Над озером завывал ветер, и Ольжану мотало в стороны, как безвольный тряпичный комок. Она боролась: старалась не сбиваться и не опускаться – там, внизу, плескались волны, и в них кишели сотни зачарованных мертвецов. Может, где-то ещё плавало и чудовище, – следовало держаться подальше от них всех. Ольжана отчаянно хлопала крыльями, сопротивлялась рваному потоку, и так добралась почти до середины озера.

Бурлящая чернота под ней – точно разверзнувшееся Подземное царство. И эти жуткие, кажущиеся крохотными с высоты мертвецы… Ольжана не знала, как преодолели их Юрген и Чарна, но понимала: искать ребят сейчас – без толку. Всё равно что утопиться. Да и если бы она не увидела мертвецов сначала человеческими глазами, вряд ли бы разобралась в теле малиновки, что к чему: птичье зрение и так было неважное, а сейчас ещё ночь и ветер. Кого Ольжана тут найдёт?

Поток воздуха подхватил её, опрокинул, закрутил в бешеном вихре. Ольжана с трудом вернулась в прежнее положение, и её крылья затрещали от натуги, перья встопорщились… А до собора ещё – лететь и лететь.

Она не спускала глаз с Тержвице – в окнах полыхал яркий свет, как от пожара. Удивилась: неужели и это устроил Лале? Что же он – решил сжечь Йовара заживо? «Это совсем на него не похоже». И тут же одёрнула сама себя: а что на него похоже? Была бы таким знатоком его души, придумала бы что-нибудь и остановила его, а не тряслась бы теперь над заклятым озером.

Ветер отшвырнул её снова, потянул вниз. Мелкое птичье сердце подскочило, и от страха Ольжана даже пискнула. Ну нет, подумала она. Нет-нет-нет. «Я не могу бултыхнуться в воду» – тогда её разорвут утопленники или чудовище. Наверняка рыскает где-то рядом. Но ветер не ослабевал – подбросил Ольжану и протащил за собой. Закрутившись воронкой, подтянул её к озеру – так, что брызги от волн коснулись её брюшка.

Она всё равно вырвалась. Забила крыльями, взмыла почти по прямой оси, – и оказалась над шпилями Тержвице.

Ольжана догадывалась: что бы ни происходило, оно было на нижнем ярусе, где подвесили Йовара и разожгли огонь. И поэтому решила туда не соваться. Если там Йовар, и Лале, и Юрген, и Чарна, и Сущность из Стоегоста, и утопленники… Что ж, место не для её никудышных способностей – сражаться она всё равно не сможет.

Она залетела на вершину колокольни, ударилась об пол. И, превратившись, первым делом глянула за перила – ох. Её человеческие глаза даже в темноте видели гораздо лучше птичьих, и поэтому зрелище впечатлило ещё сильнее. Ольжана увидела мертвецов, сидящих на крыльцах плавучих домишек, лезущих в окна и качающихся на волнах. Увидела острую луну, чёрную воду и чьи-то оставшиеся над ней серебряные чародейские огни.

Ветер бил в лицо. Лохматил волосы. Ольжана отступила, развернулась к колоколу.

Может, глупость, – но, если бы она задумала страшное дело, она бы не захотела, чтобы об этом узнали на десятки вёрст в окрест. Даже если рядом с озером остались соглядатаи Кажимеры или Авро, не лучше ли привлечь ещё внимания?

Создать шум, которым нельзя будет пренебречь. Сделать так, чтобы тяжелее потом было оправдаться: мы не предполагали, что именно в эту ночь что-то случилось… Конечно, колокол не услышат в Птичьем тереме, но его бой потревожит обычных жителей. И вряд ли Кажимера захочет, чтобы страх распространился далеко за пределы Тержвице.

Если Кажимера с Авро уже узнали о случившемся, но пока предпочитали не вмешиваться, – пусть вмешаются сейчас.

Ольжана повела руками, напрягла пальцы. Ветер качнул колокол – раз, два. Ольжана отшагнула к перилам и принялась наращивать скорость, с которой воздух вихрился над колокольней, и заклинала его так, чтобы он уносил звук как можно дальше.

Бум. Бум.

В ушах зазвенело.

«Не оглохнуть бы».

Она не ждала, что утопленники испугаются колокольного звона, как когда-то испугался тот висельник, встреченный много лет назад в заброшенной чернолесской часовне. Но ей показалось, что это забавное и горькое закольцевание истории: рядом снова мертвецы, и она снова не придумала ничего лучше, чем бить в колокол. В озере ничего не изменилось – даже, вопреки старой сказке, утопленники не потянулись в собор на бдения, – но колокол продолжал качаться, и выл ветер. Волосы лезли Ольжане в глаза и рот, пальцы холодило от колдовства.

Бум. Бум. Бум.

Так громко, что Ольжана пожалела: надо было взять с собой воск – залепить уши.

Колокол бил рвано, захлёбывался и дребезжал. Теперь Ольжана раскачала его до такой силы, что ей пришлось прижаться спиной к перилам. Упасть было страшно – но не страшнее, чем упустить из виду ведущую сюда лестницу.

Она не прогадала.

Уши заложило от грохота, так что Ольжана не услышала ни рыка, ни треска. Просто чёрная морда показалась над полом, и Ольжана даже не стала ждать, когда чудовище появится целиком.

Она уже слишком хорошо знала правила этой игры.

Кувыркнулась прямо через перила. Юркнула лицом вниз, и резкий воздушный поток ожог ей щёки, – внутренности скрутило от осознания, какая под ней высота, – но Ольжана тут же сжалась до размеров птицы. Она отлетела в сторону, приподнялась выше и трепыхнулась: увидела, что чудовище уже там, где она стояла всего мгновение назад.

Чудовище металось у перил. Ловко запрыгнуло на них, клацнуло зубами, – Ольжана постаралась отлететь ещё дальше, но ветер, как назло, швырнул её о купол колокольни. Чешуйчатая черепица резанула ей грудь.

Сущность высоты не боялась. Купол был луковичный, вытянутый за шпиль и неровный, – чудовище оттолкнулось от нижних балок и перекинулось на него. Оно впилось когтями в покрытие, и тёмные чешуйки черепицы покатились под его лапами.

Надо же, поразилась Ольжана. Оно настолько хочет её достать?

Теперь Ольжана нарочно полетела не в сторону – наверх, к шпилю. И чудовище полезло за ней, продавливая колокольный купол. Оно было стремительным, точно его и задумали зверем – из тех, что играючи забираются на деревья или скалы. И оно не прекращало попыток ухватить Ольжану – клыками, языком, передней лапой.

Ветер на вершине стал совсем безумным. Ольжана боролась с ним, боролась… А потом её крыло резко хрустнуло. Вывернулось под неправильным углом.

Поток оттащил её назад. Тело закружило, и голова оказалась там, где только что был хвост. И Ольжана увидела ближе, чем когда-либо, влажную зловонную пасть. Забилась, выпростала крыло, попыталась убраться, убраться подальше – но чудовище успело податься к ней и щёлкнуло зубами.

Ольжану точно раскалённым железом окатило.

Мир странно ополовинил: сначала стал особенно мутным, потом и вовсе пропал, будто глаз Ольжаны замазали чёрным цветом. Она не ощущала птичье веко, но ей показалось, что оно слиплось.

Ольжана крутанулась, и из-за боли в крыле её потянуло в сторону. Кое-как она выправилась, – к счастью, крыло выдержало, – и подлетела к шпилю. Ухватилась за него лапой.

Чудовище рвануло к ней ещё выше, почти достало шпиля, и Ольжана позволила ветру отнести себя прочь.

ТР-РЕСК!

Шпиль покосился.

Чудовище оборачивалось вокруг него, точно было не волком, а змеёй, – и, жадное, потянулось ещё за Ольжаной, ещё, ещё…

Шпиль наклонился сильнее. Купол у его основания хрустнул, и чудовище потеряло равновесие. Заскользило задними лапами, сбивая новые черепичные чешуйки, но было уже поздно.

Купол надломился под его весом. Верхняя часть опасно накренилась, поехала вниз, – и чудовище сорвалось вместе с ней.

Пролетело площадку звонницы вместе с грохочащим колоколом: бум, бум, бум…

Ударилось об озеро и скрылось в шквале чёрной воды.

Ольжана уже давно не разбирала звуки, но ей показалось, что воцарилась небывалая густая тишина. На мгновение будто бы пропал даже колокольный рёв: вертясь в воздухе, Ольжана смотрела, как расходились круги по воде и как суетились утопленники.

С горем пополам она вернулась на площадку с колоколом, скатилась на пол и превратилась обратно. Тут же осела. Подвигала рукой, которая и была хрустнувшим крылом: в суставе плеча – резкая боль. Вывихнула, что ли?.. Другой рукой ощупала порезанную черепицей грудь, но не потому, что так сильно болело. Ольжана просто боялась узнать, что с глазом, – однако собралась с силами, потрогала и его.

Веко не поднималось. Эта часть лица явно опухла, на пальцах оставалась кровь, но Ольжана почувствовала, что глаз под веком никуда не делся. И выдохнула.

Она поднялась. Выглянула за перила: что с чудовищем? Убьёт ли его такая высота? Убьёт ли озеро – или утопленники вытащат на берег? А если и убьёт, то Беривой…

Нет, велела она мысленно. Не думай.

«Может, не стоило загонять его наверх? – спросила сама себя. – Стоило просто полетать над озером, пока…» И тут же себе возразила: пока что? Её бы надолго не хватило. Чудовище отыскало бы её всюду, где бы она ни приземлилась.

Бум, упрямо продолжал раскаченный колокол. Бум, бум!.. Несмотря на обвалившийся купол, он крепко висел на сваях, – и заворожённый ветер подталкивал его снова и снова.

Ольжана покачала головой. Ну нет… Не будет же она жалеть, что сбросила чудовище?

«Если оно расшиблось, я убила Беривоя».

Ольжана подковыляла к лестнице. «Если так, – убеждала она себя, – то ты не Беривоя убила, а чудище. Ты думала, что в его когтях и пасти – твоя смерть, но это неправда. Ты победила».

Радости не было. Страха – тоже. Почти ничего не было, кроме усталости и тонкого ощущения горя, – и непонятно, то ли что-то уже случилось, а то ли ещё будет.

У Ольжаны не хватало сил заново превратиться в птицу, но и у колокола она решила не оставаться: вдруг купол обвалится сильнее. Не захотела отсиживаться и на нижнем ярусе – если чудовище выжило, мало ей не покажется.

Деревянная лестница была старой и узкой, с подгнившими ступенями. Не дойдя донизу, Ольжана увидела боковой ход – он выглядел так, будто был завален досками, пока сквозь него не прорвалась Сущность.

Ольжана задумчиво подбросила лунный огонь на ладони. Она не слышала, чтобы ученики Йовара использовали какой-то ход, пока жили в колокольне, – но, если что-то подобное существовало, оно должно было соединять колокольню с самим собором.

Однако надо ли Ольжане в собор?..

Оно посмотрела в темноту хода. Вздохнула.

Такое огромное озеро, а получается, деться больше некуда.

Голова гудела от ударов, но Юрген смеялся. Он хохотал так, что чуть не выкашлял лёгкие, и Лале сухо заметил, что так и до сумасшествия недалеко.

Когда тенистая рука выпустила его горло, Юрген рухнул. Лале понадеялся, что теперь-то всё, но Юрген попыток не оставил. Он лежал, раскинувшись на раскалённом от огней полу, и смотрел, как Лале искал свою тварь по залу. Лале заклинал ветер и распахивал двери, ведущие в служебные помещения Тержвице, и явно не находил того, что нужно. Спросил даже, есть ли ход из собора в колокольню, но вместо ответа Юрген наворожил крохотный грозовой вихрь. Лале как раз стоял под витражным окном над местом, где раньше был прикован Йовар, – вихрь вынес стекло, и Лале осыпало осколками.

Так что тенистая рука вернулась к Юргену. Свернулась в кулак и принялась его бить.

Если бы Лале мог, думал Юрген в полузабытье, то наворожил бы несколько таких рук – или какие-нибудь колдовские путы покрепче, чем предыдущие. Но Лале явно устал. Юрген измотал его окончательно, а ещё не давал спокойно разобраться с чудовищем.

Юрген ругался. Хохотал. Отплёвывался кровью.

– Б-бесы тебя возьми! – Разъярённый, Лале оказался рядом. Тенистая рука ухватила Юргена за грудки. – Ты угомонишься или нет? Или из тебя дух окончательно выбить?

Юрген пьяно усмехнулся:

– Были бы силы, давно бы выбил!

Рука приподняла его, и теперь Юрген полусидел.

Он не услышал, что ответил ему Лале. Окровавленный, он чувствовал, что сознание его покидает.

Остатки пламени ещё полыхали в зале. По фрескам скользили огни и тени, и Юргену казалось, что зал кружился вокруг него, а герои и чудовища на фресках двигались, как живые. Время замирало – именно поэтому небо, видное в расщелинах потолка, до сих пор не начало светать.

А потом ему показалось, что за спиной Лале – откуда-то с галереи под куполом – пролетела птица.

Маленькая пёстрая птица.

Малиновка скрылась за огненной стеной. Юрген облизнул губы. Он-то помнил, что у стен толкались утопленники, – и что Ольжана всегда боялась умертвий.

Узкая тень скользнула по фрескам. Внезапно расширилась, накрыла собой половину зала и подползла к Юргену. Туго стянула его лодыжки.

– Ай. – Юрген постарался сесть ровнее. – Опять что-то придумал?

Тень начала оплетать его ноги, как крепкая буйная лоза. Соединила между собой колени, закрепила бёдра, вдавилась в живот. Юрген попытался поднять руки, но тень метнулась к ним, обхватила запястья и привязала их к туловищу.

– А чего только сейчас? – оскалился Юрген. – Чего раньше так не сделал? Думал, договоримся, а? Или я тебе просто не давался? Надо было знатно меня помутузить, чтобы тебе удалось…

– Замолчи, – прохрипел Лале.

Тень заползла на грудь Юргена. Легла такой тяжестью, что затрещали рёбра. Юрген вытянул шею и задышал глубоко и часто – предчувствовал, что вот-вот тень обернётся и вокруг горла, как петля.

Связанный, теперь он не мог даже шелохнуться. Но Лале пошёл дальше, и у лица Юргена тень размохрилась, залепила ему рот тонкими щупальцами, полезла в нос… Заволокла глаза, и теперь Юрген видел только лиловатую тьму, посверкивающую за веками.

Несколько бесконечных мгновений, и тень отхлынула от его носа, позволила ему дышать. Но не отступила от рта и глаз. У Юргена остался только слух, а что могли уши, когда так противно, давяще ухал колокол?

Но Юрген всё равно разобрал шаги Лале и гулкое эхо от каменных плит. А потом – в отдалении – странную суету: новый треск пламени, недовольный вой утопленников и даже хруст кости.

По спине пробежал холодок.

Что ты делаешь, хотел взвыть Юрген, что ты опять творишь… И он даже, от невиданного упрямства, качнулся вбок и перевернулся на живот. Но это было глупым решением.

Тень стиснула его сильнее. Да и сам Юрген придавил грудь своим же весом, так что сознание окончательно помутилось.

Ольжана знала, что не заявится в собор в человеческом теле. Пришлось покряхтеть и оборотиться.

В зале творилось страшное. То там то тут плясал чародейский огонь. Фрески вздулись, балки обуглились… У стен кишели мертвецы – посверкивая мутными глазами, глядели на пламя и явно не желали подходить ближе. Там, где раньше висел Йовар, колыхалась туманная дымка, и из-под неё по полу разливались багровые подтёки. Ольжану даже замутило – насколько могло замутить птицу.

А посередине зала – Юрген и Лале.

Юрген лежал. О, Ольжана часто видела его после драк, но никогда он не был таким: обезображенным, с разбитым носом и кровавой ухмылкой. На шее – чёрные следы от пальцев. И когда Юрген смеялся, слышалось, что с тем же успехом он мог бы зарыдать.

Похоже, сил подняться у него не было. Однако он выбил витражное стекло, и Лале обдало осколками, а потом…

Удар. Удар. Удар.

Лале она тоже никогда не видела настолько злым. И даже сейчас, когда Ольжана боялась, что её заметят, она не удержалась и замерла.

Как она могла предположить, что тот неловкий башильер, встречный ею сто лет назад на дождливой соборной площади, будет избивать Юргена наворожённым из тени кулаком? И что у него будет такой волчий оскал, и пылающие глаза, и толпы его умертвий будут наблюдать за ним? И что, когда она, Ольжана, заметит: на шее Лале больше нет ладанки – перед ней даже не встанет вопрос, как поступить.

На полу ладанку она тоже не нашла. Ещё бы – если Юрген сорвал её, Лале бы не позволил ей валяться где попало. Ольжана осторожно приподнялась над залом. Ей не хватало одного глаза, чтобы хорошо всё рассмотреть, но был ли выбор?..

Она стала кружить над умертвиями. Понадеялась, что Лале слишком увлёкся расправой – а вот Юрген, похоже, заметил её… Пускай. Теперь стена огня отделяла её от остального зала. Здесь Ольжана и увидела, что среди утопленников выделялся один. Он был пятнистым от вросшего в кожу водяного мха, и на его шее темнел шнурок.

Ну, спросила сама себя, что теперь – броситься в гущу умертвий? В этом углу их четверо, а у Ольжаны вывихнутая рука, слипшийся глаз, и её колдовские способности не лучше, чем раньше.

Но может, мертвецы увидят её, и сами шарахнутся в ужасе.

Она ударилась об пол и тут же перекинула огонь на утопленников. Подскочила к тому, что был с ладанкой, потянула за шнурок – видимо, тот лопнул ещё раньше, и сейчас на шее разошёлся узел. Утопленник схватил Ольжану за здоровую руку, но она рванула её на себя с такой силой, что кость утопленника хрустнула.

Ольжана попятилась, прошла сквозь стену чародейского огня. Наспех закляла его так, что почти не обожглась, – и развернулась.

Конечно, её уже заметили.

Юрген слепо ворочался на полу. Его глаза и рот были залеплены, и тень связывала его, как верёвка. Лале возвышался над ним, но отвлёкся на звуки борьбы, посмотрел в сторону… Юрген перекатился на живот, обмяк, и Ольжана хрипло сказала:

– Ему плохо. Сделай с ним что-нибудь.

Это прозвучало почти как приказ. Лале опустил взгляд с её раненого глаза на руку.

Сделал взмах, и Юрген вернулся на спину.

– Ольжана… – Лале шагнул к ней, но она затрясла головой и неловко перехватила ладанку.

Нащупала иглу сквозь потёртую старую кожу.

– Ольжана, – произнёс Лале тихо, – вам не надо здесь быть.

– Почему не спрашиваешь, где чудовище? – Она прочистила горло. – В озере. Сорвалось с колокольни. Вот так.

– Я догадался, что вы здесь, и хотел вас спасти, но…

– Конечно. – Она втянула воздух. – «Но». Всегда «но». – Указала кивком на Юргена. – Освободи его.

Клятва не заставила себя ждать: тоже сочла это намёком о колдовских силах Лале, и слюна стала горькой. Однако Ольжане и так было больно – лицо горело, плечо тянуло, – что она едва обратила внимание.

– Он без сознания, – упорствовала Ольжана. – И я не знаю, как освободить его самой.

Лале помедлил.

Тень зашевелилась и потихоньку сползла к ногам Юргена. Свернулась у ступней в лилово-чёрный клубок.

– Спасибо. – Губы Ольжаны задрожали. Она опустила взгляд на ладанку: пальцы чувствовали иглу внутри неё, и казалось, что та слегка пульсировала, как тонкая жилка.

Лале опять шагнул к ней, и Ольжана отшатнулась.

– Не вздумай, – сказала она, клацая зубами, – подходить ко мне или колдовать. – Короткая резь, плевок горькой слюны. – Не вздумай! Если тебе кажется, что я не смогу…

– Нет, – отозвался Лале. – Мне не кажется.

Она даже не знала, какой он видел её со стороны. Наверное, безумной: одна рука не работала, половина лица вздулась. Кудри взлохмачены, рот, глаза и нос – в засохшей крови и горькой смоляной жиже от клятвы. Ольжане вообще показалось, что все цвета закончились, остались лишь чёрный и кроваво-медный: Лале тоже состоял только из них.

Он медленно провёл ладонью. Потёр свежий порез, пересекавший ему щёку от носа до челюсти.

– Вы можете дать мне уйти, – заметил он.

Ну конечно. Он не согласится уйти без ладанки, а если Ольжана ему её вернёт… Кто знает, что он сделает?

– …Но я не буду просить вас об этом. – Лале посмотрел на неё. Чёрные глаза под чёрными бровями, глубокие, как озеро, и на лице – алые отблески огня, подсвечивающие кровавые подтёки. – Чего ждёте?

– Просить не будешь, но упомянешь. – Ольжана смерила его разочарованным взглядом. – Ты даже сейчас пытаешься мною играть. Может, я ещё глупее, чем думаю? В этой ладанке – правда твоя игла, или ты её подменил?

По лицу Лале было видно: не подменил.

– Попробуйте, – предложил он.

Как-то он сказал: вряд ли игла крепкая. И сейчас Ольжана действительно в это поверила – что ей стоит её сломать? Просто сжать, даже не доставая из ладанки, и всё. Всё.

Мгновение потянулись, как целая жизнь.

Одно движение пальцев. Всего одно. Станет ли легче, если не задумываться, что за этим последует?

Лале приблизился к ней ещё на несколько шагов. «Если я не сделаю этого, он продолжит колдовать и отберёт ладанку». Ольжана снова отступила, будто вместо Лале и вправду был зверь, который загонял её дальше в угол, к огненной стене.

«Почему я должна щадить его, – спросила она себя, – если он меня не щадил?»

Это как сжать былинку, когда лежишь в поле, и закатное солнце золотит щёки. Как надломить перо, с которого капают чернила, в день, когда не получается урок. Как смять цветочный стебель. Одно движение, почти без усилия, и Ольжана убедила себя, что вот-вот его сделает, вот-вот…

Лале ковыльнул к ней в последний раз.

– Ломайте, – сказал он. И добавил тихо, ободряюще: – Да не переживайте вы так. Оно того не стоит.

Ольжана прикусила щёку. Ощутила железный привкус, глянула за спину Лале.

Тут же выпрямилась.

– Конечно, – отозвалась уверенно. – Не стоит.

Хр-русть.

Поток воздуха пронёсся перед ней, и Ольжана отступила, закрылась от него рукой.

Вихрь пролетел, подпитал чародейские огни, и те запылали ещё ярче. Всё смешалось перед глазом – и чернота, и ржа, и тени, и фрески, – и Ольжана, прижав ладонь к животу, скрючилась. Накрыла ладанку собой и даже заглянула внутрь: убедилась, что игла цела.

Лале отнесло в сторону. Ударило о стену с такой силой, что он сполз и завалился набок. Его голова свесилась, и Ольжана ужаснулась: о чём она сейчас подумала? Неужели её первым порывом было подойти к нему?

Конечно, она тут же оказалась возле Юргена.

– Ух-х, – простонал тот, поднимаясь. Ухватился за здоровое Ольжанино предплечье. – Тебя не задел?

Ольжана не знала, как давно Юрген пришёл в себя, но догадывалась: ему нелегко было заклясть поток такой мощи.

– Нет. – Ольжана сглотнула. – Всё в порядке.

Она огляделась.

– Только близко не подходи, – посоветовал Юрген. – Вдруг притворяется.

– Он жив?

Ольжана думала, что от такого удара можно было потерять не только сознание, но и голову. Она опасливо шагнула к Лале. Сощурилась, пытаясь понять: дышит?

Из его рассеченного виска текла кровь. Голова безвольно обвисла, но грудь вздымалась.

– Пригляди за огнями, – сказал Юрген. – Чтобы мертвяки не подобрались.

Он прихромал к Лале и, издав новый болезненный стон, опутал его жгутами из наколдованного воздуха. Тут же опустился на пол, сгорбился.

– Не знаю, – признался Юрген, – насколько это крепко. Надеюсь, достаточно…

Ольжана осторожно свернула шнурок. Сунула ладанку себе в прорезь юбки, в карман, и осторожно потрепала Юргена по макушке:

– Спасибо.

Юрген кивнул, придерживаясь за рёбра. Так он будто помогал себе дышать.

– Слушай, я… – Дёрнул подбородком. – Я не знаю, конечно. Может, не дожидаться Драга Ложи, а сломать его иголку прямо сейчас? Так, наверное, даже выйдет… – Стиснул зубы, точно слово далось ему с трудом: – Милосерднее.

Ольжана вернулась взглядом к Лале.

О, как она укорила себя за то беспомощное, жалкое беспокойство, которое испытала, когда Юрген отшвырнул его прочь. Это что-то глупое, беззубое, до тошноты нежное, – после всего, что Лале сделал! – и, чтобы хоть как-то уравновесить это, Ольжана обронила:

– А с чего ты решил, что он заслуживает милосердия?