Осень пришла в Стоегост незаметно. Казалось, ещё недавно – лето летом, а теперь кроны деревьев тронуло позолотой. У терема, в котором обосновались чародеи Двора Лиц, росла высокая берёза, – она пожелтела почти полностью, и перед Уршулой, качаясь, мягко опустился осенний лист.

В тереме – шёпот, приглушённые шаги, лязг игл и колдовских инструментов. Уршула пересекла сени, остановилась у незапертых резных дверей. В проёме виднелась часть стола, на котором лежал Беривой. Голова и шея уже были человеческие: каштановые волосы падали на лоб, а один глаз был слегка приоткрыт, и в щели угадывалась пустая глазница.

Ниже начинала расти волчья шерсть. Вместо конечностей – всё ещё лапы, но по груди и животу тянулись восковые отметины: похоже, так чародеи Двора Лиц помечали, где сделать следующий надрез.

– Могу чем-то помочь, панна?

Уршула обернулась, и Мореника, выскользнув из-за её спины, подпёрла стену бедром. Она была одета в простую холщовую одежду, испачканную следами чар. На поясе – сумка с инструментами: палочки, ножички, кисточки…

– Пан Авро… – начала Уршула.

– Пан Авро, – отрезала Мореника, – никого не принимает. Его сил хватает только на то, чтобы хлопотать над Беривоем.

Она скрестила руки на груди.

– Ещё вопросы?

Уршула не надеялась, что на самом деле добьётся встречи с Авро: по слухам, он слёг сразу после событий в Тержвице и давно не покидал этот терем. Но принял записи брата Лазара, в котором тот описывал создание чудовища, – и вместе с учениками начал расколдовывать Беривоя.

Говорят, эти записи передала ему Ольжана, но подчеркнула, что остальные книги брата Лазара принадлежат ей, – госпожа Кажимера не стала с ней спорить. На взгляд Уршулы, это было слишком уж громкое заявление, но госпоже Кажимере было чем заняться и без жадных Йоваровых учениц.

Уршула глянула внутрь комнаты.

– Он выживет?

Мореника пожала плечами.

– Ты не первая, кто это спрашивает. Посыльные от господаря Нельги вообще зачастили… Слушай: этот человек был заколдован полгода, потом рухнул с высоченной колокольни и неизвестно сколько провёл под водой, пока его не вытащили утопленники. Мы не знаем, в каком состоянии его тело под звериной шкурой. Не знаем, цел ли его разум, – с этим уже разберётесь вы, – но мы делаем всё возможное и были бы крайне благодарны, если бы нам не мешали.

– Хорошо, – согласилась Уршула.

Но не удержалась и заглянула снова. Человек, фигуры которого она не видела, вытянул лапу Беривоя и провёл по ней заворожённым ножом. Мех разошёлся, и сквозь него показалась кожа плеча. Тут же к разрезу потянулись другие руки: с иглами, тонкими палочками, зажимами…

Мореника откашлялась.

– В таком случае, – сказала она, – я возвращаюсь к работе.

Прошла прямо перед Уршулой и красноречиво прикрыла за собой двери.

Делать было нечего. Уршула ушла.

Погода стояла чудесная – солнечная, сухая. Пахло тёплым деревом и цветами из господарских садов. Но на рабочем дворе, как всегда, царила суета: дым из поварен, лай от псарни, гвалт людских голосов. Мальчишка с тележкой едва не сбил Уршулу, и она, не желая больше это терпеть, завернула за угол ближайшей служилой избы. Проверила, не следят ли, – и оборотилась.

Так что к хоромам госпожи Кажимеры она прилетела уже орлицей.

Уршула давно не видела госпожу. Та вернулась в Стоегост ночью и пока к себе не звала, – только передала просьбу разузнать, как поживает пан Авро, – и Уршула воспользовалась первой же возможностью наведаться к ней.

Эти две суматошные недели, которые прошли с убийства Йовара, госпожа провела как угодно, только не сидя в своих хоромах. Большей частью она перемещалась между Тержвице и той башней во владениях Грацека, куда заключили брата Лазара. Уршула не знала, чья это была затея, но Грацек отнёсся к ней с огромным восторгом. Он заковал брата Лазара в железные цепи и оставил его под своим надзором, – может, он и не мог вернуть Баргата, но явно вознамерился отплатить его убийце.

Впрочем, Уршула многого и не знала. Только то, что Йовар убит, что брат Лазар на самом деле – его давно пропавший ученик и что даже в мыслях продолжать называть его «братом Лазаром», пожалуй, неправильно.

– Да, Урыся, – отозвалась госпожа из-за дверей. – Входи.

Боги, откуда у неё такая проницательность…

Уршула предполагала, что застанет у госпожи Амельфу или Ляйду, но та была одна. Сидела не в гостевой комнате, а дальше, – там, где обычно работала.

Из приоткрытого окна тянуло свежим воздухом. Отсюда открывался вид на господарский сад, и ветви яблонь шелестели под ставнями. Госпожа переместила кресло близко к окну, и ветерок слегка шевелил её полурасплетённые волосы, струящиеся по платью, как жидкое золото, – значит, она не ждала сегодня никаких важных посетителей, иначе бы не расплелась.

Перед госпожой стояла клетчатая доска для игры в калифову войну, давний подарок пана Авро. На поле из тёмного дерева и молочного мрамора – две маленькие рати. Красные, из граната, и прозрачные, из горного хрусталя. Красные фигуры напоминали героев восточных сказок, а прозрачные – рыцарей Иофата. Уршула хорошо их знала: она сама не раз играла в калифову войну с Ляйдой, Амельфой или самой госпожой, но редко побеждала. Сейчас фигурки были сдвинуты, точно госпожа сама с собой разыгрывала какую-то партию, – однако явно думала о чём-то другом.

– Садись, – предложила госпожа.

– Я не помешаю?

– Нет. – Госпожа Кажимера передвинула красного царя: на голове – тюрбан, а вместо лица – морда ящера. – Что нового?

– Я спрашивала о пане Авро, но Мореника заявила, что он по-прежнему слаб и никого не принимает, и…

– Ага. – Госпожа усмехнулась. – Ах, Авро-Авро. Умнейший человек, а из всех карт разыграл карту слабого здоровья, лишь бы спрятаться от меня.

Она подняла глаза.

– А что нового у тебя, Урыся?

Уршула считала, что её жизнь – последнее, что могло бы занять госпожу. Столько всего произошло за последнее время.

– Я… – Она осеклась. – Я в порядке.

– Чудесно. – Госпожа Кажимера чуть склонила голову вбок. Подождала, не скажет ли Уршула ещё что-то, и добавила сама: – Слышала, Юрген уезжает.

Это было так странно – говорить о нём, хотя случились события важнее и страшнее. Уршула даже не нашлась, что ответить.

– Я упомянула его не потому, что хотела тебя задеть. – Госпожа Кажимера передвинула хрустального всадника, рыцаря с мечом наголо. – Надеюсь, теперь, когда всё так неудачно закончилось, ты понимаешь, почему меня так разозлило твоё… – Она хмыкнула. – Избирательное молчание.

Сердце Уршулы застучало быстрее. Она не хотела говорить о Юргене – только о делах госпожи, чтобы как-то подсластить горечь всех последних бесед. И она не хотела отвечать «нет, не понимаю» – хотя действительно мало что понимала, поэтому просто переспросила:

– Неудачно закончилось?

Госпожа Кажимера откинулась на спинку кресла.

По её лицу снова проскользнула тень разочарования. У Уршулы неуютно защекотало в животе.

– Ладно. – Госпожа посмотрела в окно. Невесело улыбнулась. – Это не твоя вина. И не вина Ляйды. Может, я вас переоценила, а может, просто польстила самой себе. Ведь если ученик ничего не понял, вопросы к его учителю.

Она вновь глянула на доску.

– Ну, давай разбираться. – Шагнула хрустальным царём. – Знаешь, какой конец был бы удачным? Йовар не отказался от своего двора. Не попал в цепи. Вернулся в Чернолесье после того, как я раскрыла создателя чудовища. Вуаля. Цветы, музыка, все танцуют. Кроме создателя чудовища, конечно, но где преступление, там и расплата.

Она махнула пальцем, и красный копьеносец подъехал к хрустальному царю.

– Я понимала, что этот конец невозможен, с той поры, как Йовар сложил с себя клятвы Драга Ложи. Уже объясняла: я посчитала, что теперь оставлять Йовара слишком опасно. Была ли я права? Не знаю. Могла ли я это предотвратить?..

Уршула наблюдала, как оживший красный копьеносец проткнул хрустального царя крохотным гранатовым остриём.

Пух. Царь рассыпался хрустальной крошкой.

– Может быть, могла. – Госпожа смотрела, как крошку ворошит крохотный колдовской вихрь. – Так всегда, Урыся: сидишь потом и думаешь, как стоило поступить. Где стоило быть прозорливее, а где – быстрее. Но как есть, так есть. Йовар мёртв, и, откажись он снова от своих клятв, я бы снова позволила ему умереть, – слишком велика угроза.

Уршула задумалась.

– Вам жаль его?

– Разумеется, – ответила госпожа. – И я бы предпочла, чтобы он и дальше сидел в своём лесу. Он ненавидел меня, но мне с ним делить нечего, и пока он звался чародеем Драга Ложи, его ненависть была не страшнее, чем гром за горой. Я смею считать себя смелой женщиной, Урыся. Я не боялась Йовара и в его лучшие годы, но сейчас у меня есть мой двор и Стоегост. Так что выбор я сделала.

Хрустального царя низвергли, но игра почему-то всё равно продолжилась: вперёд проехали красные караульные, простые пешие воины с саблями.

– И что же дальше? – спросила госпожа, но вопрос не требовал ответа. – Если самый удачный конец невозможен, что нам остаётся?

Она слегка сощурилась.

– Вот так это должно было быть, Урыся: Юрген и его друзья спокойно сидят на озере. Ни во что не вмешиваются. Ни о чём не подозревают. Создатель чудовища вершит свою месть, а их не трогает, – поверь, у меня были мысли, как обеспечить безопасность ученикам Йовара.

Уршула проглотила комок в горле.

– Но Юрген уехал из Тержвице.

– Пан Авро велел Юргену уехать из Тержвице, – уточнила госпожа холодно. – И моя любимая воспитанница, сама того не желая, ему подсобила. Если бы ты сразу рассказала мне об этом, возможно, я бы придумала, как вернуть Юргена обратно, но что теперь говорить. – Хрустальный всадник перескочил ближе к красным караульным. – Всё должно было быть тихо и чисто. А получилась грязь.

– Вы говорили с Юргеном?

– Ну если это можно назвать разговором. – Госпожа Кажимера хмыкнула. – Юрген на всех злится. Всех винит. Не безосновательно, конечно, но эти подозрения – то, чего нельзя было допустить.

Госпожа взяла хрустального всадника, подняла его над доской.

– Юрген догадывается, что я знала больше, чем показывала. – Она посмотрела, как солнце преломлялось через фигуру. – Не говорит этого, потому что чувствует: обвинения в мою сторону – уже чересчур. Его подружке Чарне хватило ума испугаться и попытаться изобразить раскаяние за то, что она переполошила мой дом, напала на Ружену и украла моего коня, но Юрген…

Глаза госпожи блеснули.

– О, помяни моё слово: этот мальчик ещё что-то вытворит. – Она опустила всадника обратно на доску. – А сейчас я узнаю, что Юрген не возвращается в Чернолесье и отправляется в путешествие на север.

Уршула потупила взор.

– Я слышала об этом, – сказала она. – Но теперь Юрген держится со мной отстранённо. – Подняла глаза. – Не думаю, что смогу что-то…

Увидела выражение лица госпожи и резко замолчала.

– Урыся, – попросила госпожа, – не надо изображать из себя интриганку там, где ты таковой не являешься. Помнится, я ни разу не вмешивалась в твои сердечные дела и уж тем более не пыталась повлиять через тебя ни на Юргена, ни на кого-то другого. Если я не делала этого раньше, почему должна захотеть сейчас?

Она смахнула с плеча золотую прядь.

– Свои личные дела решайте без моего участия. Очевидно, злость Юргена распространилась и на тебя: история ожидаемая, но всё равно печальная.

– Это неважно. – Уршула покачала головой. – Временное увлечение. Я это переживу.

Уршула понимала: на самом деле, случившееся с Юргеном зацепило её сильнее, чем хотелось бы, – и она знала: это чувствовала и госпожа Кажимера. Но что правда, то правда: госпожа в их сердца никогда не лезла.

Однако искренность ценила.

– Мне жаль, что так вышло, – призналась Уршула. – Я должна была вам рассказать, что пан Авро отослал Юргена с озера. Я не хотела мешать вашим делам, ни в коем случае, но я правда… – Стиснула зубы. – Смалодушничала. Простите.

– Мы уже это обсудили, – напомнила госпожа, и её голос смягчился. – Просто впредь: если ты чего-то боишься, обсуди это со мной, а не таись.

Она помолчала.

– Я тоже должна перед тобой извиниться. Прости, Урыся. Я обошлась с тобой слишком строго, чуть ли ни как с предательницей, хотя понимаю, что ты не замышляла дурного.

Уршула ошарашенно приоткрыла рот, но госпожа махнула – ладно, мол, хватит; закончили. Тогда Уршула перевела взгляд на хрустального всадника на доске, и внутри опять похолодело.

«Если ты чего-то боишься, обсуди это со мной».

– Раз вы уверены, – проговорила она, – что Юрген ещё принесёт беду… Вы позволите ему уехать?

Госпожа удивлённо приподняла брови.

– Ну что ты. Засолю его в бочках и отправлю в Льёттланд по частям. Или что я по слухам делаю. – Вздохнула. – Ладно. Неуместная шутка, раз я только что поощряла тебя делиться страхами.

Она сделала жест, и гранатовая царица – маленькая восточная красавица с шестью руками – пронзила кинжалами хрустального караульного. Тот тоже рассыпался прозрачной крошкой.

– Я не добрая женщина, Урыся, – сказала госпожа серьёзно. – И чтобы сидеть там, где сижу сейчас, я низвергла многих людей. Однако у меня есть черты, которыми я горжусь. Например, я последовательна. Ты знаешь, я страшно строга к ученицам, но между нами происходит честный обмен. Мир жесток к женщинам, и смею надеяться, я создала вокруг себя место, где даю ученицам такие знания, власть и силу, которых нет у колдуний от горных ущелий Иофата до пустынь Кел-Гразифа. И если я довожу учениц до слёз, то не потому, что мне так захотелось, – я люблю правила, требую их соблюдения и соблюдаю их сама.

Красная царица отступила на клетку назад.

– Каждый раз, – продолжала госпожа, – когда отчитываю вас, я хочу, чтобы вы понимали, за что. Будь то скрытая новость или излишнее самолюбование во время беседы с гостьей в моём тереме. – («Слава богам, – подумала Уршула, – это про Ляйду»). – Мои правила строги, однако я всегда даю выбор: играть по ним и получать выгоду, либо не играть и не получать. То же самое – с остальным. Я собирала чародейские суды в Тержвице и много говорила о справедливости, и я очень хорошо понимаю: не может быть наказания, если нет вины.

Она постучала ногтями по подлокотнику.

– Так что это ответ на твой вопрос. Юрген так зол на Драга Ложу, что, может быть, следующее чудовище придёт с севера и будет создано им. Но пока этого не произошло, я и пальцем его не трону. – Указала на горстку хрустальной крошки. – Йовар достаточно запятнал себя в моих глазах, чтобы я допустила его уничтожение. Юрген – нет. Пока он просто юноша, горюющий по наставнику.

Уршула тоже глянула на доску.

– Если бы Йовар думал так же, – пробормотала она, – может, был бы жив.

Тут же встрепенулась, спросила жадно:

– Расскажите про брата Лазара. Или Чеслава. Не знаю, как его теперь называть…

– Я тоже, – согласилась госпожа. – Мне удалось поговорить с ним до того, как Грацек заковал его в цепи. К сожалению, Грацек слишком торопился, а Лазар всё-таки не Нимхе и не Йовар – он моложе, менее опытен, так что вынести заключение ему сложнее, чем им. Ему тяжело разговаривать в цепях. Впрочем, до этого он был крайне учтив и открыт к беседам. Извинился передо мной за весь переполох в Стоегосте и объяснил, что его целью был только Йовар. Что он не хотел выказывать мне неуважение. Что ему жаль о случившемся с Баргатом и другими. Спросил, известно ли, скольких человек убило чудовище, – я ответила, что около пятнадцати, но конечно, мы не можем знать наверняка. Раненых и напуганных намного больше.

Два хрустальных тигра сместились с клеток и окружили того гранатового копьеносца, который пронзил вражеского царя.

Госпожа передала историю Чеслава-Лазара, рассказанную им самим: как его спасла Нимхе, желающая отомстить Драга Ложе его руками. Как Лазар убил её и как сбежал на восток, где присоединился к башильерам и научился обманывать чёрное железо. Уршула слушала, не дыша.

– Что с ним будет?

– Хороший вопрос, – отметила госпожа и снова отвернулась к окну. – Конечно, он должен умереть, но как? У нас по-прежнему четыре чародея Драга Ложи. Хранко передал, что желает Лазару смерти, любой на наш выбор, и ни в каких разбирательствах участвовать не будет. Он хочет поскорее убраться в Чернолесье и похоронить Йовара в родной земле. Грацек считает себя самой пострадавшей стороной и хочет вершить правосудие сам. Но у меня в тереме, – госпожа показала в сторону господарских хором, – Нельга требует прилюдной казни колдуна, проклявшего его дружинника. О небеса, я уже жалею, что позволила Грацеку забрать Лазара к себе.

Она устало прикрыла глаза.

– А пан Авро слёг. – Остро ухмыльнулась. – Не ожидал, бедный, что Чеслав и создатель чудовища – его давний приятель Лале. Так удивился, что едва не отдал душу хитрым тачератским духам.

Уршула приблизилась к доске. С сомнением посмотрела на красного царя в смешном тюрбане.

– Чего добивался пан Авро?

– Чтобы Лазара шумно разоблачили. Не без помощи Юргена, полагаю, и ещё до гибели Йовара. Наверное, Авро хотел бы, чтобы Лазар остался жив, но сейчас даже не заикается об этом. Может, Лазар и спасал воспитанников Авро из башильерского плена, но ученика Грацека убил. И мою, с позволения, ученицу мучил полгода.

Шесть ручек царицы опасно покачивались над гранатовым тюрбаном.

– Как давно пан Авро понял, кто во всём виноват?

– Не знаю. Но явно раньше, чем я. Сильно раньше. – Госпожа Кажимера махнула рукой, и хрустальный караульный подогнал гранатового царя ещё ближе к своей царице. Из-за колдовства казалось, что вот-вот, и красные фигуры друг друга перебьют.

Уршула задумчиво сплела пальцы.

– Что вы будете с ним делать?

Крохотный кинжал царицы пролетел над тюрбаном, вонзился в бок хрустального караульного. Бок налился краснотой, и караульный, взмахнув мечом, разлетелся на осколки.

– Не то, что хотела бы, – отозвалась госпожа уклончиво. – Я зла на Авро, но признаю: у него были причины вести эту партию по-своему. А если ругаться со всеми, можно остаться вообще без соратников.

Она отогнала гранатового царя в угол доски.

– Пусть ещё немного попрячется от меня. – Равнодушно скользнула по фигуре взглядом. – Я пока не спешу.

Уршула задумалась.

– Вы сказали, – заметила она, – как хотят поступить с Лазаром Грацек, Хранко и господарь Нельга. Но не сказали, чего хотите вы. А ведь это в ваших владениях объявилось чудовище. Оно подставило под удар вас. Его появление использовали бояре, чтобы подточить ваш престол.

– Солнце моё, – протянула госпожа ласково, – ты мне так сильно не льсти. Престола у меня нет, а то, что вместо него… – Обвела жестом кресло. – Держится крепко. Но ты права. Я затеяла суд в Тержвице, чтобы вычислить виновника и показать: не стоит нападать на мой двор и натравливать чудовищ на мой город.

Она постучала ногтем по гранатовому копьеносцу.

– Вопрос не столько в том, чего я хочу, – объяснила она. – А в том, что могу сделать. Я могу надавить на Грацека и вступить с ним в борьбу за возможность поквитаться с создателем чудовища. Я могу выдавить из Лазара истинные сведения, как готовились и происходили события последнего полугода. Я могу выскрести из него все его намерения, все знания, мысли, воспоминания, чувства, точно плодовую мякоть, и оставить лишь сухую оболочку. Я могу сделать это в той башне, куда его заключили, – или согласиться на затею Нельги и показать всему Стоегосту то, во что превратится Лазар. Чтобы другим неповадно было.

Хрустальный тигр впился зубами в копьеносца. На клетку упала горсть красного песка.

– Уверена, – фыркнула госпожа, – когда пан Авро перестанет от меня прятаться, намекнёт, что Лазар может быть полезен Драга Ложе. Мол, Йовар был его врагом, не мы.

– Но мёртвый он вам полезнее, чем живой?

– Полагаю. – Госпожа Кажимера задумчиво сжала переносицу. – С другой стороны: неужели моя слава недостаточна громкая, чтобы я поддерживала трепет так? – Указала на гранатовую крошку. – Да, у меня хватит сил расправиться с Лазаром, чтобы мои недруги вздрогнули. Но означает ли это правильный путь?

– А какой правильный? – спросила Уршула.

– О, если б я знала. – Госпожа покачала головой. – Жизнь – не свод указаний. Но ты спросила, чего я хочу. Что ж, мне бы хотелось, чтобы всё закончилось тихо. Чудовище и так навело много шуму, а события в Тержвице… Эти утопленники, кровавое убийство, колокола. – Дёрнула уголком рта. – Я бы предпочла, чтобы Лазар умер, не привлекая к себе лишнего внимания. И уж прости мою нескромность: я думаю, что смогу удержать Стоегост и его окрестности в узде, не устраивая показательных расправ. Правильно ли это? Что это – мудрость или слабость? – Качнула плечом. – Ответа нет.

– Нельга будет недоволен, – предположила Уршула.

Госпожа криво улыбнулась. Разберёмся, мол.

– Лазара сильно потрепала жизнь, – сказала она. – И его содержание у Грацека сурово. Чья вина, если однажды он просто… – Лёгкий щелчок пальцев. – И всё.

– Как это устроить?

– Ну, мог бы помочь сам Лазар. Видишь ли: чтобы обмануть чёрное железо, он превращал себя в дахмарзу, хал-азарского чародея-отверженного. В ходе болезненного обряда дахмарзу отсекают от своей души ту часть, в которой содержится колдовское умение, и помещают его на хранение в какой-нибудь предмет. И если уничтожить предмет, пока там находится часть души, дахмарзу умрёт.

Уршула благоговейно наблюдала, как друг к другу, клетка за клеткой, приближались две крохотные рати – и как, нанося друг другу удары, рассыпались в пыль.

Боги, как поразительно и таинственно всё звучало…

– Когда я спросила Лазара об этом, – продолжала госпожа, – он ответил, что в обычной жизни не связан ни с какой вещью, а когда превращает себя в дахмарзу, каждый раз использует разные. – Она тоже внимательно наблюдала за фигурами. – Уверена, он солгал. Я склонна думать, что подобную ворожбу над его душой впервые провела ещё Нимхе. Но Лазара теперь не допросишь, он отвечает с трудом. Так что если и узнавать… Да, выдавливая из его разума знания, как сок.

Уршула наблюдала, как деревья качались под ставнями и как в солнечном свете пританцовывали крошечные пылинки. Словно в насмешку – над горечью, которую она внезапно ощутила.

– Вы сняли с Ольжаны клятву, – напомнила она тихо. – Значит, сейчас она может о многом рассказать.

Госпожа посмотрела на неё с любопытством.

– Ты думаешь, – удивилась она, – такой человек, как Лазар, поделился тайной с Ольжаной?

Уршула пожала плечами.

– Почему нет? Юрген говорил, Лазар был к ней привязан.

– При мне он разыгрывал влюблённость, чтобы казаться слабее. – Госпожа передвинула ещё фигуру. – Не помогло. Как говорится, волк и в овечьей шкуре не укроется.

– Одно не исключает другого, – возразила Уршула. – Никогда не знаешь, когда начнёшь испытывать к кому-то… слабость.

И скривилась – вот так бывает, дескать.

В глазах госпожи почудился тёплый жёлто-травяной высверк, будто блик в поле. Она понимающе улыбнулась.

– Ты права. Мне нравится ход твоих мыслей. – Поднялась. Уршула захотела встать тоже, но госпожа невесомо коснулась её плеча. – Нет, сиди…

Раздался тонкий перезвон стекла. Уршула обернулась – из комнаты для приёма гостей, плывя по воздуху, появились кувшин и чаши. Будто гостье, госпожа передала Уршуле одну из чаш – на прозрачные стенки накатывало сладкое, разбавленное водой ежевичное вино.

– Я поговорю с Ольжаной, – сказала госпожа задумчиво. Привычным движением повернула кувшин так, чтобы его носик смотрел ровно. Сама отпила вина. – Надеюсь, она немного отошла и уже готова к новым беседам со мной.

Уршула баюкала чашу в ладонях и смотрела на госпожу, не отрываясь. Даже не знала, почему – может, так соскучилась по ощущению безопасности рядом с ней. Без подозрений и разочарований.

А когда Уршула обернулась к столу, то с удивлением обнаружила: две рати, хрустальная и гранатовая, стояли на противоположных краях доски, точно никакой партии и не случалось.

Все рассыпавшиеся фигуры собрались снова, вернулись на свои места и были готовы к новой игре.

– Тебя никто не прогоняет, – сказал Хранко. – Я хочу, чтобы это понимал.

Палуба под ними качалась. Ладья стояла у пристани, и Юрген видел, как глазели на неё любопытные стоегостцы. Слухи распространялись быстрее пожара, и наверняка многие знали: на этой ладье переправят на север останки одного сварливого, но могущественного колдуна.

Тело Йовара завернули в саван и положили у кормы. Уж Юрген понимал: под льняным полотнищем не должны были угадываться такие цельные очертания. Да и с убийства прошло две недели, но даже Юрген с его чутким обонянием не ощущал никакого запаха. Это поколдовал пан Авро: он до сих пор не показывался на люди и ссылался на нездоровье, однако занялся не только Беривоем, но и Йоваром – причём ещё в Тержвице.

Хранко сказал, пан Авро хорошо подлатал тело, – собрал его и окружил такими чарами, что обещали выдержать и ожидание, и дорогу до Чернолесья. Юрген решил поверить на слово.

Сам посмотреть не смог. Сил не хватило.

– Да. – Юрген потёр нос тыльной стороной ладони. – Я понимаю.

Хранко стоял перед ним, насупленный и серьёзный. Конечно, Юрген уже оправился от всех чар и объяснил ему, что был заколдован, а так бы и в жизни не стал на него клеветать… И Хранко понял, не дурак же. Но всё равно между ними ощущалась странная прохлада.

Как бывало раньше, когда Юрген слишком легко выучивал урок, который не давался Хранко. Или – когда ему сходило с рук то, за что Йовар с других бы спустил шкуру. «Ты сейчас не завидуешь мне, – размышлял Юрген. – Что же, ты меня боишься? Опасаешься, что теперь я могу посягнуть на твою власть?..»

А может, всё было сложнее. Может, Хранко боялся не его, а своих новых обязанностей. Может, он сам запутался не меньше, чем Юрген, и не знал, как с этим справиться.

– Если ты едешь в Льёттланд, – Хранко поджал губы, – из Чернолесья ближе добираться.

– Я не знаю, куда еду. – Юрген проследил за чайкой над рекой. – Но не в Чернолесье. Пока на могу. Прости.

Обернулся. Посмотрел на корму. «По крайней мере, ты возвращаешься домой, Йовар».

– Я не понимаю. – Хранко наклонился к Юргену, зашипел: – Ты всегда так любил Чернолесье. Почему сейчас?..

Он не мог объяснить это не то что Хранко – самому себе. Просто казалось: увидеть сейчас лес, терем, шишимор с Букарицей и младших учеников под её надзором – всё равно что вбить кол в свежую рану. А если одновременно ещё привыкать к тому, что вместо Йовара теперь Хранко и уже ничего не будет как прежде… Чересчур.

У Чернолесья новый хозяин, и Юрген должен с этим считаться.

– Мне просто нужно время. – Юрген смахнул с лица прядь. Ушибы и ссадины почти зажили, правда, не без помощи Мореники и её друзей. – И тебе тоже. Я думаю, так будет правильно. Нам нужно стерпеться со всеми переменами.

– Чернолесье всё ещё твой дом, – упорствовал Хранко.

– Да. – Юрген кивнул. И мысленно добавил: но почувствует ли он себя там свободно? Или то раздолье, которое позволял ему Йовар, – ворожба над тропами, усмирение чернолесских чудовищ, – насторожит Хранко?

«Я люблю этот лес не меньше, чем ты. И ты всегда будешь переживать, не любит ли он меня сильнее в ответ».

– Ну, Хранко. – Юрген запрокинул голову. Посмотрел в небо. – Ты же всё понимаешь.

Тот поморщился.

– Я…

– Ты сам вздохнёшь с облегчением, если я уеду. Брось. – Юрген стиснул его плечи. – Так должно быть. По крайней мере сейчас. Я не хочу надоесть тебе настолько, чтобы ты пожалел, что вытащил меня из дерева. Но также я хочу верить, что всегда могу вернуться.

– Конечно. – Хранко медленно кивнул. – Конечно, ты можешь вернуться, когда захочешь.

Его голос дрогнул.

– Я боюсь, что не справлюсь без тебя.

Юрген печально улыбнулся. «До тех пор, пока тебе не покажется, что я слишком уж рвусь во всём разбираться?»

– Вот и славно. – Он хлопнул Хранко по спине. – Вот всё и выясним. Я – как мне жить без Чернолесья. Ты – как справляться с Диким двором и в чём из этого я смогу тебе помочь, когда приеду.

Хранко крепко сжал его руку.

– Ты бываешь очень несносным, – сказал он, – но я никогда не пожалею, что вытащил тебя из того дерева.

Юрген усмехнулся.

Потом он попрощался с остальными. Обнял Бойю, потрепал по спине Якоба. Солнце бликовало на речной глади, и ветер гнал мерцающую рябь.

– Не вздумай забывать нас. – Бойя ущипнула его за щёку. – И не слишком увлекайся своими приключениями!

Юрген отшутился и прикрылся ладонью от солнца. Чарна тоже щурилась – сидела на борту и покачивала ногами. Юрген шагнул к ней и обхватил её так, что она зашипела.

– Эй!..

– Спасибо тебе за всё. – Юрген втянул горький травяной запах от её волос. Осторожно поставил Чарну на место. – Я бы не пережил всё это без тебя.

Чарна отмахнулась – да ладно, пустяки…

– Ты – лучшая спутница в путешествиях, – сказал Юрген. – И я очень хочу, чтобы ты наконец-то отдохнула.

Чарна улыбнулась. Сжала его пальцы и легонько потрясла их в руке.

– Да, – ответила негромко. – Заслужила подумать и о себе.

– Это точно. – Юрген огляделся и помрачнел: наткнулся на стоегостских моряков, приставленных управлять ладьёй. – Слушай, Хранко… Дай мне знать, когда доберётесь.

Тот отозвался: «Конечно».

– И ты не забывай посылать воронов, – напутствовала Бойя. – Но даже если забудешь, Хранко всё равно будет за тобой следить.

Хранко прицокнул языком, скорчил гримасу:

– Да ну тебя…

Юрген опустил глаза. Наклонился и невесомо коснулся савана там, где должен был быть лоб Йовара.

В груди засвербело.

– Ну ладно. – Юрген мотнул головой. – Не хочу растягивать прощание. Знайте, что я всех вас люблю.

И он, будто боясь, что палуба под ним загорится, пересёк её и ловко сбежал по настилу на пристань. Развернулся, помахал напоследок и даже обрадовался, когда солнце его ослепило, – так он не видел лиц, лишь золочёные очертания.

Юрген не стал ждать, когда ладья отчалит. Стиснув челюсти, углубился в рыночные ряды, нырнул в буйство запахов – рыба, жареные орехи, пыльные ткани, специи и нечистоты. Он шёл, не разбирая дороги, и слушал, как вокруг перекрикивались люди и как под ним поскрипывали доски. С каждым шагом нежность покидала его, оставляя только то, что было с ним эти полмесяца – тоску и злость.

Он врезался в толпу, как клин. Нарочно прошёл так, чтобы его потолкали, – но, когда сам случайно задел какую-то девушку, резко обернулся.

– Простите…

Красный платок соскользнул с её волос, и Юрген увидел, что у девушки была длинная золотая коса. Она ничего ему не ответила, и кто-то – мамка, нянька или, может, жених – увлекли её в сторону.

Юрген замер.

– Чё рас-скорячился! – Его ткнули локтем в грудь, но Юрген даже не почувствовал боли.

Отошёл в сторону. Уставился на реку.

Конечно, они плохо расстались с Уршулой. Юргену следовало объясниться с ней, а не избегать её или, если уж они встречались, не цедить слова сквозь зубы. Но он ничего не мог с собой сделать – как только он её видел, то вспоминал беспамятство в Птичьем тереме, запах крови в соборе и удивлённое: «Я заставил молчать Ольжану, не тебя».

Зачем лгать человеку, который и так безмерно себя запятнал? И если не Лале вынудил Юргена назвать чужое имя, то кто? Кому не было равных во всём, что касалось ворожбы над разумом?

А если госпожа Кажимера заколдовала Юргена, Уршула должна была об этом знать.

Юрген прикрыл глаза. Нет. Ему нельзя говорить с Уршулой, потому что тогда он не сдержится и расскажет обо всём, что подозревал. И – что с ним сделают потом? Он слишком хорошо помнил, каково это – оказаться во власти Кажимеры. А Уршула… Что ж, пусть со стороны кажется, будто они просто друг другу наскучили.

Так, Юрген пошёл дальше. Ноги пронесли его сквозь речной порт, мимо лавок, кладовых и корабельных мастерских. Чтобы вытеснить все мысли, Юрген старался думать о чём попало, – и получалось плохо. Он смотрел на встречных людей, проходил их жилища, пекарни, амбары, постоялые дворы, и Стоегост становился ему всё более ненавистен. Нет, это был славный город, – шумный, ухоженный, узорно-бревенчатый, – но во всём здесь чувствовалась рука Кажимеры.

Не надо было соглашаться, когда Кажимера решила перевезти их из Тержвице в Стоегост. Надо было уезжать сразу – но тогда Юрген ещё не понимал, что к чему, и был ослеплён болью.

Разумеется, Кажимера оказалась гостеприимной хозяйкой. Она выделила терема и пану Авро с учениками, и Дикому двору, и потом не нарушала их покой – с Юргеном она говорила всего раз, и кажется, тогда ей многое стало понятно. Юрген не хотел выказывать лишних чувств, однако едва ли преуспел. Кажимера держалась с ним учтиво и ласково, даже понимающе, но Юрген всё равно злился.

Ему казалось: пока он в Стоегосте, его жизнь ему не принадлежит. Он боялся, что Кажимера воспрепятствует его отъезду, – мало ли, утекает из-под её надзора! Однако она уже откуда-то узнала о его затее и сказала только: «Ты можешь воспользоваться стоегостским гостеприимством, а можешь уехать. – Серьёзно на него посмотрела. – Я не ограничиваю чужую свободу без причины. Более того, я бы отпустила с тобой любую из своих учениц, если бы она попросила».

Почему-то в этом Юрген не сомневался. Кажимера выглядела как правительница, которая тщательно отбирала себе приближённых, а не удерживала их силой. И Юрген понимал, о ком она, но ответил: «Думаю, Ольжане стоит отдохнуть от путешествий». Кажимера тогда тонко улыбнулась, принимая правила игры, и согласилась – конечно, мол.

Разумеется, Уршула ничего бы у неё не попросила. Это безумие – отрекаться от всей прежней жизни ради человека, который просто оказался рядом в сложное время и которому она не очень-то и нужна. А Юрген признавал: это правда. Он и сам не хотел, чтобы она уезжала с ним. Не после всего, что случилось.

Так всё и закончилось.

…Юрген настолько был занят своими мыслями, что не заметил, как обогнул город вдоль крепостных стен и вывернул к сердцу Стоегоста – собору с глазурованными куполами. День уже клонился к вечеру, и за собором медленно зажигался закат.

Сколько часов прошло?

Теперь Юргена передёргивало от соборов. А когда ещё зазвенели колокола, созывающие народ на вечерние бдения, то и вовсе скрутило. Глазурованный собор ничем не напоминал зловещее Тержвице, и музыкальный перезвон мало походил на оглушительное бухание над озером, однако Юрген развернулся и чуть ли не бегом ринулся прочь.

Однако к теремам, где жили ученицы Кажимеры, приблизился осторожно.

Сам себя укорил: что, ему настолько не хочется встретить Уршулу? Это даже трусливо. Но Ольжана говорила, что Уршула с Ляйдой жили совсем у господарского двора, близко к Кажимере, и почти не бывали там, где обитали младшие ученицы. Действительно: когда Юрген добрался до этих теремов, он увидел только стайку девчонок-подростков – те щебетали в саду.

Юрген мысленно выругался. Ольжана так много пережила за последнее время и так многому научилась – неужели нельзя было переселить её с этого двора? Туда, где жили ученицы повзрослее. Тем более, именно в этот терем впервые ворвалось чудовище… Зачем подпитывать дурные воспоминания?

Это он и выпалил Ольжане сразу после приветствия.

Он застал Ольжану в комнате, которую та занимала до всех злоключений. Вокруг – ни следа давнишнего нападения чудовища, всё чин по чину. Дверь цела. Окно тоже.

Ольжана сидела на кровати и вышивала.

– Думаю, – ответила она, – госпожа Кажимера сейчас занята другими делами. – Подняла глаза. Кивком предложила сесть. – И не вспоминает, где я живу. Я поговорю с ней позже. Надеюсь, она найдёт для меня место.

Прозвучало так бесчувственно, что Юрген опешил.

Он видел Ольжану и после Тержвице, но у них нигде не получилось поговорить свободно. Сначала пан Авро зашивал Ольжане лицо и вправлял руку, потом их всех перебросили в Стоегост, и всё: теперь ощущалось, что стены передают Кажимере каждый шепоток.

Юрген осмотрел комнату. Та казалась странно пустой, точно Ольжана снова собиралась сняться с места на следующее утро. Она разложила только то, что смогла бы закинуть в сак с вещами. Ничего лишнего, и от этого даже стало жутко. Юрген вспомнил, какой была комната Ольжаны в чернолесском тереме, – бесконечное число безделушек, записок, цветов, писчих перьев…

Зато её лицо теперь выглядело лучше, чем у него самого: пан Авро поворожил особенно старательно. Ольжана вообще была единственной, кто виделся с паном Авро, не считая его воспитанников. Тогда Кажимера уже сняла с неё все клятвы, и, может, пан Авро захотел не только помочь Ольжане, но и расспросить её. Юрген не знал, как именно прошёл разговор, – Ольжана только качала головой, нельзя, мол, – но поколдовал пан Авро от души.

Чародейская кожа уже отторгалась и обнажила ровный шрам. Он пролетал наискось через веко, от внешнего угла брови к носу, и уже смотрелся так, будто ему было много времени. Гладкий росчерк толщиной в палец, светлый на золотистой от загара коже. Почти незаметно – особенно учитывая, что Юрген видел рану до лечения.

– Ну, – повторила Ольжана. – Садись.

Юрген цокнул языком.

– Ты сказала, что… – Он не закончил предложение. «Ты сказала, что знаешь место, где мы можем поговорить открыто».

Ольжана отложила шитьё. Догадалась, о чём он, и напомнила:

– Мы ни в чём не можем быть уверены.

– Да, но хотя бы…

– Конечно. – Она поднялась. Поискала что-то между подушкой и спинкой кровати. – Не передумал уезжать?

– Нет. Я не могу по-друго…

Ольжана не дослушала. Развернулась и бросила ему что-то:

– Лови.

Юрген сначала поймал, а только потом понял: это кошель с монетами.

– Ольжана, я не…

– А я тебя и не спрашиваю, – ответила она просто. – Давай, идём. – И даже не дала ему возразить, сразу направилась к выходу.

Когда они пересекали сад, щебечущие девчонки замолчали, – и потом в спину Юргену ударила волна шепотков. Он тут же оглянулся, зло и медленно выдохнул, но Ольжана похлопала его по локтю.

– Они просто дети. – Поправила платок на плече. – И они не единственные, кто обо мне шепчется. Поверь, маленькие ученицы Кажимеры лучше, чем господарь, который, по слухам, страшно зол на девку, из-за которой его дружинник попал в беду.

Юрген закипел.

– А он не зол на колдуна, который всё затеял?

– И на него тоже. – Ольжана вывела Юргена со двора, свернула на улочку. – Но он далеко. А я близко.

Юрген ощутил прилив бессильной ярости.

И стыда.

– Наверное, я не должен тебя оставлять…

Ольжану позабавило его «наверное».

– Да ладно. – Она посмотрела на маковки собора, возвышающиеся над домами. – Ты должен делать так, как тебе хочется. Я переживу.

От этого стало ещё стыднее. Ольжана скосила на Юргена глаза, вздохнула.

– Не беспокойся обо мне, – сказала она. – Я в любом случае останусь в Стоегосте, а ты в любом случае тут зачахнешь. У меня своя жизнь, у тебя – своя. Да и не станут обсуждать меня вечно – надоест, забудут… И госпожа не даст в обиду свою ученицу. – Невесело ухмыльнулась. – Даже если эта ученица – я.

В Стоегосте Ольжана начала говорить, как остальные при Звенящем дворе, – никогда не называя Кажимеру просто по имени. И Ольжана не позволяла себе резких высказываний, но и в её благоговейном «госпожа» Юргену слышался оттенок горькой забавы.

– Ты тоже можешь уехать, – предположил он.

Ольжана проследила взглядом за мужчинами, свернувшими с их дощатой улочки.

– Могу, если станет невыносимо. – Она помолчала. – Но мне некуда идти. Да и хочется пока побыть на одном месте. Разобраться, что дальше. К тому же, зваться колдуньей Звенящего двора безопаснее, чем не зваться никем.

Она перехватила взгляд Юргена.

– Ты хотел сказать про Чернолесье? – Она усмехнулась. – Что я могу вернуться туда?

Юрген не знал, что был настолько предсказуем. Неуверенно протянул:

– Ну…

– Прости, даже не буду объяснять, почему это невозможно. – Она покачала головой и повела его дальше, в сторону реки. – Вчера я пыталась увидеться с Бойей. Думала попрощаться перед их отъездом.

Новое молчание – как ножом по сердцу.

Ольжана кратко заключила:

– Вышло так себе.

– Слушай, они… – Юрген замялся. – Они все неплохие люди и не держат на тебя зла, но…

– Но нельзя менять дворы, становиться причиной чужих бед и надеяться, что тебя будут любить. – Ольжана кивнула. – Я знаю.

От её равнодушного голоса Юргена снова пробрала дрожь. Он собрался поспорить:

– Ты этого не заслужила.

Ольжана скорчила рожу и махнула рукой. Ладно, мол.

Вместе они спустились к воде и оказались под одним из деревянных мостов.

– Тут, – Ольжана указала наверх, – под вечер закрываются все лавки, но безлюдно всё равно не будет. К ночи подтянутся парочки. – Пнула носком бревно на берегу. – Любят здесь обжиматься.

Солнце горело цветом соборных куполов, медленно скрывалось за мостом. Юрген сощурился от света и сел рядом с Ольжаной на бревно.

– О чём ты хотел поговорить?

Он не ответил сразу. Прислушался. Осмотрелся. Лёгким движением заклял воду, и река зашелестела громче.

Закатные лучи красиво подсвечивали кожу. Юрген покрутил рукой и разглядел в медовом оттенке красноту.

– Все знали, да? – Он издал сухой смешок. – Знали, кто виноват. Причём давно.

Ольжана не ответила. Она наблюдала, как в воде от чар Юргена закручивались крохотные воронки.

– Я думал, – продолжал Юрген, – что они действительно искали создателя чудовища. И что я правда мог помочь. А они просто позволили Йовару умереть.

Говорить, что они – пан Авро и госпожа Кажимера, – показалось опасным даже на ухо, под усиленное журчание реки.

– Я тоже так думала, – отозвалась Ольжана безжизненно. – По крайней мере про неё. Поэтому я просила Хранко связаться с ней перед тем, как спасать тебя.

Повисло молчание.

Юрген растёр лицо ладонями.

– Выходит, мы ничего и не предотвратили. – Он сгорбился. – Просто слонялись по стране или сидели на месте, пока они вели свою игру.

– Пан Авро… – Ольжана осеклась. Осторожно глянула наверх и по сторонам. – Надеялся, что ты разоблачишь Лале. Так, чтобы все узнали.

– И не сказал ни слова, когда этого не случилось. – Юрген осклабился. – Ну.

Ольжана вздохнула. Попросила:

– Хватит. Не надо об этом. Я не хочу, чтобы ты уезжал, потому что боюсь за тебя и буду скучать, – но верю, что тебе станет лучше подальше отсюда.

– А тебе?

Вопрос застал её врасплох.

– Что ты, Юрген. – Она попыталась перевести это в шутку. – Мне и так лучше всех. Забыл?

Не считая ночи в Тержвице, Юрген не видел зрелища печальнее. Но он запретил себе говорить вслух, что жалеет Ольжану. Он ведь всё равно уедет, а она всё равно останется – с зашитым лицом и вправленной рукой, но без чего-то важного, что было у неё раньше.

Я плохой друг, осознал Юрген. «Плохой названый сын и плохой названый брат».

– Не надо на меня так смотреть. – Ольжана погладила его по волосам. – У тебя всё будет хорошо. Ты увидишь мир, как когда-то мечтал. Вернёшься в Чернолесье с ворохом историй и связкой новых бус для Букарицы. Ты отгорюешь всё, что случилось. Станешь известным колдуном и опорой Дикого двора, который рассказывает младшим ученикам о своих приключениях.

– А ты? – спросил Юрген глухо.

Открою лавку, ответила ему Ольжана. «Заведу здесь приятельниц». «Поучусь колдовству». «Проваляюсь неделю, не выходя из терема». «Перестану бояться волков». Она посмеивалась, но глаза у неё были пустые, как у заведённой механической птицы.

– Отдай мне его иглу, – попросил Юрген хрипло.

От удивления губы Ольжаны сложились в букву «о».

– Что?

– Отдай мне его иглу, – повторил Юрген. Потёр нос тыльной стороной ладони и отвернулся к реке. – Мы должны всё закончить. И не тебе ведь становиться убийцей. – Он угрюмо смотрел на воду. – А у меня больше права поквитаться с ним, чем у Драга Ложи.

– Права поквитаться? – Ольжана отодвинулась. – Кого-то это мне напоминает.

– Он всё равно умрёт, – сказал Юрген чужим голосом. – Разве не лучше, если это будет быстрая смерть?

В глазах Ольжаны – сплошное разочарование.

– Послушай. – Юрген развернулся к ней. – Я хочу завершить всё перед тем, как уеду из страны. Не оставлять им. Не подставлять тебя.

– Подставлять?..

– Ты не можешь вечно хранить у себя иглу. Рано или поздно о ней узнают. Может, догадаются сами, а может, расскажет Лале, и что тогда? – Юрген насупился. – Что тогда будет? – Указал на реку. – Такая тайна сильно опаснее, чем разговор под мостом. Ты готова снова жить в ожидании беды?

Ольжана застонала.

– Это круговорот насилия.

– Это справедливость, – возразил Юрген. – И благоразумие.

Он подался к ней и произнёс одними губами:

– Позволь мне разобраться с этим. – Заглянул ей в лицо. – Пожалуйста.

Ольжана смотрела, как низкое солнце золотило перекладины моста. Ещё немного – и скатится в реку, точно наливное яблоко.

– Я лгала, как он. Пользовалась доверием, как он. И убивать, как он, я не хочу.

– Ты никого не убьёшь, – сказал Юрген серьёзно. – Считай, он уже мёртв. Но ты – ты заслужила жить без страха.

Ольжана опустила взгляд на свои руки. Впилась ногтями в мякоть ладони.

– Если с ним что-то случится, – продолжал Юрген, – никто на тебя не подумает. Ты получишь покой. Я – свою пригоршню возмездия. Он – смерть без пыток. Не так уж и плохо, правда?

Ольжана разжала кулак. На коже – несколько вдавленных полулунок.

Река зашумела сильнее. Над мостом раздались голоса, но вскоре пропали.

– Может быть, ты и прав. – Ольжана согнулась. Упёрлась локтями в бёдра и придержала пальцами лоб. – Нельзя долго прятать эту вещь. Малодушно ею не воспользоваться.

– Да, – выдохнул Юрген. – Да, да. Конечно.

От вихря на воде – тихий всплеск. В разлетевшихся каплях – десятки маленьких солнц.

Ольжана запустила руку в складки юбки, в карман. Вытащила потёртую ладанку и переложила Юргену на ладонь.

Тот тут же её спрятал. Немного приглушил речной шум, плеск и маленькие водяные вихри, – Юрген следил за всем сразу с вниманием хищника. Отозвался тихо:

– Спасибо. – Вспомнил, что увидел сегодня Ольжану за шитьём, и спросил: – Игла ведь та же самая?

Снова раздались голоса. Ольжана уже поднялась, – времени мало, и так засиделись… – но развернулась к Юргену и скрестила руки на груди.

– За кого ты меня принимаешь? – осведомилась холодно.

Юрген смутился.

– Прости. Я просто…

Она скомкала платок. Глянула с обидой, и Юрген почувствовал себя чудовищем.

– Прости, пожалуйста…

– Даже он, – отрезала Ольжана, – не юлил подобным образом, когда рассказал мне об игле.

Покачала головой:

– А я подавно и не стану.

Юрген пришёл затемно, чтобы попрощаться. Ольжана вышла к нему в сад – и несмотря на то, что их вчерашний разговор вышел горьким, от последней встречи стало тепло. Точно Юрген не уезжал неизвестно куда неизвестно на сколько. Точно Ольжана не оставалась одна в недружелюбном Стоегосте. И она надеялась, что сохранит это ощущение подольше, – пожелания удачи, мимолётный смех, веру в будущее. Но когда Юрген ушёл, Ольжана села под плодовыми деревьями и почти сразу поняла, что это – правда конец.

Ветви шелестели над ней, и прохладный ночной ветерок играл в листьях. Казалось, сквозняк прошил её насквозь, как ледяная нитка, поэтому в груди стало пусто и холодно. Ольжана встала, поплотнее закуталась в покрывало. Принялась ходить по дорожкам, перешагивая упавшие яблоки.

Она так хотела, чтобы всё поскорее закончилось. Чтобы не стало ни бесконечной дороги, ни чудовища, ни страха. И теперь, когда всё действительно осталось позади, нужно было разобраться: что дальше?

А дальше… Нужно смириться, что для кого-то она так и будет неумелой колдуньей, которая пыталась приворожить господарского дружинника и этим навлекла большую беду. К ней станут относиться настороженно и брезгливо, с жалостью и любопытством, но ничего, сказала себе Ольжана.

«Переживу».

Она будет тиха, спокойна и дружелюбна. Мало-помалу распутает клубок слухов, который её окружил. Придумает, как поскорее переправить в Стоегост кибитку, оставшуюся на постоялом дворе у Тержвице, – вряд ли её тронут, пока на ней защитные чары Лале, но всё же. Придётся убедить других, что лошадка и книги, которые там остались, принадлежат ей, а не Драга Ложе или их более смышлёным ученикам. Это скучное и приземлённое дело, Ольжана справится.

Потом попросится в другой терем, где нет девочек-подростков и плохих воспоминаний. Обустроит тут свою жизнь. Перестанет вздрагивать от каждого звука, напоминающего рык или скрежет когтей. Не будет привлекать лишнего внимания.

Последнее она старалась делать и сейчас. Послушная механическая птичка: сидела там, где её оставили, и говорила то, что хотели услышать. Когда пан Авро зашивал ей лицо, он попросил рассказать о душегубах, которые напали на неё и Лале. Может быть, Ольжана знает, кем они были?

«Нет, пан Авро. Что вы, пан Авро». Щебет, щебет, щебет. «Просто какие-то злодеи. На дорогах много дурных людей». Думала ли Ольжана, что их подослали? «Я ничего не думала. – Горький вздох. – Я так испугалась!»

Пан Авро сочувственно кивал, но взгляд был острым, а шов получался ровнее и искуснее, чем когда-либо. Я знаю правила, показывала ему Ольжана. «Я молчалива и безопасна. От меня не будет беды».

Или – при Кажимере. Когда та сняла с неё клятвы, Ольжана охотно рассказала всё, о чём её спросили. Да, брат Лазар – башильер и колдун, создатель чудовища. Да, он был одержим местью Йовару.

Но ни слова – о чём не было прямого вопроса.

Кажимера наверняка чувствовала ложь, как матёрый зверь – раненую жертву, и поэтому Ольжана не говорила ничего, кроме правды. «Он часто мне лгал». «Он не делился со мной своими намерениями». Послушная, послушная птичка – эта личина сидела на Ольжане как влитая.

Она вела себя так, будто не узнала никаких важных тайн. Не догадалась, что озеро перед расправой над Йоваром опустело нарочно. Не осознала, что она в этой истории – просто наживка; уцелела – хорошо, ну а нет так нет. «Пока у меня нет никакой защиты, – думала она, – я останусь при твоём дворе. И я впишусь в него как положено».

Госпожа Кажимера отнеслась к ней благосклонно. «Ты чудесно выдержала это время, – сказала она. – Теперь тебе нужен отдых, а я разберусь с остальным». Ольжана даже не спрашивала, что сделают с Лале, – только покивала. Чем меньше слов, тем лучше. Ни намёка на привязанность, обиду или боль. Ольжане хотелось показать, что она – исправная механическая птаха. Может быть, не слишком умна, но старательна – немного отдохнёт и займётся делом. И ещё пригодится.

Но сейчас не было ни Авро, ни Кажимеры, ни Юргена, ни любопытных маленьких соседок. Только ветер в листве, запах слив и яблок, свежесть росы. И одиночество нависло над Ольжаной, как это серое предрассветное небо, окрашенное с востока в розовый цвет.

Точно волчок укусил за бочок.

Ольжана даже усмехнулась, чтобы немного разогнать тоску. А то небо накренится к ней и расплющит её, и что тогда? Нет, велела она себе. Не вздумай себя жалеть. «Ты жива и здорова – здоровее, чем можно было ожидать». Это многое значит.

Но тоска не уходила. Ольжана запустила руку в карман и нащупала мешочек с лепестками волчьей отравы, который Лале подарил ей ещё в самом начале путешествия, – бесполезная вещица. Ольжана так и не спросила у него, имели ли лепестки хоть какой-то смысл, – или Лале всё придумал, чтобы немного успокоить девушку, оказавшуюся в его кибитке? Мешочек не слишком напоминал ладанку, но Ольжана так хотела отыскать в кармане что-то, кроме пустоты.

Юрген был прав. Она не могла оставить иглу у себя. И когда Ольжана её отдала, ей показалось: на самом деле, её путешествие закончилось только сейчас. Маленькая точка, отделившая Ольжану прошлого от Ольжаны нынешней.

Она остановилась под сливой, запрокинула голову. Пахло душисто, прело и сладко. Небо между ветвями наливалось цветом и обращалось в свежую утреннюю синь.

Всё закончилось так, как должно было, сказала себе Ольжана.

Прета адерер эт. У колдовства есть цена, и у каждого действия – тоже.

У расправы над одарённым учеником. У создания чудовища. У выданной тайны.

«Юрген поддался этой жажде мести, и ты его не остановила. Может, не смогла, а может, не захотела». Я устала, возразила Ольжана самой себе, – «и не желаю прятать вещь, способную разрушить мою жизнь».

Или то, что от неё осталось.

Она сорвала с ветки сливу. Тугой плод лопнул, оросил её пальцы липким лиловым соком.

«У меня тоже не получилось не запачкать руки».

В таком случае, нечего и оправдываться.

Она постелила покрывало, села под сливу. В Стоегосте были тёплые осени, но от земли веяло ночной сыростью. Задумалась: похоронят ли Лале как полагается, на погосте, или сожгут чародейским огнём, чтобы просто развеять пепел? Канет ли его душа в небытие, как верил он сам, или отправится к предкам, как верили борожцы? И что же он станет делать, если правда очутится, бестелесный, за рекой Кишной, где когда-то родился? Его уже ничего не связывает с теми местами.

А может, вместо этого он отправится в заморские дали, которые любил, и будет ходить призраком между оливковых рощ и старых храмов. Ольжане даже стало спокойно от этой мысли: да, так правильно. Лучше оливы, чем берега Кишны, – Лале был бы там счастливее, живой или мёртвый. И может, кто-то увидит его, бродящего в библиотеках или на монастырских дворах ночами, когда гроза накрывает восточный город, – и станут придумывать о нём истории одна удивительнее другой.

«Ну, – заметила Ольжана, – если его душа доберётся до Хал-Азара, то сможет добраться и до меня». И тут же заключила: нестрашно. Если она перестала бояться его чудовища, то и призрака не испугается.

Ей даже стало смешно от этой сказочности – не то чтобы она правда верила, что души людей ходят по земле после смерти. Но сейчас, пока она сидела под сливой и смотрела на загорающееся небо, ей нравилось представлять: если однажды её и настигнет призрак Лале, то он будет выглядеть не как тень, не как умертвие и не как колдун из Тержвице, – а как трогательный башильер, развеселивший её очередной историей бесконечным ранним утром, который они опять проведут в дороге.

Ольжана стряхнула с рук сливовый сок.

Может быть, она многого лишилась за это время, – покоя, косы, тёплых отношений с другими чародеями, – но чего никто у неё не отнимет, так это воспоминаний. Она спрячет их в вымышленную шкатулку, как за морями дахмарзу прячут кусок души в лампу или заговорённый кинжал, и будет заглядывать туда, чтобы подчерпнуть из них силы. В этих воспоминаниях она навсегда останется молодой и влюблённой, и там всегда будут лето и солнце, скрип кибитки, цветущие поля и надежда, что всё закончится хорошо.