Звенящий двор и вправду был гостеприимен. Чарне выделили хорошенькую комнатку: кровать с резным деревянным изголовьем, мягкая перина и узорные золотисто-коричневые покрывала, пахнущие вересковым мылом. Оконце со ставнями и крохотный столик с глиняным кувшинчиком, в котором стояли душистые, неизвестные Чарне цветы, – явно колдовские, из волшебного сада Кажимеры. В углу – бадья с водой, от которой исходил пар.

– Чувствуй себя как дома, – мурлыкнула Ляйда. Она уже проводила Бойю с Хранко и снова наведалась сюда. – А это тебе для крепкого сна. Чтобы кошмары не мучили.

И она поставила на столик чашу с каким-то питьём.

Чарна слегка покачалась на кровати. Сиделось удобно.

– Спасибо, – ответила она. – Я не жалуюсь на кошмары.

Ляйда многозначительно улыбнулась – как скажешь, мол, – и добавила:

– Когда крепко спишь, легче пережить такие тяжёлые дни.

Отвяжись, подумала Чарна, но вслух сказала:

– Ладно.

Однако Ляйде этого было недостаточно. Чарна ощутила в ней странный живой задор – какой бывает у избалованных панских дочек, то ли от скуки, то ли от переизбытка чувств решивших подразнить дворовую кошку.

– В любом случае, – посмеялась Ляйда, – скоро всё закончится. – Постучала ногтями по чаше. – Не переживай. Мы всё уладим.

Чарна не знала, насколько сильно переживала до этого, – зато сейчас в животе стянулся холодный узел.

– Доброй ночи. – Губы Ляйды сломались в хитрую улыбочку, хотя она явно улыбалась не Чарне, а себе. Махнула в сторону чаши. – Если что, питьё совсем не горькое. Вкусное, как подслащённое молоко.

И она ушла.

Несколько мгновений Чарна сидела, не шелохнувшись, а потом сгорбилась и издала тяжёлый вздох.

Надо признать, в ней и до этого росла тревога – кто бы не тревожился, оказавшись в Птичьем тереме с полумёртвым Юргеном? Но от беседы с Ляйдой осталось мерзкое послевкусие, и всё – её странные взгляды, и ласковые слова, и смех – упали, как семена в плодородную почву.

«Она не сказала ничего дурного, – возразила Чарна самой себе». Однако убеждения не помогли, и Чарна принялась беспокойно ходить по комнате.

«Скоро всё закончится». «Мы всё уладим». Что – всё? И как уладят? Знает ли Ляйда больше, чем они? И – чем Жавора не шутит, – может ли она быть в сговоре с создателем чудовища?

Ну нет. Это уже совсем чепуха.

Чарна остановилась напротив окна, принялась думать дальше. Почему столько внимания к какому-то сонному питью? Так важно, чтобы все ученики Йовара спокойно дождались утра в Птичьем тереме? А если не дождутся, то что?

Не слишком ли много власти у Кажимеры над их жизнями? Не сделали ли они огромную ошибку, привезя Юргена сюда, и не сделает ли Чарна ещё большую ошибку сейчас?..

Она опасливо огляделась. Йовар бы её поддержал – согласился бы, что стоит послушать Кажимеру и сделать наоборот. Но Йовар в цепях, и быть как он совсем не хотелось. С другой стороны: разве они пленники здесь? Кажимера попросила их остаться – что ж, они неотёсанные воспитанники Дикого двора, что с них взять.

Ладно, подумала Чарна. Это не побег. «Я просто погляжу, как там Юрген, и вернусь». Однако выйти в коридор показалось несусветной глупостью – как выбраться, если дверь в сад окажется закрыта? – и поэтому она, прижав руки к оконной раме, заставила дерево рассохнуться. Слюдяное оконце ввалилось внутрь, и Чарна тяжело опустила его на пол.

Распахнула ставни. Ловко выбралась в сад и прикрыла их за собой.

Пригнувшись, засеменила под деревьями, но тут же перекинулась в кошку через поясок – так тяжелее заметить. Чего ты скрываешься, спросила сама себя, если ты здесь не пленница? И почему сердце колотится так, точно она и вправду ускользала из-под носа тюремщиков?

Ей было несложно рассчитать, где находилось окно Юргена, – Чарна запомнила, где его оставили. Звериный нос щипало от обилия неизвестных сладко-горьких запахов, а перед глазами плыли, подрагивая, зеленоватые очертания деревьев. Чарна шмыгнула вбок, укрылась под кустом и перебежками пересекла сад. Замерла под окнами и принялась вынюхивать, не учует ли Юргена, – не хватало ещё вломиться в чужую комнату. Или застать кого-нибудь рядом с ним – например, Уршулу.

Юргеном пахло. Уршулой – нет, но Чарна никогда не доверяла кошачьему нюху безоговорочно, поэтому, даже превратившись обратно в девушку, ещё посидела под окном. И только удостоверившись, что в саду ни души, а в комнате – тишина, прижала ладони к ставням.

Заворожила их. Заставила хрустнуть и отвориться. На счастье, здесь слюдяное оконце открывалось нараспашку – причудливым образом, точно так же, как ставни, – зато за ними оказалась пелена чужой защитной волшбы. И когда Чарна потянула половинки оконца на себя, волшба затрепетала, а оконце так и не поддалось: оно сидело на чарах, точно на клейкой смоле.

Это Чарне не понравилось ещё больше. Кому пришло в голову запирать Юргена? Уршуле? Самой Кажимере?

Чарна подхватила пальцами искорку лунного света. Расширила её ребром ладони и прочертила защитную пелену светом, как лезвием, – волшба не поддалась. «Если вы, – подумала Чарна отрешённо, – хотите, чтобы никто не добрался до Юргена, я снесу целую стену».

Она не знала, как справляться с подобными чарами, но решила попробовать всё, что можно. Попыталась проколоть волшбу светом, как иголкой, и пробить потоком ветра, а в конце концов раскалила воздух лунным сиянием. Волшба ослабла и почти что расползлась на лоскутки, словно переваренная капуста, – Чарна не поняла, почему ей пришло на ум именно это сравнение. Разбираться не стала – снова превратилась в кошку и запрыгнула на подоконник; остатки чар опалили её шерсть.

Чарна почувствовала, что у неё страшно мало времени. Неужели не заметили, как она возилась под окном?..

Юрген спал, раскинувшись на кровати, и выглядел таким же безвольным и слабым, как тогда, у дерева. Чарна превратилась обратно. Шагнула к нему и потрясла за плечи:

– Юрген!

Он что-то неразборчиво пробормотал в ответ.

Чарна пошарила глазами. У кровати – пустая чаша; очевидно, из-под сонного питья.

(Потом Чарна признает: положа руку на сердце, в Птичьем тереме не произошло ничего по-настоящему пугающего. Дали зелье от кошмаров? Что ж, в этом был смысл. Заперли окно в комнату Юргена? Может, безопасности ради. Но в то мгновение, когда Чарна стояла подле беззащитного Юргена, не способного управлять ни умом, ни телом…)

Всё, что говорила Ляйда, и всё, что сделала Уршула – или кто-то, кто оставил Юргена здесь, – заиграло новыми красками.

Внутри забурлили ярость и страх. Тут же окрепла решимость убраться отсюда во что бы то ни стало. Когда Кажимера сняла с Юргена заклятие, она сказала, что разуму Юргена нужно время – только время, и ничего больше. Так пусть Юрген проведёт его подальше от её терема.

Может, Чарна ещё пожалеет об этом, но, в конце концов, – (тут она мысленно усмехнулась), – никто никогда не называл её умной.

– Юрген. – Она похлопала его по щекам. – Юрген, ты меня слышишь?

Он с трудом приподнял веки. Глаза были затуманенные, осоловелые.

Чарна притянула к себе прохладу ночной тьмы, обернула ею свою руку. Зажмурившись, дважды ударила Юргена по лицу – холодные шлепки пошли на пользу.

– Ай! – Юрген распахнул глаза. – Ч-чего д-дерёшься?..

Взгляд – всё ещё рассеянный. Язык заплетался.

– Юрген. – Чарна обхватила его виски холодными ладонями. Заставила ночной воздух обдуть его так, что зашевелился вихор на темени. – Нам нужно уходить.

Она помогла ему сесть и обуться. Отыскала его пояс с кошелём и парой ножей и, полуобняв Юргена, заново его повязала.

– Встать сможешь?

Юрген послушно закивал. Когда Чарна предложила ему опереться на неё, он потянулся к ней доверчиво, как ребёнок. У Чарны ёкнуло сердце – что, если с ним уже сделали что-то непоправимое? Создатель чудовища или чародейки Звенящего двора – а может, все вместе, если они в сговоре.

– Вот так. – Чарна помогла Юргену дойти до окна. Попросила шёпотом: – Только тихо, ладно?

Он и так молчал. Даже не спрашивал, куда они. Чуть покачиваясь, перелез через подоконник – Чарна боялась, что не удержит Юргена, однако, похоже, его тело было крепче, чем разум. В саду ему и вовсе стало легче: шаг стал твёрже, спина – чуть ровнее, но Юрген по-прежнему брёл, как овечка на привязи.

В саду шелестел ветер. Чарна тревожно озиралась – вот-вот заметят же, ну?.. Ночь стояла глубокая, почти беззвёздная, и луну сейчас заволокло облаками – хорошо и для побега, и для того, чтобы переломать себе ноги. Чарна шла, стиснув зубы, перекинув руку Юргена через свою шею, – она помнила, где находились конюшни, но добраться до них в темноте…

Кажимера убьёт её, если узнает о краже, – хотя при этом Чарна не сомневалась, что убегать нужно именно на волшебном коне. Иначе Юрген не справится. А при случае всё равно наказание обрушится на неё одну.

– Подожди меня тут. – Чарна прислонила Юргена к бревенчатой стене конюшен. Луна показалась из-за облаков, выделила его потерянное лицо. Но Юрген снова только кивнул – (неужели, подумала Чарна мельком, любой мог увести его из терема? Или он просто настолько ей доверял?).

На конюшнях, конечно, тоже были защитные чары.

Пришлось повозиться.

Двери пронзительно заскрипели. С таким же успехом можно было вынести их плечом, но способов поискуснее Чарна не знала, поэтому, закляв древесину, заставила её ввалиться внутрь. Волшбу же, как и в прошлый раз, принялась растворять раскалённым воздухом…

Она услышала чужие шаги.

Резко развернулась.

Неподалёку стояла какая-то Кажимерина ученица – в ночном платье, простоволосая, и Чарна мысленно выругалась. Сколько потребуется девчонке, чтобы превратиться в птицу и растрезвонить об увиденном на весь терем? Мгновение?

– Что вы делаете? – строго спросила ученица, и её голос показался смутно знакомым.

Чарна подняла глаза к небу. Видят Тайные Люди, она подобного не хотела, – но если уж навлекать гнев Звенящего двора, то без полумер.

Поток воздуха сшиб девчонку с ног, приволок к Чарне. Та схватила девчонку за горло, вжала в стену конюшни. Лунный свет скользнул по ней – испуганное лицо тоже показалось знакомым, но Чарна не смогла вспомнить сходу, где они встречались… Где-то в Тержвице? Или раньше?

– Ни звука, – процедила Чарна. – Умеешь открывать конюшню?

Девчонка попыталась поднять руку со звенящим браслетом, и Чарна перехватила её движение.

– Ну-ка!.. – Шикнула. – Тогда хотя бы стой смирно.

Новый поток воздуха поглотил девчонку, оплёл, как путы, и зарябил у лица, заглушая возможный крик. Чарна с силой вдавила двери конюшни, расправилась с остатками защитного колдовства и быстро глянула на Юргена, – по-прежнему потерянный, тот таращился на девчонку.

Когда он придёт в себя, наверняка обругает Чарну на чём свет стоит.

Во тьме, точно подсвеченные, блестели золотые бока Кажимериных коней – не разглядывая, Чарна метнулась к ближайшему. Закляв лунный свет, отыскала уздечку, принялась её закреплять; руки дрожали. Чарна не была мастеровитой наездницей, но у её бабки жила лошадь – правда, совершенно обыкновенная, не чародейская.

Седлать времени не осталось. Придётся справляться так.

Чарна помнила, как обращалась с конём Ляйда, но не была уверена, что справится сама – и что конь не сбросит её со злости. Хотя был ли выбор? Сама ведь всё затеяла. Чарна забралась на конскую спину, сжала поводья. Руки свело, но не от боли – от ощущения небывалой колдовской силы, с которой следовало совладать.

Ах, Жавора…

Чарна натянула поводья. Стиснула челюсти от напряжения.

Прикрыла глаза.

Если она заставит коня сдвинуться сейчас, не улетит ли он сразу на множество вёрст?.. Чтобы перестраховаться, Чарна спешилась, привела Юргена и помогла ему забраться наверх. На удивление, это получилось у него неожиданно ловко – даже ловчее, чем у самой Чарны, устроившейся перед ним.

– Только держи меня крепко, – велела она, и Юрген покорно обвил её руками.

Чарна глубоко вздохнула.

Кажимера её убьёт. Однозначно убьёт – но хоть бы это случилось не раньше, чем Юрген придёт в себя.

Чарна вцепилась в поводья. Сосредоточилась, пропуская поток силы от подушечек пальцев к самому сердцу.

Конь шагнул вперёд – к выходу, и вокруг закружилась ночь. В ушах засвистел ветер, застучала кровь; пальцы пульсировали, и на миг Чарна не осознавала ничего, кроме этого, – только горячую дрожь, и рёв ветра, и тяжесть рук Юргена, сомкнувшихся вокруг неё.

Последний осмысленный разговор у них случился совсем нежданно – вечером того дня, когда Лале внезапно решил заночевать на постоялом дворе.

Они уже останавливались здесь раньше – в этом же местечке у Тержвице. Ещё до того, как свершился чародейский суд, но Ольжана не помнила ни названия, ни – тем более – постоялого двора. Это ощущалась как давняя, почти выдуманная жизнь: что тогда было с Ольжаной? Кажется, она страдала от очередных ран, нанесённых чудовищем. Кажется, у неё ещё была коса.

Уже искупавшаяся, Ольжана сидела на лавке и смотрела на яркое небо. Лале подошёл к ней, сел рядом и попросил, мол, пойдёмте внутрь, мне нужно с вами поговорить; Ольжана не хотела.

Когда-то Лале сказал, что чудовища должны попадаться в расставленные для них ловушки, – но сделал всё, чтобы Сущность из Стоегоста своего капкана избежала. Он сообщил это Ольжане мимоходом, в дороге, как о деле, не требующем особого внимания, – и Ольжана решила, что на сегодня бесед с ним достаточно.

Лале объяснил её молчание по-своему.

– Ну, Ольжана. – Краем глаза различила, что Лале её разглядывал. – Я понимаю, что я вам уже до смерти надоел, но мне нужно с вами попрощаться. Лучше, если произойдёт наедине.

Ольжана переспросила:

– Попрощаться?

Рыжее закатное солнце золотило лицо Лале и его затёртые чёрные одежды.

– Ну а что вы удивляетесь. – Лале посмотрел вдаль. – Всё и так затянулось.

– Но чудовище… – Ольжана не смогла закончить. Как объяснить: если Лале не захотел, чтобы Сущность из Стоегоста поймали, значит, он собирался и дальше угрожать господарствам с его помощью?..

– Чудовище, – Лале понизил голос, – нужно мне для одного дела. Вас оно больше не побеспокоит.

Лале поднялся.

– Идёмте поговорим.

Что ей оставалось?.. Пришлось послушаться.

Затхлая комнатушка, которую они сняли для Ольжаны, тоже оказалась залита закатным светом, и Лале посреди этого яркого рыжего пятна выделялся как длинная чёрная тень.

Ольжана опустилась на кровать. Чтобы занять руки, стала поглаживать стёганое, шершавое от старости покрывало. Лале принялся ходить перед ней, а собравшись с мыслями, пододвинул стул и сел напротив.

– Думаю, – поделился он, – это правда всё.

Задумчиво почесал щетину. Он стал бриться с тех пор, как Ольжана упомянула его отросшую разбойничью бороду, и теперь выглядел почти как раньше.

– Вернее, мне нужно ещё пару дней, чтобы всё закончить. И чудовище для этого мне пригодится. Но вы останетесь здесь.

– Здесь? – поразилась Ольжана.

Лале сделал жест – не перебивайте, пожалуйста, мол, и продолжил:

– Я пойду в Тержвице, и что бы там ни случилось, я всё равно сюда не вернусь. Кибитку оставляю вам. Поступайте с её содержимым по своему усмотрению. Если продадите книги, станете достаточно богаты, чтобы открыть лавку в Стоегосте, как когда-то хотели.

Ольжана даже оторопела. Это что – правда прощание? И как ей следовало ответить – сказать «спасибо»? Или спросить, зачем ему в Тержвице? (Хотя и так ясно: расправиться с Йоваром.) А может, стоило полюбопытствовать, зачем Лале оброс таким количеством вещей, если выбрал месть целью своей жизни?.. Что ж, обсуждение растянулось бы надолго, а у них за эти месяцы и так было достаточно бесед.

Лале сгорбился. Сплёл пальцы.

– Под левой лавкой сундук с моими записями и учебными тетрадями. Ключ в мешке с тимьяном. Эти тетради заколдованы, и там такая тайнопись, что, надеюсь, Драга Ложа знатно поломает себе голову – но я бы предпочёл, чтобы их увидели только вы. Исключая записи о чудовище: их Драга Ложа сможет использовать, чтобы расколдовать Беривоя… – Откашлялся. – В одной из коробок найдёте увеличительное стёклышко. Оно зачаровано, и с ним вы без труда всё прочитаете.

Что, неужели прямо вечером собирается?..

– Вы ведь не оставите меня здесь просто так, – заметила она с холодком. – Я опять должна в чём-то поклясться?

Язык кольнуло, и Ольжана поморщилась. Ну разумеется… Она ведь не должна это упоминать.

– Не совсем. – Лале виновато качнул головой.

Он протянул к ней руки, невесомо обхватил её запястья.

– Снять с вас клятву я уже не смогу, а я не хочу, чтобы вы сидели тут до скончания веков. – Вокруг её запястий появились кольца из лилово-серых чар. – Небольшое защитное заклинание. Три дня не покидайте этот постоялый двор. Чудовища на бойтесь – не тронет. На третью ночь заклятие спадёт, и вы сможете отправиться куда угодно.

Кольца блеснули и пропали. Ольжана не ощутила ничего, кроме лёгкого дуновения воздуха, но даже не стала спрашивать, что будет, если она ослушается – очевидно, опять боль.

Лале подержал её запястья дольше, чем того требовало колдовство.

– Мне очень жаль.

Ольжана высвободилась и буркнула:

– Это всё?

Она не знала, какое чувство мучило её сейчас больше всего. Угрызения совести – потому что она так и не сумела помешать Лале? Или непонятная, глупая, щемящая тоска? Она ведь провела с этим человеком долгие месяцы, она любила его, училась у него, говорила с ним сутки напролёт, проехала с ним всю страну, и она не могла вырвать это из себя, даже осознавая, что Лале сделал.

Лале смотрел на неё внимательно – может быть, внимательнее, чем когда-либо.

– Ольжана, – произнёс он тихо, – я верю, у вас впереди долгая счастливая жизнь и вы проживёте её лучше, чем можете сейчас представить. Не знаю, что я имею право говорить под конец, чтобы не ранить вас ещё сильнее, но…

Он задумчиво посмотрел в окно.

– А может, сейчас уже ничего говорить не стоит.

Как глупо, подумала Ольжана. Какое неуклюжее, скомканное расставание, – а ведь потом она будет вспоминать это всю жизнь.

Лале поднялся. Оправил ладанку.

– Ну, прощайте. – Он отвернулся. – Чего тянуть, да? Вы и так пробыли со мной дольше, чем вам хотелось бы.

Но он слегка замялся – будто не был уверен, уходить ему сейчас или подождать ещё.

Они встретились взглядами.

Если бы всё повернулось по-другому, сказала Ольжана мысленно, я бы умоляла тебя не уходить и призналась бы, что готова вечность слушать даже самые скучные истории, – но сейчас?..

Может, такое резкое прощание к лучшему. Лале не скажет ничего лишнего. Она сама будет меньше мучиться.

– Хотите ещё что-то спросить?

Ольжана вздохнула.

– Нет. Прощайте. – Поподбирала слова. – Знайте, что мне нечего вам сказать, – кроме того, что мне тоже вас жаль, но совсем не так, как, может, вам бы того хотелось. – Она помолчала. – Мне жаль, что такой умный, учтивый и смелый человек, как вы, которого я могла бы любить всю жизнь, выбрал подобный путь – но вам за него и отвечать.

Она задумчиво потеребила рукав. Ладно уж, чего ей сейчас бояться…

– Не знаю, что вы найдёте в Тержвице, но надеюсь, это принесёт вам покой.

Ольжане показалось: Лале захотел что-то ответить – даже качнулся в её сторону, почти сделал шаг, и у Ольжаны кольнуло сердце. Ну, толку продолжать страдания?

Она покачала головой:

– Уходите.

Лале кивнул. Да, мол. Так правильно. Но несмотря на это, застыл на пороге.

– Непрошенные советы напоследок, – сказал хрипло. – Первое: не доверяйте Драга Ложе, никому из них, и как можно раньше постарайтесь избавиться от их влияния. Второе…

Наверное, он не придумал, что должно было быть вторым – или понял, что за очередные советы вроде «не идите замуж за убийцу» Ольжана его не поблагодарит. И наверное, в это мгновение он сам показался себе смешным, потому что криво ухмыльнулся – и всё равно подковылял к Ольжане, слегка к ней наклонился.

Осторожно заправил за ухо одну из её кудряшек.

О Тайные Люди, подумала Ольжана. Какой же ты дурак. «Это не Йовар сломал тебе жизнь – ты сам так и не понял, как лучше ею распорядиться».

Поскорее бы всё закончилась, подумала она. Лицо Лале напротив, и рыжее солнце, и запах пыли, и бережное движение его пальцев у неё над ухом – пусть это превратится в воспоминание как можно быстрее, иначе у Ольжаны разорвётся сердце.

– А второе, – продолжил Лале тихо, – пожалуйста, не продавайте Сэдемею. Она хорошая лошадка и много нам послужила. Она тоже должна обрести покой.

– Это не совет, – заметила Ольжана глухо. – Это просьба.

Лале неловко отнял руку.

– Да, – согласился он. – Пожалуй, что просьба.

Он посмотрел на неё ещё немного.

– Знаете, – сказала Ольжана зачем-то, – мне бы очень хотелось встретить вас, когда вы были моложе. Может быть, в каком-то другом мире, где вы оказались бы моим ровесником.

– О нет. – Лале усмехнулся. – Хорошо, что Длани меня от этого уберегли. Если мы встретились, когда мне было столько же лет, сколько вам сейчас, я бы оказался перед вами совершенно беззащитен. Я бы ужасно в вас влюбился, и вы бы смогли вить из меня верёвки.

Да, ответила Ольжана мысленно. В этом и смысл.

– Вы всё равно ничего не смогли бы сделать, – произнёс Лале неожиданно мягко. – Вы не смогли бы спасти ни меня, ни его.

Его – Йовара?..

– Я бы тогда сумела спасти себя, – возразила Ольжана. – И не осталась бы наедине со всей болью, которую вы мне причинили.

Губы Лале дрогнули.

– Надеюсь, – проговорил он негромко, – вы справитесь лучше, чем я.

– Надеюсь. – Она глянула исподлобья. – Не всем же после такого создавать колдовских тварей. Кто-то должен, скажем, открывать лавки в Стоегосте.

Лале улыбнулся.

– Да, – ответил он. – Кто-то должен.

Помедлил. Снова пристально посмотрел на неё, – как никогда не смотрел, с какой-то особой пробирающей нежностью, – а потом сам себя одёрнул.

– Ну, достаточно. – Он прочистил горло. – Берегите себя и будьте здоровы.

– Обязательно, – пробормотала Ольжана. – Как зверушку свою утихомирите, так сразу. – (Губы стало печь: опять клятва, и опять намёк!..)

Лале сделал ощутимое усилие, чтобы не усмехнуться, но сказал серьёзно:

– Обязательно.

Снова перехватил взгляд Ольжаны. Легонько ей поклонился – а затем развернулся и вышел вон.

Дверь за ним скрипнула.

Ольжана глубоко вздохнула.

Ну, вот и всё. Теперь нужно подождать несколько дней, и она будет свободна. Тогда она попробует добраться до Кажимеры и разузнать о Юргене, если, конечно, не объявится чудовище или её до этого не найдут – наверняка Лале устроит большой переполох. (Ещё нужно поразмышлять, стоит ли отправить другого ворона ученикам Дикого двора, – изменит ли это что-то? Поймут ли, о чём Ольжана захочет их предупредить?.. Или этим она только сделает хуже?)

Ольжана медленно перевела взгляд на окно. Она наверняка могла бы увидеть напоследок, как Лале уходит – отсюда открывался прекрасный вид на двор, и другого пути к большаку не было.

Но к окну Ольжана так и не подошла.