Мы стояли на краю огромного замёрзшего озера.

Ледяная гладь простиралась до горизонта – идеально ровная, прозрачная, как зеркало, отражала небо, что было невероятно голубым, чистым, ярким, без единого облачка.

Солнце висело низко над горизонтом – золотое, тёплое на вид, но не дающее тепла. Только свет, что заставлял лёд сверкать миллионами бриллиантов и слепил глаза.

Вокруг заснеженные горы, величественные, покрытые вечными снегами.

Воздух был кристально чистым, морозным, резким, обжигал лёгкие при вдохе, но не причинял боли, просто был частью этого места, этой красоты.

И тишина. Абсолютная. Священная. Живая.

Только ветер иногда шептал что-то – древнее, забытое, – гонял снежинки по льду, создавал причудливые узоры, что исчезали мгновенно и рождались снова.

– Где мы? – шепнула я, не в силах говорить громче.

Морфрост отпустил меня, будто не хотел разрывать связь, но знал, что нужно.

Отступил на шаг, руки скрестил на груди, посмотрел на озеро, на горы вдали, и на лице было выражение, какого я никогда не видела.

Умиротворение. Покой. Дом.

– Граница Зимнего Королевства, – ответил он мягко, и в голосе была гордость, нежность, любовь к этому месту. – Озеро Серебряного Льда. Самое большое в моих землях. Самое красивое. Самое… личное.

Он сделал шаг вперёд на лёд, и иней вспыхнул под сапогами яркими узорами, что расползлись по поверхности, засветились мягким голубым светом, пульсировали в такт его сердцебиению.

Лёд откликался на своего хозяина. Приветствовал. Радовался.

Морфрост обернулся, посмотрел на меня, и в глазах была озорная искра, смешанная с чем-то мягким, открытым, уязвимым.

– Хочу показать тебе кое-что. Научить. Поделиться тем, что люблю.

Он присел на корточки, и из воздуха материализовался свёрток – небольшой, завёрнутый в тёмную ткань.

Развернул.

И я увидела.

Коньки.

Две пары.

Одна больше – мужская, чёрные, лезвия острые, отливали серебром на солнце.

Вторая меньше – изящная, женская, серо-голубые, украшены тонкой резьбой, лезвия короче, но не менее острые.

Я смотрела на них, не веря своим глазам, и сердце заколотилось – от удивления, от шока, от чего-то ещё.

– Это… это коньки, – выдохнула я, и голос дрожал. – Фейри… фейри катаются на коньках?

Морфрост усмехнулся мягко, тепло, и на лице была настоящая, широкая, живая, улыбка, что делала его моложе, счастливее, похожим на того, кем он был когда-то.

– Конечно, знаю, – ответил он, и в голосе звучало добродушное превосходство. – Думаешь, смертные изобрели их первыми?

Он покачал головой, улыбаясь шире, глаза заблестели озорством.

– Фейри катались на замёрзших озёрах задолго до того, как ваш мир узнал, что такое зима. До того, как ваши предки научились ходить прямо.

Он похлопал по льду рядом с собой.

– Садись. Помогу надеть. И научу кататься. Если не боишься упасть пару раз.

Усмешка стала мягче, взгляд теплее.

– Обещаю ловить каждый раз.

Я опустилась на лёд – осторожно, медленно, и холод проник сквозь ткань платья мгновенно, заставил вздрогнуть, но плащ защищал, не давал замёрзнуть по-настоящему.

Морфрост придвинулся ближе, взял мою ногу – бережно, как хрупкую вещь, снял сапожок, отложил в сторону.

Взял конёк, изящный, провёл пальцами по лезвию, проверяя остроту, кивнул удовлетворённо.

– Эти, – произнёс он негромко, и в голосе была нежность, – я сделал давно. Очень давно.

Пауза. Что-то промелькнуло в его взгляде – воспоминание, тень прошлого, что он быстро скрыл.

Он медленно поднял взгляд, встретил мой – серьёзно, изучающе, и в глазах была боль, смешанная с чем-то ещё, что я не могла прочитать.

– Теперь их наденешь ты, – сказал он мягко, и голос дрогнул едва заметно. – Если не против. Если… если не считаешь это странным. Или неправильным.

Что-то сжалось в груди – так сильно, что стало трудно дышать.

Он даёт мне коньки из прошлого. Те, что хранил столетия. Те, что значили для него больше, чем он готов был сказать.

Я протянула руку, коснулась его лица – осторожно, бережно, провела большим пальцем по скуле.

– Не странно, – произнесла я мягко, и голос дрожал от эмоций, что переполняли. – Это… честь. Правда. Спасибо, что доверяешь мне это.

Он закрыл глаза на мгновение, прижался щекой к моей ладони сильнее, выдохнул – протяжно, дрожаще, будто сбрасывая груз, что нёс веками.

Потом открыл глаза, кивнул, начал надевать конёк на мою ногу.

Пальцы двигались быстро, умело, привычно – затягивал шнуровку, проверял плотность посадки, следил, чтобы не было слишком туго или слишком свободно.

– Должно сидеть крепко, – объяснил он, сосредоточенный на работе, – но не передавливать. Иначе ноги онемеют, и упадёшь. А падать на лёд больно. Очень больно.

Он надел второй конёк, зашнуровал, проверил, кивнул удовлетворённо.

– Готово. Идеально сидят. Как будто сделаны специально для тебя.

Он встал, быстро надел свои коньки – чёрные, строгие, без украшений, зашнуровал за секунды, выпрямился, протянул обе руки.

– Вставай. Осторожно, – произнёс он заботливо, и в голосе было предостережение. – Держись за меня. Лёд очень скользкий. Особенно для тех, кто первый раз. Не бойся упасть – я поймаю. Всегда поймаю.

Я взялась за его руки, и он поднял меня медленно, осторожно.

Ступни коснулись льда, коньки встали на лезвия, и я почувствовала это ощущение – знакомое, родное, забытое, но вернувшееся мгновенно, как будто тело помнило само, без участия разума.

Баланс. Равновесие. Лёд под ногами.

Морфрост держал меня крепко, одна рука на талии, вторая сжимала ладонь, готовый подхватить в любой момент.

– Не торопись, – произнёс он успокаивающе. – Сначала просто постой. Привыкни к ощущению. Потом попробуем…

Я оттолкнулась.

Резко. Уверенно.

И поехала.

Руки выскользнули из его хватки, тело нашло баланс мгновенно, ноги заработали автоматически – правая, левая, отталкивание, скольжение, движение.

Ветер ударил в лицо, волосы взметнулись из-под капюшона, и я засмеялась – звонко, свободно, восторженно.

– Догоняй! – крикнула я через плечо, не оборачиваясь, набирая скорость, чувствуя, как лёд поёт под лезвиями, как тело вспоминает каждое движение, каждый изгиб, каждый поворот.

За спиной – тишина.

Абсолютная. Ошеломлённая.

Потом – смех.

Низкий, тёплый, изумлённый, радостный, что разнёсся эхом по озеру, отразился от гор, вернулся многократно.

– Ты… ты умеешь кататься?! – голос Морфроста, полный удивления, восхищения, чего-то ещё, светлого и живого.

Я обернулась – на ходу, не останавливаясь, поехала спиной вперёд, раскинула руки в стороны, улыбаясь так широко, что щёки заболели.

– Ещё как! – крикнула я, и голос звенел от восторга. – Думал, я беспомощная смертная девчонка?

Он стоял на месте – замер, смотрел на меня, и на лице была улыбка – широкая, ошеломлённая, счастливая, восхищённая.

Глаза горели – не холодным пламенем, а живым, тёплым, радостным.

Потом он оттолкнулся – резко, стремительно.

Поехал за мной – быстро, легко, грациозно, как танцор, как хищник, как сама зима в движении.

Иней вспыхивал под его коньками яркими узорами, расползался по льду, светился голубым, пульсировал в такт его движениям.

Он догонял – стремительно, неумолимо, и я поехала быстрее, смеясь, уворачиваясь, делая резкие повороты, зигзаги, восьмёрки – всё, что помнило тело, что отложилось в мышцах за годы катания.

Он приближался – метр, полметра, почти рядом.

Я попыталась увернуться – резкий поворот влево, но он предугадал, перехватил траекторию.

Руки обхватили меня за талию – крепко, неумолимо, притянули к нему, спиной к его груди, остановили.

Мы ехали вместе теперь – он сзади, я впереди, его руки на моей талии, подбородок у моего уха, дыхание обжигало холодом кожу.

– Поймал, – сказал он, и в голосе было торжество, восхищение, счастье. – Думала убежишь? От Короля Зимы? На его собственном льду?

Он притормозил плавно, развернул меня в своих руках – лицом к лицу, не отпуская, держа крепко.

Смотрел на меня внимательно – изучающе, восхищённо, и в глазах плясали искры, горел огонь, что не был холодным.

– Ты умеешь кататься, – повторил он медленно, будто не веря, будто проверяя реальность. – Ты правда умеешь. Не просто стоять на коньках. А кататься. Хорошо. Очень хорошо.

Я засмеялась – задыхаясь, счастливо, щёки горели от мороза и восторга, глаза блестели.

– Я была лучшей! – выпалила я, и гордость звенела в голосе, смешивалась с ностальгией. – В школе. На районных соревнованиях. Возле нашего дома был каток – общественный, бесплатный. Я на нём практически жила зимой. Каждый день после школы. По выходным с утра до ночи. Мама ругалась, что я обморожусь, но я не могла остановиться.

Слова лились потоком, воспоминания нахлынули – яркие, тёплые, забытые.

– Тренер говорил, что у меня талант. Что могла бы профессионально заниматься. Фигурным катанием. Но не было денег на экипировку, на поездки, на серьёзные соревнования. Так что осталось хобби. Но я любила это. Больше всего на свете. Это было… свободой. Полётом. Моментом, когда ничего не существовало, кроме льда, ветра и меня.

Голос стал мягче, ностальгичнее.

– Последний раз каталась… наверное, года три назад. Когда каток закрыли на ремонт, так и не открыли. Потом не было времени. Учёба, работа, жизнь. И я забыла, как это… как это прекрасно.

Я посмотрела на него, и слёзы жгли глаза, но не от грусти – от счастья, от благодарности.

– Спасибо, – выдохнула я. – За то, что напомнил. За то, что привёз сюда. За то, что дал мне это снова.

Морфрост смотрел на меня пристально, и на лице было выражение, какого я никогда не видела.

Нежность. Что-то глубже, сильнее, что заставляло сердце биться быстрее.

Он поднял руку, коснулся моей щеки – осторожно, бережно, большой палец провёл по разгорячённой коже.

– Ты невероятная, – произнёс он негромко, и в голосе была искренность, что пробирала до костей. – Каждый раз, когда думаю, что узнал тебя, ты удивляешь снова. Показываешь новую грань. Новую сторону. И каждый раз… каждый раз я не могу оторвать взгляд.

Он наклонился ближе, лоб прижался к моему, дыхание смешалось – холодное его, тёплое моё.

– Покажешь мне? – спросил он мягко. – Чему научилась. Что умеешь. Хочу увидеть. Всё.

Я кивнула – быстро, восторженно.

– Покажу. Но ты тоже покажешь. Уверена, Король Зимы умеет то, что я даже представить не могу.

Его улыбка стала шире, в глазах заплясали озорные искры.

– Договорились.

Он отпустил меня – медленно, неохотно, отъехал на несколько метров назад, скрестил руки на груди, встал в позу зрителя.

– Показывай, смертная. Удивляй короля.

Вызов. Игривый. Тёплый.

Я усмехнулась, отъехала к центру озера, где лёд был ровнее, глаже.

Выдохнула, закрыла глаза на мгновение, вспоминая движения, что отложились в мышцах, в теле, в памяти.

Потом открыла глаза и поехала.

Не просто ехала. Танцевала.

Разогналась – быстро, набрала скорость, ветер засвистел в ушах.

Повернула – резко, на одном ребре, лёд запел под лезвием, тело наклонилось так низко, что рука почти касалась льда.

Выпрямилась, оттолкнулась сильнее, прыгнула.

Невысоко – всего на полметра, может чуть больше, но в воздухе успела обернуться вокруг себя – один раз, руки прижаты к груди, ноги вместе.

Приземлилась – не идеально, чуть качнулась, но удержалась, поехала дальше.

Смех вырвался сам – восторженный, счастливый.

Я помню! Тело помнит! Всё ещё умею!

Восьмёрка – плавная, широкая, след на льду сверкал за мной.

Спираль – одна нога вытянута назад, руки в стороны, спина прогнута, голова откинута, волосы развеваются.

Скольжение назад – быстрое, уверенное, потом разворот на сто восемьдесят, снова вперёд.

Серия быстрых шагов – дробь по льду, лезвия отбивали ритм, как барабаны.

И финал – ещё один прыжок, с разворотом, и остановка – резкая, эффектная, лезвия вгрызлись в лёд, крошка взметнулась фонтаном, осела медленно.

Я стояла, тяжело дыша, щёки горели, сердце колотилось, и счастье переполняло так, что хотелось кричать, смеяться, плакать одновременно. Но где-то на краю сознания тревожно шептало: не забывай. Помни, кто он. Что было. Счастье не стирает шрамов.

Посмотрела на Морфроста.

Он стоял неподвижно, смотрел на меня, и лицо…

Лицо было открытым. Полностью. Без масок. Без стен.

Гордость. Счастье. И что-то ещё, что заставило дыхание перехватить.

Он медленно начал хлопать – размеренно, громко, звук разносился эхом по озеру.

– Браво, – произнёс он, и голос дрожал от эмоций. – Это было… невероятно. Ты не просто умеешь кататься. Ты танцуешь на льду. Как фейри. Как дух зимы. Как…

Он замолчал, покачал головой, усмехнулся.

– Я недооценил тебя, Элиза. Снова. Кажется, это становится привычкой.

Он оттолкнулся – медленно, поехал ко мне, и движения были плавными, грациозными, завораживающими.

Остановился рядом, протянул руку.

– Теперь моя очередь. Но вместе. Хочу показать тебе танец, что танцуют фейри на замёрзших озёрах. С партнёром. Доверишься мне?

Я положила руку в его без колебаний.

– Доверяю.

Его улыбка стала мягче, теплее.

Он притянул меня ближе, одна рука легла на талию, вторая держала мою руку высоко.

– Следуй за мной. Чувствуй музыку, что играет в твоём сердце. Не думай. Просто двигайся.

И он повёл.

Медленно сначала – плавное скольжение, поворот, наши тела двигались синхронно, как одно целое.

Потом быстрее – ускорение, виражи, спирали, он вёл уверенно, я следовала, доверяя каждому движению.

Он поднял меня – легко, как пушинку, закружил над головой, опустил плавно, и мы продолжили танец, не прерываясь.

Повороты всё резче, движения сложнее, но мы не сбивались, не спотыкались, тела знали, что делать, как двигаться вместе.

Лёд пел под нами, иней вспыхивал яркими узорами, расползался во все стороны, светился, пульсировал.

Мир превратился в вихрь белого, голубого, золотого.

Только мы. Лёд. Музыка, что звучала в сердцах.

Финал – он раскрутил меня, отпустил, я отъехала на несколько метров, обернулась, он поехал навстречу, мы встретились в центре, руки соединились, и остановились одновременно – лицом к лицу, дыхание сбито, глаза горят.

Тишина.

Абсолютная. Священная.

Только наше дыхание, тяжёлое, частое.

Он смотрел на меня – не отрываясь, и в глазах было что-то, что заставило сердце остановиться, потом забиться быстрее, болезненно.

– Элиза, – выдохнул он хрипло, и голос дрожал. – Я…

Он не договорил.

Просто притянул меня ближе, обнял крепко, прижал к груди, уткнулся лицом в мои волосы.

Я обняла его в ответ – крепко, не хотела отпускать, боялась, что момент закончится, что вернёмся в реальность, где есть Верена, угрозы, выбор.

– Я счастлива, – выдохнула я в его плащ. – За то, что показал мне это место. За то, что подарил это.

Мы стояли, обнявшись, на середине замёрзшего озера.

Просто двое. Лёд. Горы. Небо.

И счастье, что было настоящим, живым, пугающе хрупким. И пугающе опасным – потому что заставляло забыть о том, что нельзя было забывать.

***

Мы катались долго – может час, может больше. Я потеряла счёт времени, он перестал существовать, остались только мы, лёд, горы, небо.

Морфрост учил меня своим движениям – плавным поворотам фейри, спиралям, что оставляли за собой светящиеся узоры на льду. Я показывала ему свои – резкие остановки, быстрые шаги, прыжки с разворотами.

Мы танцевали вместе – синхронно, как одно целое, как будто знали движения друг друга заранее, как будто наши тела говорили на одном языке.

Потом просто катались – рядом, держась за руки, не торопясь, наслаждаясь моментом, тишиной, близостью.

Я смеялась так много, что щёки болели. Он улыбался так широко, что выглядел моложе на столетия.

Наконец он притормозил, потянул меня к краю озера, где лёд упирался в заснеженный берег.

– Устала? – спросил мягко, и в глазах плясали озорные искры, как у мальчишки, что задумал что-то интересное.

Я покачала головой, тяжело дыша, щёки горели от мороза и радости.

– Нет. Вообще нет. Могла бы кататься ещё часами.

Довольная усмешка тронула его губы, и что-то мелькнуло во взгляде – тайное, предвкущающее.

– Хорошо. Потому что у меня для тебя ещё один сюрприз. Если хочешь. Если не передумала провести со мной остаток дня.

Наклонил голову, озорная улыбка стала шире, почти мальчишеской, беззаботной.

– Обещаю, понравится. Даже больше, чем коньки.

Я приподняла бровь, заинтригованная, сердце подпрыгнуло от предвкушения.

– Больше, чем коньки? Серьёзно? Это что-то надо видеть.

– Тогда пойдём, – присел на корточки, начал расшнуровывать мои коньки быстро, ловко. – Только сначала вернём тебе нормальную обувь. Там, куда мы идём, на коньках не пройдёшь.

Снял коньки, надел обратно сапожки, зашнуровал, проверил. Переобулся сам – его коньки исчезли в воздухе, растворились, сапоги появились на ногах, как будто всегда там были.

Встал, протянул руку.

– Готова?

Я взяла её без колебаний.

– Готова.

Мы пошли вдоль озера – неспешно, по узкой тропинке, что вела в лес, окружавший долину.

Снег хрустел под ногами тихо, воздух был чистым, морозным, пах хвоей и чем-то ещё – диким, первобытным, живым.

Солнце поднялось выше – полдень, свет был ярким, золотым, пробивался сквозь ветви, отбрасывал причудливые тени на снег.

Морфрост вёл меня уверенно, знал каждый поворот, каждое дерево, каждый камень – это место было его, до последней снежинки.

– Куда мы идём? – спросила тихо, не желая нарушать священную тишину леса.

Обернулся, взгляд через плечо, в глазах плясали искры.

– К старым друзьям, – ответил загадочно. – Хочу тебя познакомить. Они… особенные. Редкие. Мало кто видел их. Ещё меньше – трогал.

Остановился, наклонился, вытащил из-под снега что-то небольшое – холщовый мешочек, потёртый, явно спрятанный здесь заранее.

Развязал, заглянул внутрь, усмехнулся довольно.

– На месте. Хорошо.

– Что это? – я попыталась заглянуть, но он поднял мешочек выше, дразня.

– Сюрприз. Скоро узнаешь.

Мы прошли ещё несколько минут, лес стал гуще, деревья выше, древнее.

И вдруг Морфрост остановился – резко, поднял руку, сигнализируя мне замереть.

Я застыла, не дыша, прислушиваясь.

Тишина.

Абсолютная.

Потом – звук.

Тихий. Мелодичный. Как колокольчик, что качается на ветру.

Морфрост медленно повернулся ко мне, поднёс палец к губам. Потом указал вперёд – сквозь деревья, на небольшую поляну, залитую солнечным светом.

Я прищурилась, вгляделась.

И дыхание перехватило.

На поляне стояли олени.

Но не обычные.

Северные. Огромные. Величественные. Сказочные.

Их было пятеро – три самки, один молодой самец и один взрослый, с огромными ветвистыми рогами, что возвышались над головой, как корона.

Шерсть белая – не просто белая, а светящаяся, переливающаяся серебром, как будто каждый волосок был покрыт инеем, что не таял никогда.

На боках, на шее, на ногах – узоры. Морозные. Словно кто-то нарисовал их тонкой кистью – завитки, спирали, руны древние, что светились мягким голубым светом, пульсировали в такт дыханию.

Рога у самца были невероятными – огромные, ветвистые, каждая ветвь изогнута изящно, покрыта тем же инеем, сверкала на солнце миллионами кристаллов.

Глаза тёмные, огромные, умные, полные древней мудрости, что видели столетия, знали тайны, недоступные смертным.

Они щипали что-то из-под снега – мох, траву, что росла даже в мороз, двигались плавно, грациозно, как духи, как создания из легенды.

– Северные олени Подгорья, – прошептал Морфрост так тихо, что я едва услышала. – Их осталось мало. Может сотня на всё королевство. Они не размножаются в неволе. Не подходят к фейри. Не доверяют никому.

Кейлан медленно достал из мешочка морковь – крупную, сочную, свежую, протянул мне.

– Но они знают меня. Давно. С тех пор, как я был ещё принцем, бегал по этим лесам, прятался от наставников.

Усмехнулся – тепло.

– Один из них – мой друг. Старый. Мудрый.

– Хочешь познакомиться?

Я кивнула – быстро, восторженно, сердце колотилось от предвкушения.

– Очень хочу.

Морфрост медленно шагнул на поляну, не торопясь, движения плавные, не угрожающие.

Я шла рядом, держась за его руку, стараясь дышать тихо, не спугнуть.

Олени подняли головы одновременно, как по команде.

Посмотрели на нас долго, изучающе.

Молодой самец фыркнул, отступил на шаг, настороженно.

Самки замерли, готовые бежать.

Но взрослый самец – тот, с огромными рогами – не двинулся.

Просто стоял, долго смотрел на Морфроста, и в тёмных глазах плеснуло что-то – узнавание, память, что-то тёплое, почти человеческое.

Потом медленно, неспешно сделал шаг вперёд.

Ещё один.

Ещё.

Подошёл к Морфросту – близко, вытянул шею, коснулся носом его плеча – осторожно, нежно, как приветствие старого друга.

Морфрост поднял руку, погладил оленя по шее – медленно, бережно, и на лице была улыбка, тёплая, настоящая, полная любви к этому существу.

– Привет, старина, – прошептал тихо, и голос дрожал от эмоций. – Давно не виделись. Прости. Был занят. Корона, обязанности, весь этот бардак. Но я вернулся. Ненадолго. Хотел тебя увидеть. И познакомить с кем-то особенным.

Повернулся ко мне, подтянул меня ближе – осторожно, медленно.

Олень посмотрел на меня – долго, изучающе, и я чувствовала этот взгляд, как он проникал глубже, читал душу, оценивал, решал – достойна ли я доверия.

Морфрост взял мою руку с морковью, поднёс к морде оленя.

– Это Элиза, – произнёс мягко. – Она… важна. Хочу, чтобы ты принял её. Доверился. Как мне.

Олень смотрел на меня ещё несколько секунд, что казались вечностью.

Потом медленно наклонил голову, фыркнул и коснулся носом моей руки – мягко, осторожно.

Понюхал морковь.

И взял её – аккуратно, губами, не задев пальцы, начал жевать размеренно, не отрывая взгляда от моего лица.

Я задохнулась, улыбка расползлась сама – широкая, счастливая.

– Можно… можно погладить? – прошептала, боясь нарушить момент.

Морфрост кивнул.

– Медленно. Без резких движений. Он позволит. Раз взял морковь – значит принял.

Я подняла руку – осторожно, неспеша, протянула к шее оленя.

Коснулась шерсти – мягкой, тёплой, несмотря на мороз, переливающейся под пальцами, как шёлк.

Погладила – нежно, бережно, чувствуя под ладонью мощные мышцы, тепло, жизнь.

Узоры на шерсти светились ярче под моим прикосновением – голубым, мягким, пульсирующим.

– Невероятно, – выдохнула, и голос дрожал от восторга. – Он такой… тёплый. Живой. Умный. Я чувствую… я чувствую, что он понимает. Всё. Каждое слово.

Морфрост усмехнулся – мягко.

– Потому что понимает. Северные олени мудрее многих фейри. Они видят больше. Чувствуют глубже. Знают то, что скрыто от других.

Олень закончил жевать морковь, фыркнул тихо, довольно.

Потом повернул голову, посмотрел на Морфроста, потом на меня, и в глазах было что-то – одобрение? благословение?

Наклонил голову – низко, почти как поклон, потом развернулся и медленно пошёл обратно к своему стаду.

Остальные олени последовали за ним – плавно, беззвучно, и через несколько секунд они растворились в лесу, исчезли, как духи, как сон.

Я стояла, провожая их взглядом, и что-то тёплое разлилось в груди – благодарность, счастье, что-то ещё, что не могла назвать.

– Он принял тебя, – произнёс Морфрост тихо, в голосе звучали гордость, радость. – Это… редкость. Большая честь. Он осторожен. Доверяет единицам. Но он принял тебя. Значит… значит видит в тебе что-то хорошее. Чистое. Настоящее.

Повернулся ко мне, взял обе мои руки в свои.

– Как и я.

Я посмотрела на него, и сердце пропустило удар.

Его взгляд заставлял дыхание перехватывать – тёплый, нежный, открытый, уязвимый.

– Это было невероятно, – выдохнула я, с трудом подбирая слова.

Улыбка расцвела – широкая, счастливая, но в глазах мелькнуло что-то ещё – предвкушение, озорство, тайна.

– Элиза, это ещё не всё, – произнёс он, и голос стал мягче, интимнее, словно то, что он собирался показать, было самым личным, самым важным. – У меня ещё один сюрприз. Последний. Самый… особенный.

Кейлан кивнул в сторону – не к озеру, не к лесу, а к скалам, что окружали долину, к месту, где две огромные каменные стены смыкались так близко, что казалось, между ними нет прохода.

– Там, – произнёс тихо, и в голосе появилась нота чего-то уязвимого, болезненного, но и светлого одновременно. – Место, которое… которое для меня значит больше, чем всё остальное. Даже больше, чем озеро. Больше, чем весь этот лес.

Пауза. Взгляд отвёлся, скользнул к скалам, и на лице промелькнула боль – быстрая, но я уловила.

– Если хочешь. Если не против. Если… если готова увидеть то, что я никому не показывал. Никогда.

Голос дрогнул на последнем слове.

Я сжала его руки крепче, кивнула – твёрдо, без колебаний.

– Хочу. Покажи мне.

Он выдохнул – долго, дрожаще, будто сбрасывая груз, что давил столетиями.

Кивнул, повёл меня к скалам – медленно, неспешно, будто каждый шаг давался с трудом, словно возвращался туда, куда боялся, но знал, что должен.

***

Мы подошли к месту, где две огромные скалы смыкались, образуя узкую расщелину – не больше метра в ширину, почти незаметную. Морфрост остановился, черты его лица стали отстранёнными, закрытыми.

– Следуй за мной. Осторожно. Камни скользкие.

Мы протиснулись боком через расщелину. Я ожидала темноты, холода…

Но передо мной было лето.

Посреди зимы. Посреди вечных снегов и льда.

Лето. Настоящее. Живое. Невозможное.

Небольшая долина – не больше двадцати метров в диаметре, окружённая высокими скалами со всех сторон, что защищали от ветра, от холода, от внешнего мира, создавая естественную теплицу, микромир, где действовали другие законы.

Трава – зелёная, сочная, мягкая, покрывала землю толстым ковром, колыхалась на лёгком ветерке, что пах не хвоей и морозом, а цветами и тёплой землёй.

Цветы – везде, повсюду, тысячи, миллионы, всех оттенков радуги. Белые ромашки, жёлтые лютики, красные маки, синие колокольчики, фиолетовые ирисы, розовые пионы – росли хаотично, но гармонично, создавая живой ковёр, что переливался красками на солнце.

Солнце – не то холодное зимнее, что светило над озером. Тёплое. Яркое. Летнее. Висело прямо над долиной, освещало каждый уголок мягким золотым светом, согревало кожу.

Деревья – не хвойные, не покрытые снегом. Лиственные. С пышными зелёными кронами. Яблони, груши, вишни – все цвели одновременно, лепестки осыпались медленно, кружились в воздухе.

И в центре – ручей. Чистый, прозрачный, журчащий весело, бежал между камнями, отражал солнце тысячами бликов. Вода тёплая – пар поднимался лёгкой дымкой.

У ручья – большой плоский камень, гладкий, тёплый, идеально подходящий, чтобы сидеть.

Бабочки порхали между цветами. Птицы пели где-то в кронах.

Это было невозможно.

Я стояла, не в силах сдвинуться с места, смотрела, и слёзы жгли глаза.

– Как… – голос сорвался. – Как это возможно? Это магия?

Морфрост стоял рядом, смотрел на долину, и на лице было выражение, что я не могла прочитать – закрытое, отстранённое, но в глазах мелькало что-то болезненное, что он быстро скрыл.

– Да, – ответил ровно, голос был спокойным, контролируемым. – Магия. Очень сильная. Летняя. Древняя.

Сделал шаг вперёд – на траву, но движение было осторожным, почти неохотным, как будто каждый шаг причинял боль, которую он не показывал.

– Это место было создано, – продолжил, и голос остался ровным, бесстрастным, как будто рассказывал о погоде, а не о чём-то личном. – Давно. Могущественной магией лета. Уголок тепла в вечном холоде. Место, где две противоположные стихии могут сосуществовать, не разрушая друг друга.

Прошёл к ручью, опустился на корточки у воды, провёл рукой по поверхности – жест был отстранённым, механическим.

– Магия держится до сих пор, – добавил тише, и в голосе промелькнула нота удивления, которую быстро подавил. – три века. Сильнее, чем я ожидал.

Он не произносил имени. Не говорил "кто" создал. Не делился чувствами.

Просто констатировал факт. Отстранённо. Безлично.

Как будто это место не имело отношения к нему. Как будто он просто показывал мне достопримечательность.

Но я видела.

Видела, как напряглись плечи. Как сжались кулаки. Как отвёл взгляд от камня у ручья, как будто не мог на него смотреть.

И тогда – вспышка.

Резкая. Яркая. В голове.

Воспоминание. То, что я видела во сне.

Это место. Точь-в-точь.

Тот же ручей. Те же цветы. Тот же камень.

И двое на нём.

Морфрост – молодой, смеющийся, босоногий.

И она – золотоволосая, в персиковом платье, цветы в косе.

Аурелия.

Смеялись. Целовались. Лежали на траве, смотрели на небо.

Это было их место. Созданное ею. Для него. Для них.

Здесь.

Видение исчезло, я вздрогнула, вернулась в реальность.

Морфрост стоял у ручья, спиной ко мне, смотрел на воду. В линии плеч читалось напряжение, что он пытался скрыть, но не мог полностью.

Он не говорил. Не делился. Не открывался.

Но мне не нужны были слова.

Я знала.

Знала, кто создал это место. Для кого. Почему он не был здесь три века. Почему каждый его вдох здесь был болезненным.

И что-то кольнуло в груди – острое, неожиданное, болезненное.

Ревность.

Не та поверхностная, злая ревность к девицам на празднике, что приставали к нему, касались, предлагались.

Другая. Глубже. Тяжелее. Страшнее.

Ревность к мёртвой.

К той, что была здесь до меня. К той, что любили так сильно, что он хранит это место три века, не может сюда вернуться, не может отпустить.

К той, которую он любил так, как меня никто никогда не полюбит.

Осознание ударило больно, отрезвляюще, холодно.

Сердце сжалось так сильно, что стало трудно дышать.

Слёзы жгли глаза, но я не дала им пролиться, отвернулась, моргнула часто, заставляя их отступить.

Злость поднялась волной – на него, на себя, на эту глупую боль.

Какое мне дело? Завтра я вернусь домой, к людям, к нормальной жизни. Забуду обо всём этом как о страшном сне. Мне нет никакого дела до него и его мёртвой возлюбленной.

Я сделала шаг вперёд – медленно, на траву, отвлекаясь, пытаясь сосредоточиться на чём-то другом, на красоте вокруг, на цветах…

И увидела.

В центре поляны, под большим цветущим деревом, на траве было расстелено одеяло.

Большое, толстое, тёмно-синего цвета, а на одеяле лежал мой рюкзак.

Потёртый, грязный, знакомый до боли, с оторванной лямкой, с нашивкой университета, что я сама пришила.

Мой. Тот самый. Что я потеряла в Мёртвом Логе.

Я замерла, не веря глазам, сердце заколотилось.

– Это… – выдохнула, указывая дрожащей рукой. – Это мой рюкзак. Как он… откуда…

Морфрост обернулся, посмотрел туда, куда я указывала, и на лице мелькнуло что-то – смущение, почти мальчишеское, как будто его поймали на чём-то тайном.

Прошёл к одеялу, остановился рядом.

– Нашёл, – просто ответил он, проводя рукой по волосам. – Когда охотился на тебя.

– Ты тоже шёл через Мёртвый Лог?

– Элиза, – усмехнулся он, но в глазах мелькнула тень, – я охотник. А ты была добычей. Конечно я преследовал.

Слова прозвучали жёстче, чем он хотел, и он тут же отвёл взгляд.

Я подошла ближе – медленно, опустилась на колени перед рюкзаком, потянулась, коснулась ткани дрожащими пальцами.

Открыла молнию – медленно, осторожно, как будто боялась, что внутри окажется пусто, что это иллюзия.

Но нет.

Внутри – всё моё.

Спальник – свёрнутый, помятый. Одежда, аптечка – с оторванной молнией, но целая. Фонарик, нож, верёвка…

И еда.

Бутылки с водой – маленькие, пластиковые, две целых, одна наполовину пустая. Батончики, сублиматы, полпачки соли, маленький флакончик с остатками святой воды.

И на самом дне, завёрнутый в мою футболку – фотоаппарат.

Сердце ухнуло вниз.

Я вытащила его – осторожно, бережно, как хрупкую реликвию.

Корпус треснут – длинная трещина по боку, но не разломан. Лямка оторвана – болтается на одной застёжке. Объектив целый, экран поцарапан, но не разбит.

Перевернула его, нашла кнопку включения, нажала дрожащим пальцем, не веря, что сработает.

Секунда. Две.

Экран мигнул. Ожил. Загрузился.

Работает.

Он жив. Мой фотоаппарат. Единственная связь с домом, с реальностью, с моей жизнью.

Слёзы хлынули – мгновенно, неудержимо, я прижала фотоаппарат к груди, зажмурилась, пытаясь дышать сквозь рыдания.

– Элиза? – голос Морфроста, обеспокоенный, он подвинулся ближе. – Что не так? Он сломан?

Я покачала головой, подняла взгляд на него – сквозь слёзы, сквозь шок, сквозь осознание, что медленно, но неумолимо приходило.

– Это ты, – прошептала, и голос задрожал от шока, недоверия, злости, восторга – всё смешалось. – Это ты подкладывал мне еду. Под подушку. В комнате. Дважды. Батончики, орехи, вяленое мясо. Из этого рюкзака.

Указала на него дрожащей рукой.

– Ты… ты обманул меня! Я спрашивала! Прямо спрашивала – это ты? И ты сказал НЕТ! Соврал! В лицо!

Морфрост развёл руками – жест был театральным, невинным, но улыбка расползлась по лицу – виноватая, мальчишеская, довольная.

– Технически, – произнёс медленно, и в голосе звучала плохо скрываемая насмешка, – я не соврал. Сказал правду. Просто… не всю правду.

Наклонил голову, усмехнулся шире.

– Фейри всегда хитрят, Элиза. Даже когда говорят правду. Особенно когда говорят правду. Это искусство. Ты должна привыкнуть.

Я смотрела на него, и эмоции бушевали – злость, что он обманул, восторг, что заботился, благодарность, что спас от голода, смущение, что не догадалась раньше.

– Ты… ты кормил меня, – повторила тише, голос дрожал. – Два дня. Спасал от голода. От того, чтобы я не съела вашу еду и не проиграла.

Кейлан пожал плечами – небрежно, но взгляд стал серьёзнее, теплее.

– Не мог смотреть, как ты голодаешь, – произнёс тихо, и в голосе была искренность, что пробирала. – Как слабеешь. Дрожишь. Бледнеешь. Это было… невыносимо. Так что да. Я подкармливал тебя контрабандой. Твоей собственной едой. Из твоего мира.

Усмехнулся.

Что-то сжалось в груди так сильно, что стало больно дышать.

Он заботился. Защищал.

Я не думала.

Просто отпустила фотоаппарат – осторожно, положила на одеяло, – и кинулась к нему.

Обхватила руками за шею, прижалась крепко, отчаянно, зарылась лицом в его плечо, в холодную ткань туники, вдохнула его запах – зима, хвоя, что-то только его.

– Спасибо, – прошептала хрипло, и голос ломался. – Спасибо, спасибо, спасибо. За то, что не дал умереть с голоду. И что принес мне мои вещи.

Кейлан на мгновение замер, не ожидал, не был готов.

Потом медленно обнял в ответ – одна рука легла на спину, вторая на затылок, прижал крепче, уткнулся лицом в мои волосы.

– Опять "спасибо", – проворчал, но в голосе звучало тепло, насмешка, нежность. – Сколько раз говорил – не благодари фейри. Это опасно. Создаёт долги. Обязательства.

Отстранился – чуть, ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза, и на лице была усмешка – озорная, хищная, игривая.

– Придётся с тебя что-то стребовать теперь. За все эти "спасибо". Накопилось прилично.

Сердце пропустило удар, дыхание перехватило.

Я смотрела на него – настороженно, заинтригованно, с лёгким страхом, что он потребует что-то невыполнимое, страшное.

– Что? – прошептала осторожно. – Что ты хочешь?

Задумался – театрально, наклонил голову, постучал пальцем по губам, словно взвешивая варианты.

– Хм, – протянул медленно, и в глазах плясали искры. – Сложный вопрос. Что попросить у смертной девчонки, что задолжала Королю Зимы…

Пауза, усмешка стала шире, опаснее.

– Может, твоего первенца? – предложил небрежно, и в голосе звучала насмешка. – Классика. Фейри любят детей. Особенно смертных.

Я ахнула, глаза расширились.

– Или, – продолжил, не дав мне ответить, – год твоей жизни. Один год, что ты проживёшь здесь, в Пограничье, под моей защитой. Неплохой обмен, если подумать.

Нахмурилась, открыла рот, чтобы возразить, но он поднял палец – знак молчать.

– Или, – голос стал задумчивее, серьёзнее, – самое яркое воспоминание. То, что ты ценишь больше всего. Первый поцелуй, может? Или день, когда была счастлива по-настоящему. Фейри коллекционируют такие вещи. Они… вкусные.

Я смотрела на него, и паника начала подниматься – он серьёзно? Правда потребует что-то такое? Я не могу… не хочу…

Морфрост смотрел на меня долго – слишком долго, лицо серьёзное, но в глазах…

В глазах плясали искры. Озорные. Смешливые.

И вдруг он рассмеялся – тихо сначала, потом громче, откинул голову назад, и смех разнёсся по долине, эхом отразился от скал, тёплый, живой, заразительный.

– Элиза, твоё лицо! – выдохнул сквозь смех, вытирая уголок глаза. – Боги, твоё лицо! Ты правда поверила! Подумала, что я заберу твоего ребёнка или память!

Покачал головой, улыбаясь так широко, что я видела все зубы.

– Элиза, милая, наивная, прекрасная Элиза, – произнёс мягче, взял моё лицо в ладони, заставил смотреть на него. – Я шучу. Просто шучу. Дразню тебя. Потому что ты так мило хмуришься, когда злишься.

Провёл большим пальцем по моей щеке – нежно, успокаивающе.

– Я не хочу твоего первенца. Не хочу год жизни. И уж точно не хочу красть твои воспоминания.

Пауза, взгляд стал теплее, серьёзнее.

– Я хочу только одно.

Сердце заколотилось снова – от предвкушения, страха, надежды – всё смешалось.

– Что? – прошептала.

Усмехнулся – мягко, застенчиво, почти по-мальчишески.

– Ещё одно объятие, – произнёс тихо, и в голосе была уязвимость, что пробирала до костей. – Просто объятие. Долгое. Тёплое. Настоящее. Без страха. Без сомнений. Просто… просто ты и я. Здесь. Сейчас.

Слёзы хлынули снова – от облегчения, от нежности, от того, что он попросил что-то такое простое, такое человечное, такое… его.

Кивнула – быстро, отчаянно.

И обняла его снова – крепче, чем раньше, обвила руками за шею, прижалась так сильно, что не осталось ни миллиметра расстояния между нами.

Он обнял в ответ – обеими руками.

Мы сидели так – долго, может минуту, может вечность, я не знала.

Просто обнимались. Дышали. Были.

Его холод не обжигал больше. Просто был частью его. Частью момента.

Его сердце билось – я чувствовала его через грудь, размеренно, ровно, живо.

Его дыхание касалось моей макушки – медленное, глубокое, спокойное.

И в этом объятии было больше, чем в словах.

Забота. Защита. Привязанность. Что-то ещё, глубже, что ни он, ни я не были готовы назвать вслух.

Но оно было. Здесь. Между нами. Реальное. Живое.

Пугающе хрупкое.

Потому что через несколько часов нужно будет вернуться.

К Верене. К концу третьего дня. К выбору.

И всё изменится. Так или иначе.

Навсегда.