Остается одно — обратиться к местному дантисту, но эта мысль приводит Отто в ужас: этак она станет похожа на их коридорную, мисс Дженкинс, у которой во рту таинственных прорех больше, чем в Стоунхендже. Вот если бы какая-нибудь из сестер — лучше всего Герти — взяла это на себя и отволокла ее к дорогому врачу на Харли-стрит… Даже маму Отто сейчас вспоминает с тоской, хотя прошло уже больше года с тех пор, как она видела ее в последний раз — на свадьбе старшей сестры. Теперь мама в Нью-Йорке, помогает Каро обустраивать дом на Пятой авеню. По словам Герти, это значит, что они тратят дикое количество долларов Уоррена в R. H. Macy и позируют для фото на благотворительных обедах. Очевидно, Каро, с ее песочного цвета кудрями и цветистыми туалетами, — звезда Манхэттена. Та самая Каро, которая во время семейных обедов жеманничала и улыбалась, а под столом пинала Отто по ногам до синяков. Та самая Каро, которая держала кукол Отто над огнем, пока их лица не начинали стекать на каминную решетку. Та самая Каро, которая почти не замечает Отто, а если замечает, то обзывает «крыской». Для нее Америка — дом родной.

Марианне хватает одного взгляда на Отто, чтобы послать Мод за аспирином и грелкой.

— Мне просто нужно отдохнуть, — говорит Отто, но это не убеждает ни Марианну, ни ее саму.

— Дантист вам нужен, — отвечает Марианна.

Она обнимает Отто за плечи и ведет обратно в спальню, а Отто боится, как бы не заплакать. Она ни слезинки не проронила с тех пор, как ушла из волонтеров, и довести ее до слез, казалось бы, не так-то легко, но в заботе Марианны чувствуется такая нежность, что она ничего не может с собой поделать.

Мод приносит новость: к дантисту их должна сопровождать мисс Страуд. Отто не видела ее со дня происшествия в парке и все еще не простила ей сорванного пикника, хотя, если быть честной, тот гнев, который она тогда испытала, был, скорее всего, проявлением чего-то другого. С тех пор как она сняла форму Добровольческого медицинского отряда[29], все, что связано с медициной, действует на нее не так, как раньше. Это трудно объяснить даже самой себе.

Мисс Страуд в нелепой коричневой шляпке, похожей на мертвого фазана, плетется вперевалку по Бэнбери-роуд — так медленно, что Марианна предлагает сесть в омнибус. Омнибус подходит, и кондуктор приглашает их подняться по лестнице. Это оказывается нелегким испытанием для мисс Страуд, потому что омнибус тут же трогается, дергаясь при переключении передач. Понятно, почему нижний этаж переполнен: на верхнем капли с нависающих над улицей деревьев летят прямо на головы, и Марианне приходится смахивать со скамейки мокрые листья. Кондуктор пожимает плечами, бросает их монеты в поясную сумку и пробивает билеты. Отто терпеть не может омнибусы. Все, которые были на что-то годны, отправились во Францию, а оттуда вернулись уже развалинами — та же история, что с мужчинами. И кому теперь охота ездить по Бэнбери-роуд в старой машине скорой помощи или в бывшей голубятне, битком набитой незнакомыми людьми, между которыми, будто вирус гриппа, витает эхо войны? Жестокая зубная боль в сочетании с выхлопными газами вызывает тошноту, и Отто, пытаясь отвлечься, сильно щиплет себя за бедро.

До Саммертауна ехать меньше мили, но Отто чувствует, как у нее дрожат ноги, когда она спускается по лестнице и, пошатываясь, выходит на тротуар. Марианна берет ее под руку. Мисс Страуд, пыхтя и охая, невыносимо медленно выбирается следом. Отто с трудом сдерживается, чтобы не ткнуть пальцем в тестообразную мякоть старушечьей щеки.

Вот наконец и кабинет дантиста. Марианна стучит в дверь узкого трехэтажного дома, и их впускает медсестра в вызывающе белом переднике. Одного ее вида и запаха лизола достаточно, чтобы Отто захотелось развернуться и начать царапать ногтями дверь, но не успевает она опомниться, как оказывается в темной приемной с зеленым линолеумом на полу. Медсестра снимает с нее пальто. Отто с трудом осознает, где находится: все кажется каким-то ненастоящим, бумажные обои словно отделяются от стен и вращаются вокруг нее. Марианна что-то негромко говорит ей, но она не может разобрать слов. Потом она ложится в кресло и вцепляется в ручки, нащупывая в коже вмятины — будто специально для ее пальцев. В голову лезут дурные мысли — те, что приходят иногда по ночам. Перед глазами мелькают синие мундиры, ржавые бинты в лотках, формой напоминающих человеческую почку, теплые судна. Вода, пролитая на подушку. Губы на ободке жестяной кружки…

— Нет, нет! — Она пытается встать с кресла.

— Не глупите, — говорит медсестра, усаживая ее снова.

— Откройте рот, — велит дантист.

Он просовывает пальцы между ее зубов и разжимает челюсти. Отто ошарашена такой вольностью. Он роется у нее во рту так, словно ищет вилку в ящике буфета. Когда волоски на его руках касаются ее губ, Отто улавливает запах карболового мыла.

— Хм, вот этот? Надвое раскололся. Придется удалять. Закись азота, пожалуйста.

За спиной у Отто слышится какая-то возня, а затем веселое насвистывание дантиста. В горле у нее пересохло, кожа на голове словно натянулась и покалывает. Хочется вскочить, убежать, но она не в силах пошевелиться.

— Держитесь за меня, — предлагает Марианна, вкладывая теплую ладонь в сжимающийся кулак Отто.

На лицо опускается резиновая маска, и Отто этому рада. Она глубоко вдыхает. Во рту появляются металлический привкус и сухость, кончики пальцев покалывает так, будто они распухли. Когда маску снимают, она чувствует, как кто-то копошится у нее во рту, как костяшки пальцев проводят по зубам. Потом ее голову и плечи отрывают от спинки кресла, чьи-то руки укладывают ее ниже. Кажется, она задыхается, но, как ни странно, ее это не особенно волнует. Треск волокон, щелчок… А потом — горячая волна боли. В углу комнаты хлопает крыльями фазан мисс Страуд. А Марианна — лебедь с длинной белой шеей.

* * *

Вечером в воскресенье, когда Марианна возвращается, уставшая, после своего второго уик-энда дома, она обнаруживает у себя на столе записку от Беатрис. К ней прилагаются смородиновая булочка в бумажном пакете и банка сгущенного молока.

Мы по Вас скучали! Оставили еды на случай, если Вы проголодаетесь. Если вернетесь до девяти, приходите в комнату Отто играть в вист. Ей уже гораздо лучше, и она просит передать, что у нее есть несколько новых журналов, в том числе «Пикчер-шоу» и «Панч». Если они не в Вашем вкусе или Вы не сможете отобрать их у Доры, то знайте: я уже дочитала «Эпоху невинности»[30] (прелесть что такое), и теперь она в Вашем распоряжении.

Марианна тронута заботой Беатрис. Разговоры и смех подруг разносятся по всему коридору, однако она не присоединяется к ним. Ей необходимо наверстать упущенное в плане учебы и сна и к тому же провести часок-другой в спокойных раздумьях, чтобы свыкнуться с переходом из одной жизни в совсем другую.

Наутро она встречает подруг за завтраком, ожидая, что сейчас придется отбиваться от вопросов — почему у нее такой усталый вид и почему она за все выходные не прочитала ни одной страницы? Однако девушки сегодня в благодушном настроении — даже Отто, которая обычно раздражается от любой мелочи, — и делятся новостями. Мисс Бейзли перебралась в более удобный кабинет, поближе к столовой, так что ее комната теперь пустует. А еще подругам не терпится рассказать Марианне о том, как в субботу засорился туалет.

— Я грешу на Спаркс, — говорит Отто. — Система не выдержала такой нагрузки.

Беатрис фыркает от смеха.

— Я же вам объясняла — я готовилась к дебатам с Норой в комнате отдыха.

— Нам пришлось идти в седьмой коридор, — шепчет Дора. — Ужас.

— Айви Найтингейл у себя в комнате целый день ходит в красном клетчатом переднике, — говорит Отто.

Дора наклоняется ближе:

— Оказывается, она устраивает ежедневные чаепития и на студенческой кухне готовит для своих гостей тосты с анчоусами. С виду и не подумаешь, что она изучает гуманитарные науки — самую трудную специальность.

— А комната Джозефины Боствик — это что-то убийственное, — говорит Отто. — Хуже, чем у Спаркс. Дверь нараспашку, всюду раскиданы спортивные принадлежности, и запах оттуда доносится очень специфический.

— Определенно плесень, — добавляет Дора, прихлебывая чай.

Беатрис морщится:

— Я бы сказала, это ваше счастье, что вы уехали, Марианна. Как прошли ваши выходные?

— Да, мы хотим услышать все подробности о проповеди вашего отца, — усмехается Отто.

— «Не могли бы вы помолчать, Уоллес-Керр!» — передразнивает кого-то Марианна, и остальные в восторге заливаются хохотом.

* * *

Камера Рэдклиффа с ее круглыми галереями и изящным гипсовым куполообразным потолком уже стала для Марианны самым любимым читальным залом в Бодлиане. Запас книг в библиотеке колледжа невелик, а спрос на них всегда большой, поэтому по понедельникам после обеда «восьмерки» занимаются в Рэддере[31]. Жизнь у Марианны теперь насыщенная, дни полны хлопот. Она записалась в хор Баха и еженедельно сидит на репетициях произведений Пэрри и Воана-Уильямса[32] среди молодых людей, чьи приподнятые подбородки и искренность исполнения трогают ее до слез. Вместе с Дорой она продает рекламные места в «Имп», журнале Сент-Хью, выходящем раз в триместр, а когда есть время, печатает листовки для Дискуссионного клуба — в качестве одолжения Беатрис. Однако в эти драгоценные часы в Бодлиане Марианна наслаждается царящей вокруг тишиной. Эта атмосфера напоминает ей о молитве. Некоторые мужчины бросают на нее любопытные взгляды, но большинство проскальзывают по лестнице мимо или опускаются на соседний стул с таким видом, будто девушки их нисколько не интересуют, и это само по себе безмерно радует.

В шесть вечера, чтобы успеть одеться к ужину, подруги выходят из библиотеки и направляются к своим велосипедам, стоящим у невысокой металлической ограды, окружающей здание. На площади перекликаются звонкие колокола, отзванивающие время.

— Боже правый, у меня ужасный вид, — говорит Отто, утыкаясь носом в пудреницу.

После пятничного похода к дантисту лицо у нее все еще опухшее. Операция была быстрой и кровавой, и Отто, обычно такая уверенная в себе, перепугалась до смерти. По возвращении Марианне пришлось уложить ее в постель, где она и пролежала до конца дня. Реакция Отто на удаление зуба оказалась такой острой, что Марианна невольно задумывается, не стоит ли за этим что-то еще, но решает не расспрашивать. Пока Марианна не готова раскрывать собственные секреты, она не имеет права и на чужие.

— Я считаю главными виновниками вас и вашу нугу, Спаркс, — бросает Отто через плечо.

— Кстати, о нуге — я умираю от голода, — отзывается Беатрис, застегивая пуговицы пальто.

Как раз в тот момент, когда Марианна втыкает в волосы шпильку, прикалывая шапочку, из дверей Брасеноуз-колледжа, расположенного в двадцати футах от них, выбегает молодой человек в мантии.

— Помогите! — кричит он. — Пожалуйста, помогите!

Он разворачивается и, толкнув дверь обеими руками, влетает обратно. Изнутри раздаются крики ужаса. Девушки во главе с Дорой бросают велосипеды, бегут вдоль ограды, роняя шапочки, и, распахнув старинную, украшенную гвоздями дверь, влетают в Брасеноуз. Запыхавшиеся и растрепанные, они оглядываются по сторонам. Перед ними — выход в пустой внутренний двор с аккуратно подстриженным газоном. Все тихо. Из лестничного колодца шаркающей походкой выходит преподаватель с чашкой чая в руке. Он приветливо улыбается и идет дальше.

— Чем могу быть полезен, леди? — спрашивает привратник в шляпе-котелке, опуская на пол ящик с вином.

Второй привратник выходит из арки возле почтовых ящиков. Его рот едва различим среди глубоких складок на лице. Он окидывает девушек усталым взглядом и, не произнося ни слова, скрывается в помещении.

— Кто-то звал на помощь, — говорит Беатрис, показывая рукой в сторону двора.

Остальные кивают и вновь оглядываются. По задней стене вьется виноградная лоза, ее темно-красные листья подрагивают, подобно маленькой овсянке, и опадают на землю. На стене слева — синие солнечные часы, такие несуразно огромные, что и окна, и даже двери рядом с ними кажутся крошечными. Из-за угла — или, может быть, из окна, Марианне не удается определить — доносится заливистый смех. Дора тоже слышит его и жестом предлагает остальным пройти туда.

— Простите, мисс, не могу впустить вас без приглашения. У нас правила: никаких женщин без сопровождающих.

Привратник надвигает котелок еще ниже и вытягивает руки, выпроваживая девушек обратно на улицу. За его спиной раздаются шевеление и шепот, но он этого упорно не замечает.

— Уходите, леди.

Четыре девушки выходят на улицу, в надвигающиеся сумерки.

— Опять над нами подшутили, — говорит Беатрис.

Пока Дора подбирает их шапочки с мощеной дорожки, Марианна вспоминает свое унижение в день матрикуляции, когда она лежала в сточной канаве, а Дора держала ее шапочку, — просто анекдот какой-то.

— Подумать только, Эдуард седьмой тоже учился в Брасеноуз, — замечает Отто, потирая челюсть.

Дора рассказывала им разные истории о том, какие шутки шутили над ее братом в Джезусе. Наверное, размышляет Марианна, студенты всегда так себя ведут. Молодым людям нужно как-то выпускать пар. Но, вернувшись к велосипеду и заглянув в корзину, она обнаруживает, что ее сумочка исчезла. А там кошелек, расческа, авторучка и заметки для эссе, сделанные днем! Ужас, который она подавляла все последние недели, выходит из берегов и накрывает ее с головой.

— Вот прохвосты! — восклицает Отто. — Мой лучший портсигар! Тот, с собачкой.

— Они не могли далеко уйти, — говорит Дора, осматриваясь по сторонам.

На вымощенной булыжником площади царит полумрак, лишь уголок еще освещен последним лучом солнечного света.

— Они могут быть где угодно, — замечает Беатрис.

— Наверняка в колледже. У здания есть еще один вход, с Хай-стрит, — говорит Отто.

Пока остальные спорят, Марианна стоит, вцепившись руками в ограду. Кошелек, ручка, да еще сама сумка… Для ее спутниц такая потеря — пустяк, у них вещей в избытке, а ей, чтобы купить новые, придется пожертвовать большей ценностью — билетом на ближайший поезд домой.

Когда они поворачиваются, чтобы выйти на Хай-стрит, из-за угла им навстречу выбегает студент во фланелевом костюме клуба гребли. Как раз из тех, кто внушает Марианне панический страх: свежая стрижка, искусно повязанный шарф, навощенные усики. С улыбкой он останавливается в нескольких шагах от них. Беатрис шумно вздыхает, мягкие губы Доры слегка приоткрываются, а у Отто делается какой-то голодный вид.

— Прошу прощения за беспокойство, леди, но вы, случайно, не потеряли ваши сумочки?

С первого взгляда мужчина кажется Марианне очень молодым, по крайней мере моложе ее. Он, бесспорно, красив и, как она рискнула бы предположить, весьма состоятелен. Он объясняет, что кража сумок в Брасеноуз — старый трюк. Злоумышленники пролезают через окно в то время, как их незадачливые жертвы бегут к дверям. Это традиция колледжа, испытание, позволяющее прошедшим его вступить в престижный обеденный клуб.

— Позвольте мне принести вам извинения от лица Брасеноуз, — произносит юноша с поклоном. — Артур Мотсон-Браун. К вашим услугам.

Девушки по очереди представляются, пожимая ему руку.

— Откуда нам знать, что это не часть розыгрыша, мистер Мотсон-Браун? — спрашивает Отто, к которой начало возвращаться ее обычное жизнелюбие.

Марианна невольно восхищается ею. В ней есть то, что отец Марианны назвал бы «куражом».

— Бог мой, это был бы тонкий ход, но, боюсь, я не настолько хитер, — смеется молодой человек. — Подождите здесь, я посмотрю, что удастся найти.

Он бежит к зданию, стуча начищенными ботинками по камням.

Девушки неловко переминаются у входа. Марианна гулко постукивает каблуками по булыжникам — она вспомнила, что после всего этого им еще придется добираться домой по темноте.

На тротуаре под газовыми фонарями расплываются желтые лужицы, и становятся заметны следы пятничной суматохи — ночи Гая Фокса. На лужайке перед входом в Рэддер виднеется выжженное пятно — там, где толпа студентов сожгла кресло.

— Так значит, это правда, — говорит Дора, указывая на пятно.

Утром в «Оксфорд кроникл» появилось сообщение, что в пятницу вечером группа праздношатающихся молодых людей, решивших восстановить довоенные традиции, устроила на Хай-стрит беспорядки, в которых принимали участие и студентки. За завтраком только об этом и было разговоров. Марианна наверняка заподозрила бы в причастности Отто, если бы сама не видела ее вечером в постели.

Спустя, кажется, целую вечность, Мотсон-Браун возвращается с сумками, сложенными друг на друга, словно рождественские подарки. Он отдает их девушкам и объясняет, что нашел виновников в комнате отдыха. Дурачки-первокурсники, решившие показать свою удаль. Марианна осматривает свою сумочку и едва сдерживает слезы: ничего не пропало!

— Обошлось. — Отто бросает сумку в корзину велосипеда.

— Большое спасибо, что выручили нас, — говорит Дора.

Беатрис с Марианной бормочут что-то в знак согласия.

Мотсон-Браун улыбается:

— Я пригласил бы вас на чай, но, увы, правила есть правила.

Площадь уже погрузилась в темноту, однако теперь ее заполняют люди в мантиях, возвращающиеся в колледжи: Олл-Соулз, Хертфорд, Эксетер, Линкольн, Вадхэм и другие.

— Нам пора, — говорит Беатрис, но Мотсон-Браун ее словно не слышит.

Вместо этого он обращается к Отто:

— Как вам Оксфорд? Надеюсь, вы чувствуете себя здесь как дома?

— Что ж, здесь есть чему поучиться, — отвечает Отто, поднимая на него глаза.

— Ваше лицо мне, кажется, знакомо, — говорит он. — Мы уже встречались раньше?

— Вы, наверное, встречались с какой-нибудь из моих сестер. Нас четыре. — Она вяло протягивает руку и представляется еще раз: — Я Отто Уоллес-Керр.

— Так вы сестра Виты! — восклицает молодой человек. — Ой, она такая веселая! — Он поворачивается к остальным: — Сестры Уоллес-Керр разбивают сердца по всему Лондону.

Они с Отто обсуждают лондонские клубы и общих знакомых, перебрасываясь именами и названиями, будто играют в какую-то сложную игру, где каждый старается превзойти другого.

— Нам действительно пора, — твердо повторяет Беатрис.

Вдруг навстречу им по булыжникам с грохотом вылетает велосипед. Звенит звонок, скрипят тормоза. Велосипедист спрыгивает на ходу и небрежно прислоняет велосипед к стене.

— Опять сумки возвращаем, а, Моттер? — спрашивает молодой человек. Повисает пауза. Девушки переглядываются. — Не слушайте, что он вам тут заливает, леди, он сам участвует в этом заговоре.

Незнакомец награждает Мотсона-Брауна крепким тычком в плечо и скрывается за дверями Брасеноуз.

Девушки смотрят на Мотсона-Брауна, а тот смущенно пожимает плечами, вскидывает руки и улыбается, как ему, вероятно, думается, самой очаровательной улыбкой. Марианна мысленно удивляется: как это она его сразу не разгадала?

— Что тут сказать? Некоторые из нас готовы на все, чтобы познакомиться с самыми красивыми девушками в университете, — невозмутимо говорит он.

— О боже, так я и знала! — восклицает Отто и хохочет, запрокинув голову.

Марианне кажется, что она видит кровавую дыру у нее во рту.

— А по-моему, нисколько не смешно, — заявляет Беатрис.

Она подходит к своему велосипеду, бросает сумку в корзину и молча уезжает. Корзина трясется, когда велосипед подпрыгивает на камнях.

— Ох. — Лицо Отто искажается в притворно-недовольной гримаске. — Беатрис терпеть не может пропускать ужин.

— Не сердитесь, — говорит Мотсон-Браун. — Приходите как-нибудь на чай. Нам ужасно не хватает женского общества.

— Вы плохой мальчик и плохая реклама для Брасеноуз. — Отто достает из портсигара сигарету, еще одну протягивает собеседнику.

— По крайней мере, признайте, что вас это немножко позабавило, — улыбается тот и зажигает обе сигареты. — Правда, приходите.

Мотсон-Браун протягивает Отто визитку и, когда та кладет ее в карман пальто, на мгновение встречается взглядом с глазами Марианны. Он вежливо кивает ей, а затем отдает вторую визитку Доре.