Тишина в комнате была плотной, осязаемой, как густой туман, что не желал рассеиваться с наступлением утра, висел между нами, невидимой стеной, разделяя пространство на две части – его и моё, холод и тепло, прошлое и настоящее.

Я вновь посмотрела на него.

Магия Охоты ещё действовала. Он боролся. Всю ночь боролся – с инстинктами, с желанием, с тем тёмным, животным, что требовало подойти, прикоснуться, взять.

Но не подошёл. Не прикоснулся. Не взял.

Держал слово.

Что-то тёплое разлилось в груди – благодарность, смешанная с чем-то ещё, что я боялась назвать, боялась признать даже себе.

Я открыла рот, хотела сказать что-то – "спасибо" или "ты можешь уйти теперь, я в порядке", но слова застряли в горле, не шли дальше.

Я закрыла рот, отвела взгляд, чувствуя, как жжение в глазах усиливается.

Рука скользнула под одеяло, легла на грудь – туда, где шестая метка пульсировала под тонкой тканью ночной сорочки.

Я приподнялась на локте осторожно, стараясь не шуметь, потянула вырез сорочки вниз, посмотрела.

Дыхание перехватило.

Метка была… прекрасной.

И ужасающей одновременно.

Располагалась прямо над сердцем – изящный узор из серебристого инея, что вился тонкими линиями, образовывал сложный символ. В центре – звезда шестиконечная, от которой расходились лучи, переплетались с кружевными завитками, образовывали защитный круг вокруг.

Метка светилась – мягко, тепло, пульсировала в такт сердцебиению, и каждый раз, когда она вспыхивала, я чувствовала… связь.

Тонкую нить, что протянулась от моей груди к нему, невидимую, но ощутимую, как паутина, что дрожит от малейшего движения.

Я чувствовала его – через эту метку, через эту связь.

Усталость. Напряжение. Борьбу. Боль, что он прятал глубоко, не желая показывать.

И что-то ещё – теплое, защитное, что окутывало меня, как невидимый щит, не давая ничему причинить вред.

Шестая метка. Почти конец.

Осталась одна. Последняя.

Седьмая – и я останусь здесь навсегда.

Холод пополз по спине, сжал горло.

Один день. Сутки до заката третьего дня.

Нужно продержаться. Просто продержаться.

Желудок сжался судорогой – голодной, острой, требовательной.

Тело желало топлива, энергии, чего угодно, чтобы продолжать функционировать.

Голова кружилась слегка, руки дрожали, слабость накатывала волнами.

Но я держалась. Потому что альтернатива – съесть еду фейри – означала проиграть.

Рука потянулась к тумбочке, нащупывая прохладную гладкость графина с водой, что я оставила там ночью.

Но ещё вместо стекла пальцы коснулись чего-то другого.

Шуршащего. Твёрдого. Знакомого.

Я нахмурилась, повернула голову, посмотрела.

Возле подушки свёрток.

Я замерла, сердце ухнуло вниз.

Нет. Не может быть. Снова?

Небольшой, завёрнутый в ту же грубую ткань, что и в прошлый раз.

Дыхание участилось, руки задрожали, когда я развернула ткань осторожно, стараясь не шуметь.

И там еда.

Один протеиновый батончик в яркой обёртке, надпись на английском. Мюсли с орехами и сушёной клюквой.

И вяленое мясо – несколько полосок в герметичной упаковке, с логотипом магазина, где я закупалась.

Я смотрела на еду, и мир качался, терял фокус.

Это… это из моего рюкзака. Точно. Всё, каждая вещь было там, в том самом рюкзаке, что я потеряла в Мёртвом Логе, когда…

Кто? Как? Откуда?

Морфрост сказал, что не он. Лис? Но у него не было доступа в мою комнату. Да и зачем ему?

Кто-то ещё?

Слуги? Но они фейри, им незачем помогать мне выжить без их еды.

Верена? Исключено. Она хочет, чтобы я съела, чтобы проиграла.

Тогда кто?

Вопросы крутились в голове, не давая сосредоточиться, но желудок требовал своё – громко, болезненно, отчаянно.

Рука потянулась к батончику сама, пальцы сжались на обёртке.

Съесть. Просто съесть. Набраться сил. Продержаться ещё один день.

Я сорвала обёртку – быстро, беззвучно, стараясь не шелестеть слишком громко.

Откусила.

Сладкое. Солёное. Ореховое. Вкус взорвался на языке, такой яркий, такой настоящий, что я закрыла глаза, сдерживая стон облегчения.

Ещё укус. Ещё.

Батончик исчез за секунды.

Я схватила вяленое мясо, разорвала упаковку, запихнула полоску в рот, жевала жадно, быстро, не разжёвывая до конца, просто глотала, заполняя пустоту в желудке.

Всё летело в рот с жадностью голодного зверя, что не ел несколько дней.

Последний кусок. Последняя крошка.

Я облизала пальцы, потом замерла, прислушиваясь к себе.

Ждала – тошноту, головокружение, странные ощущения, что могли означать яд, магию, ловушку.

Ничего.

Только тепло в желудке. Приятное. Успокаивающее. Живительное.

Голод отступил, силы вернулись. Постепенно, неспешно, но я чувствовала, как дрожь в руках стихает, как головокружение отпускает, как мысли становятся чётче.

Я собрала обёртки, спрятала под подушку, вытерла руки о простыню, разгладила складки на одеяле.

Взяла графин с водой, отпила, смывая остатки еды, освежая горло.

Поставила обратно, откинулась на подушки.

Всё тело расслабилось – впервые за продолжительное время, мышцы, что были напряжены до предела, начали отпускать. Дыхание выровнялось. Сердцебиение замедлилось.

Я закрыла глаза, позволяя себе просто лежать, просто быть, не думать о том, что будет дальше, кто оставил еду, как я продержусь ещё один день.

Тишина легла на комнату снова – мягкая, обволакивающая.

Я слышала его дыхание – ровное теперь, контролируемое, но всё ещё тяжёлое.

Слышала, как он изредка шевелился – чуть, меняя позу, но не вставая, не приближаясь.

Он держал слово. Всё ещё.

Минута прошла. Две. Может, больше.

И тогда – звук.

Приглушённый. Осторожный.

Ткань шелестит. Движение.

Я открыла глаза, повернула голову.

Морфрост постепенно поднимал голову – с видимым усилием, как будто она весила тонну, как будто каждое движение давалось с трудом.

Белые волосы скользнули в стороны, открывая лицо.

И я задохнулась.

Глаза.

Они были… другими.

Не белыми, как во сне, не холодными ледяными, как обычно.

Серебристо-голубыми. Усталыми. Пустыми.

В них не было той насмешки, того вызова, той игривости, что я привыкла видеть.

Только усталость. Бесконечная. Вечная.

Он смотрел на меня продолжительно, не отрываясь, и в этом взгляде было столько всего – боль, что он прятал, страх, что он не показывал, одиночество, что съедало изнутри.

И что-то ещё – вопрос. Невысказанный. Приглушённый. Отчаянный.

Ты видела?

Я замерла, не зная, что ответить, не зная, должна ли признаться.

Его взгляд скользнул ниже – на мою грудь, где шестая метка пульсировала под тонкой тканью сорочки, светилась мягко.

Что-то изменилось в его лице – едва заметно, мелькнуло и исчезло, но я уловила.

Понимание. Осознание.

Он знал.

Знал, что метка появилась не от прикосновения, не от магии, что он наслал.

А от чего-то другого.

От выбора. От понимания. От того, что я прошла сквозь его прошлое и не отвернулась.

Челюсти сжались, взгляд отвёлся – резко, как будто не мог больше смотреть, как будто это причиняло боль.

Он встал неспешно, с трудом, держась за стену, ноги подкосились на мгновение, он выпрямился, взял себя в руки.

Стоял, не двигаясь, спиной ко мне, и я видела, как напряглись плечи, как руки сжались в кулаки по бокам.

– Я пойду, – произнёс он хрипло, голос был низким, усталым, лишённым обычной насмешки. – Магия Охоты отступила. Ты в безопасности. Можешь… можешь отдыхать. Я пришлю слуг. Они помогут.

Он сделал шаг к двери – один, размеренный, неуверенный.

– Кейлан, – вырвалось прежде, чем я успела подумать.

Он замер. Абсолютно. Полностью.

Не обернулся. Просто застыл, спина напряжена, голова слегка склонена, будто прислушивался.

Я открыла рот, хотела сказать что-то – "спасибо" или "оставайся" или "я видела" – но слова не шли.

Горло сжалось, язык не слушался.

Что я скажу? Как скажу?

Тишина протянулась – тягучая, тяжёлая.

А потом он неспешно повернул голову, ровно настолько, чтобы я видела профиль.

– Да? – спросил он приглушённо, и в голосе была осторожность, надежда, что боялась быть раздавленной.

Я смотрела на него, и слёзы жгли глаза, но я не позволила им пролиться.

– Спасибо, – прошептала я, и голос дрожал. – За то, что остался. За то, что держал слово. За то, что… не…

Голос сорвался, не мог продолжить.

Он смотрел на меня продолжительно, через всю комнату, расстояние между нами было безопасным, но в тот момент казалось пропастью, что невозможно пересечь.

Потом кивнул размеренно, едва заметно.

– Всегда, – произнёс он приглушённо, и в слове было обещание, клятва. – Я всегда… буду держать слово. С тобой.

Он развернулся, пошёл к двери – быстрее теперь, решительнее, как будто боялся, что передумает, что не сможет уйти, если задержится ещё хоть на секунду.

Дверь открылась, он вышел, закрыл за собой беззвучно.

И я осталась одна.

В тишине. В свете утра. С шестью метками на теле и одними сутками до заката.

***

Стук в дверь раздался почти сразу после его ухода – лёгкий, вежливый, ожидающий разрешения.

– Леди Элли? – голос Миррелл, звонкий, обеспокоенный. – Можно войти?

– Да, – ответила я, выпрямляясь на кровати, поправляя сорочку, прикрывая шестую метку.

– Леди Элли! – она метнулась ко мне, руки взметнулись, хотела обнять, но остановилась в последний момент, не зная, можно ли, боясь причинить боль. – Боги, мы так волновались! Слышали, что на вас напали! Что случилось? Вы ранены? Вам больно?

За ней вошли ещё трое слуг – девушки, что помогали мне готовиться к Охоте, несли полотенца, свежую одежду, кувшины с водой.

Все смотрели на меня с тревогой, с сочувствием, с чем-то ещё – любопытством, что они пытались скрыть, но не могли полностью.

– Я в порядке, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, спокойно. – Царапины. Ничего серьёзного. Морфрост… Его Величество успел вовремя.

Миррелла выдохнула с облегчением, прижала руку к груди.

– Слава богам, – прошептала она. – Когда услышали… думали худшее. Леди Верена в ярости. Устроила разбирательство. Ищет, кто впустил убийцу на территорию. Головы полетят, это точно.

Она протянула руку, осторожно коснулась моего плеча.

– Но вы… вы точно в порядке? Хотите, чтобы лекарь пришёл снова? Или может…

– Нет, – оборвала я мягко. – Спасибо. Просто… помогите привести себя в порядок. Купальня?

– Конечно! – Миррелла хлопнула в ладоши, развернулась к другим слугам. – Готовьте воду! Масла! Всё самое лучшее! Леди Элли нужен покой и забота!

Они засуетились – быстро, слаженно, как хорошо отлаженный механизм.

Миррелла помогла мне встать, повела в купальню, где уже поднимался пар от горячей воды, наполнявшей огромную чашу.

Я позволила им раздеть себя, опустить в воду – обжигающе горячую, но приятную, что расслабляла мышцы, смывала грязь, пот, остатки страха.

Миррелла мыла мои волосы бережно, массировала кожу головы пальцами, что творили чудеса, заставляли забыть обо всём.

Другие девушки намыливали тело осторожно, избегая царапин, что уже начали заживать, благодаря мази Гракса.

– Леди Элли, – начала Миррелла приглушённо, наклоняясь ближе, голос стал доверительным, почти шёпотом. – Можно… можно вопрос?

Я открыла глаза, посмотрела на неё.

– Конечно.

Она помялась, прикусила нижнюю губу, щёки порозовели.

– Вы… вы провели ночь с Королём Зимы? В одной комнате?

Тишина.

Все замерли – слуги перестали двигаться, застыли, прислушиваясь, ожидая ответа.

Я почувствовала, как кровь приливает к лицу, как шея вспыхивает жаром.

– Он остался, – ответила я осторожно, выбирая слова. – Но на расстоянии. У стены. Не… не трогал. Просто… охранял. Всю ночь.

Миррелла ахнула приглушённо, прикрыла рот рукой.

– Всю ночь? – переспросила она, и в голосе была смесь удивления, восхищения, чего-то ещё, романтического. – Он не спал? Просто сидел и охранял?

Я кивнула.

– Да.

Девушки переглянулись, зашептались между собой – быстро, взволнованно, я не разобрала слов, но видела, как загорелись глаза, как расплылись улыбки.

– Это… это так романтично! – выдохнула одна из них, та, что с рожками. – Король, что сражается с магией ради дамы сердца! Как в легендах!

– И шесть меток! – добавила другая, зеленокожая, указывая на мою грудь, где метка светилась под водой. – Шесть! Осталась одна! Вы почти его!

Третья хихикнула, наклонилась ближе.

– Интересно, когда он поставит седьмую? Сегодня? Сегодня вечером? Может, на прощальном ужине?

– Или может прямо сейчас ворвётся и…

– Девочки! – оборвала Миррелла строго, но с улыбкой. – Хватит! Леди Элли нужен покой, а не ваши сплетни!

Они замолчали, но улыбки не стёрлись, глаза блестели озорством.

Миррелла помогла мне выйти из воды, вытерла большим мягким полотенцем, повела обратно в спальню.

Усадила перед зеркалом, начала расчёсывать волосы.

– Леди Элли, – произнесла она приглушённо, глядя на моё отражение в зеркале. – Вы знаете, что сегодня последний день?

Я кивнула молча.

– К вечеру нужно собраться, – продолжила она, и в голосе была грусть. – Леди Верена устроит прощальный ужин. Для вас и для Короля Зимы. Перед отъездом.

Она помолчала, расчёсывая дальше.

– Придётся есть, – добавила она тише, осторожнее. – На ужине. Все будут смотреть. Леди Верена… она не примет отказ в третий раз. Это будет оскорбление.

Холод пополз по спине, сжал горло.

Третий раз. Последний день.

Как отказать королеве на прощальном ужине, когда все смотрят, когда протокол требует?

– Что будет, если откажусь? – спросила я приглушённо, встречая её взгляд в зеркале.

Миррелла помялась, прикусила губу.

– Оскорбление хозяйки, – ответила она неохотно. – Нарушение гостеприимства. Леди Верена… она может разозлиться. Очень. И тогда… тогда…

Она положила руку мне на плечо, сжала мягко.

– Но, – добавила она тише, наклоняясь ближе, – я уверена, вы найдёте способ. Вы же умная. Сильная. Справитесь.

Она улыбнулась, но в глазах читалось беспокойство.

Я кивнула, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствовала.

Миррелла продолжила расчёсывать, начала заплетать волосы в простую косу, вплетая тонкие белые ленты.

Другие слуги принесли платье – простое, скромное, серого цвета, с длинными рукавами и высоким воротом. Никаких разрезов. Никаких открытых участков.

Они помогли мне одеться, застегнули пуговицы, поправили складки.

Я смотрела на своё отражение в зеркале и почти не узнавала себя.

Худая. Бледная. Круги под глазами. Царапины на лице почти зажили, но всё ещё видны.

Метки светились сквозь ткань платья. Шесть серебристых узоров, что покрывали тело, напоминали о связи, что становилась сильнее с каждым днём.

Шесть из семи.

Одна осталась.

Один день.

– Готово, – объявила Миррелла мягко, отступая. – Вы прекрасны, Леди Элли.

Я не чувствовала себя прекрасной. Чувствовала себя уставшей. Напуганной. Потерянной.

Но улыбнулась в ответ – слабо, благодарно.

– Спасибо, Миррелла. Спасибо всем.

Они поклонились, начали выходить один за другим, оставляя меня наедине с мыслями.

Миррелла задержалась у двери, обернулась.

– Леди Элли, – позвала она приглушённо. – Если что-то понадобится – зовите. Я буду рядом. Всегда.

Дверь закрылась.

***

Время текло странно. То слишком быстро, то мучительно замедленно, словно само понятие времени потеряло смысл, стало относительным, зависящим от того, о чём я думала, чего боялась, чего ждала.

Я сидела у окна, смотрела на сад внизу – на остатки вчерашнего праздника, что слуги убирали неспешно, складывая гирлянды, разбирая столы, сметая опавшие лепестки.

Солнце поднималось выше, освещало землю мягким золотым светом, что казался насмешкой над тем, что творилось в моей душе.

Последний день.

Слова крутились в голове, не давая покоя.

Последний день – и я свободна. Вернусь домой. К маме, папе, Хлои. К своей жизни. К себе прежней.

Но что-то внутри сжималось, болело, сопротивлялось этой мысли.

Прежней? Какой прежней?

Я видела Подгорье. Его красоту и жестокость. Его магию, что меняла сами законы реальности.

Я чувствовала – через метки, через каждый вдох этого воздуха – что мир больше, чем я думала. Что за границей моего маленького человеческого существования есть что-то огромное, древнее, живое.

Я встречала фейри. Прекрасных и ужасающих. Обманчивых и честных. Жестоких и нежных.

Как я могу вернуться к прежней жизни, будто ничего не случилось?

Как я могу забыть?

Стук в дверь вырвал меня из размышлений – резкий, уверенный, непохожий на мягкие стуки слуг.

– Элиза? – голос Лиса, обеспокоенный, настойчивый. – Это я. Можно войти?

Я выдохнула, встала, подошла к двери, открыла.

Лис стоял на пороге – растрепанный, уставший, ошейник на шее светился тускло-зелёным, напоминая о его статусе пленника.

Но глаза горели – янтарные, полные облегчения, радости, беспокойства одновременно.

– Элиза! – он шагнул вперёд, протянул руки, хотел обнять, но я инстинктивно отступила на шаг.

Он замер, руки повисли в воздухе, на лице мелькнула боль.

– Прости, – выдохнул он. – Я просто… боги, я так волновался. Когда услышал, что на тебя напали… что ты в лесу одна… что какой-то ублюдок…

Голос сорвался, руки сжались в кулаки, челюсти напряглись.

– Я хотел бежать за тобой, – продолжил он хрипло. – Найти. Защитить. Но Верена… она не отпустила. Держала здесь. Сказала, что Морфрост справится. Что он найдёт тебя быстрее. И она… она была права.

Он опустил руки, посмотрел на меня продолжительно, изучающе.

– Ты… ты правда в порядке? Он не… не причинил вреда?

Я поняла, о ком он говорит – не об убийце. О Морфросте.

Магия Охоты. Мы одни в комнате всю ночь.

Он боится, что…

– Нет, – ответила я твёрдо, встречая его взгляд. – Он держал слово. Не тронул. Просто… охранял. На расстоянии.

Облегчение плеснуло на его лице, плечи расслабились.

– Слава богам, – прошептал он. – Я знал… знал, что он не… что у него есть честь. Но магия Охоты… она делает с нами страшные вещи. Даже с королями.

Он шагнул внутрь, закрыл дверь за собой, прислонился к ней, словно ноги больше не держали.

– Элиза, – начал он приглушённо, голос дрожал. – Сегодня последний день. Верена должна отпустить тебя. По условиям игры. Я проверю, что она выполнит обещание. Доведу до портала. Верну домой. Как обещал.

Он смотрел на меня с надеждой, с решимостью, но я видела тени в его глазах – вину, что не прошла, сомнения, что грызли изнутри.

– Просто продержись ещё немного, – добавил он тише. – До утра. Всего сутки. И всё закончится.

Он отошёл от двери, подошёл ближе, голос понизился до шёпота.

– Я попробую отвлечь её. Если что-то пойдёт не так. Если она попытается…

Он не договорил.

Потому что дверь распахнулась – резко, с грохотом, ударилась о стену.

И на пороге встал Ровен. Король Осени.

Он был… другим.

Не таким, каким я видела его вчера на пиру – галантным, улыбчивым, играющим роль.

Этот Ровен был настоящим.

Жёстким. Холодным. Опасным.

Высокий, широкоплечий, в дорожной одежде – кожаная броня тёмно-коричневого цвета, потёртая, исцарапанная, выдающая сотни боёв. Плащ бордового цвета, тяжёлый, с капюшоном, откинутым назад. Сапоги до колен, забрызганные грязью, как будто он только что вернулся из продолжительного пути или собирался в него.

На поясе меч – длинный, широкий, лезвие отливало бронзой, рукоять обмотана кожей, потемневшей от времени и пота.

Корона на голове из оленьих рогов, переплетённых с ветвями дуба, грубая, первобытная, устрашающая.

Волосы с проседью собраны в хвост, открывали лицо – резкое, изрезанное шрамами, с челюстью, сжатой так сильно, что мышцы ходили ходуном.

Он выглядел как воин, готовый к бою. Как король, выносящий приговор.

И смотрел прямо на меня.

Взгляд острый, пронзительный, безжалостный – как хищник, что изучает добычу перед прыжком.

Потом скользнул на Лиса.

На мгновение – совсем короткое, но я уловила – что-то промелькнуло в его взгляде.

Любопытство? Оценка? Или…

Лис замер, побледнел, инстинктивно отступил на шаг.

Смотрел на Ровена продолжительно, и я видела напряжение в его плечах, в том, как сжались кулаки, в том, как дрогнули губы, будто хотел что-то сказать, но не решался.

Они стояли напротив друг друга – на расстоянии нескольких шагов.

И что-то было… странное.

Не похожесть. Не внешняя. Лис ниже, стройнее, моложе выглядит, волосы рыжие, а не пшеничные с проседью.

Но что-то в позе. В наклоне головы. В том, как сжимались челюсти – упрямо, непокорно. В этом янтарном блеске глаз, что не хотели отводиться первыми, даже перед королём.

Эхо. Отражение в кривом зеркале. Или…

Я моргнула, и ощущение исчезло, растворилось.

– Лис, – произнёс Ровен, голос был низким, глубоким, с лёгким раскатом, что отдавался в груди. – Выйди. Мне нужно поговорить с леди Элли. Наедине.

Это не была просьба. Это был приказ.

Лис сжал кулаки, челюсть напряглась, янтарные глаза вспыхнули – непокорно, яростно.

– С каких пор, – произнёс он размеренно, холодно, и в голосе звенела сталь, – Король Осени врывается в покои гостей Весеннего Двора и приказывает, кому выходить?

Ровен приподнял бровь, уголок губ дрогнул – почти улыбка, но без тепла.

– С тех пор, – ответил он спокойно, но голос стал жёстче, опаснее, – как у меня кончилось терпение на дипломатию и вежливость.

Пауза. Взгляд стал холоднее.

– Выйди, лис. Пока прошу. В следующий раз просто вышвырну. И плевать на протокол.

Напряжение в воздухе сгустилось, стало осязаемым, как перед грозой.

Лис смотрел на него продолжительно, и я видела борьбу на его лице – желание сопротивляться, защитить меня, остаться.

Руки дрожали, ошейник на шее вспыхнул ярче – зелёным светом, что был предупреждением, напоминанием о цепях.

Но он постепенно кивнул, сделал шаг назад.

Обернулся ко мне, посмотрел – продолжительно, обеспокоенно, извиняюще.

– Я буду за дверью, – произнёс он приглушённо, но твёрдо, и в голосе была клятва. – Если что – кричи. Услышу. Ворвусь, плевать на последствия.

Дверь закрылась. И тишина легла тяжёлая, давящая, звенящая.

Ровен не двигался – просто стоял у двери, смотрел на меня продолжительно, изучающе, словно читал по лицу, по позе, по дыханию всё, что я пыталась скрыть.

Рука лежала на рукояти меча – не угрожающе, просто по привычке воина, что никогда не расслабляется полностью.

Я выпрямилась инстинктивно, подняла подбородок, встретила его взгляд – не вызывающе, но и не покорно.

Уголок его губ дрогнул едва заметно, почти улыбка, но без тепла, без веселья.

– Смелая, – произнёс он наконец, голос был спокойным, оценивающим, с лёгкой насмешкой. – Большинство людей дрожат. А ты… ты смотришь мне в глаза. Хорошо. Так проще говорить правду.

Он отпустил рукоять меча. Прошёл к окну неспешно, встал спиной к свету, и лицо его погрузилось в тень, что делала черты ещё жёстче, ещё опаснее.

Потом тяжело выдохнул, словно готовился к чему-то неприятному, к чему-то, что будет больно сказать вслух.

– Это был я, – произнёс он негромко, но чётко, каждое слово отчеканено, как приговор.

Я моргнула, не поняв сразу.

– Что?

Ровен повернул голову, посмотрел на меня прямо, без уклончивости, без стыда.

– Убийца, – уточнил он, и голос стал жёстче, холоднее. – Тот, кто напал на тебя ночью в лесу. С ножом. Это был мой человек. Я послал его.

Мир качнулся.

Дыхание перехватило, сердце ухнуло вниз, холод пополз по спине, сковал горло, не давая вздохнуть.

Я смотрела на него, не в силах пошевелиться, не в силах поверить услышанному.

– Ты… – голос сорвался, задрожал. – Ты пытался меня УБИТЬ!

Слово вырвалось криком, эхом отразилось от стен.

Ровен медленно развернулся, посмотрел на меня полностью, и на лице не было ни капли сожаления, ни капли стыда.

Только усталость. И решимость.

– Знаешь почему? – спросил он, наклонив голову, изучая мою реакцию с холодным любопытством.

Я не ответила, не могла, горло сжалось, язык не слушался, мир качался.

– Потому что ты, – продолжил он жёстче, и голос зазвучал как удар, – смертная девчонка с рюкзаком, полным человеческого дерьма, что не должно существовать здесь, начала наводить смуту. С первого же дня. С первого шага по нашей земле.

Он начал перечислять, загибая пальцы, и каждое слово было обвинением, приговором:

– Первое. Ты напала на Белую Леди. Древнюю. Почитаемую. Духа, что охраняет границы столетиями. Обожгла её. Святой водой и солью.

Пауза, взгляд стал острее, безжалостнее.

– СВЯТОЙ ВОДОЙ, Элли. В Пограничье. Ты принесла это осквернение в наш мир. Оружие, что жжёт нас, причиняет боль, от которого мы не можем защититься магией. Откуда смертная знает о таких вещах? Кто научил? Кто послал?

Второе. – Он загнул ещё один палец. – Ты притащила в Пограничье свои смертные штуковины. Технику. Механизмы. Мёртвое железо, что жжёт нашу магию, разъедает, как яд. Техника, что не должна пересекать границу. Один твой рюкзак мог отравить целую поляну, убить лесных духов, что жили там веками.

Третье. – Голос стал тише, но от этого опаснее. – В Мёртвом Логе ты применила что-то. Вспышка света, что ослепила деревья, спугнула, заставила отступить. Что это было? Какое ещё оружие ты принесла? Какие секреты прячешь?

Четвёртое. – Взгляд стал жёстче. – Ты напала на Оберона. На КОРОЛЯ Летнего Двора. Ударила его. Ранила. Сбежала из-под его носа. Унизила перед свитой.

Он усмехнулся – холодно, без веселья.

– Хотя, признаю, это забавно. Учитывая, что он сам чуть тебя не изнасиловал. Получил по заслугам. Но факт остаётся фактом – ты посмела поднять руку на короля. Это преступление. За которое казнят.

Пятое. – Голос стал громче, каждое слово било, как молот. – Ты поссорила королей. Развела двоих могущественных правителей. Морфрост и Оберон готовы перегрызть друг другу глотки из-за тебя. Два короля, что держали хрупкий мир столетиями, что договорились не воевать, снова на грани войны. Из-за одной. Смертной. Девчонки.

Слухи разлетелись по всему Пограничью. Смута. Разногласия. Трещины в балансе, что мы так продолжительное время выстраивали.

Он шагнул ближе, навис надо мной, и я чувствовала жар, что исходил от него – не магический, просто живой, человеческий, пугающий своей реальностью.

– И самое главное, – прошептал он, и голос стал тише, но от этого ещё страшнее, – ты сделала ЕГО безумным.

Пауза. Тяжёлая. Звенящая.

– Морфроста. Короля Зимы. Который столетия не прикасался к женщине. Который похоронил своё сердце вместе с Аурелией и поклялся никогда не любить снова.

Глаза сузились, взгляд стал холоднее.

– Ты сделала его зависимым. Одержимым. Слабым. Он потерял контроль. Ставит на тебя метки, как безумный. Шесть из семи. Почти заявил тебя своей королевой. Из-за смертной. Из-за ТЕБЯ.

Он отступил на шаг, скрестил руки на груди.

– Ты – угроза, Элли. Для баланса. Для мира. Для всего Пограничья. Потому что где ты появляешься – там хаос, смерть, смута, безумие.

Голос стал тише, но не менее жёстким:

– Поэтому я решил устранить угрозу. Пока она не разрослась. Честно. Открыто. По-королевски. Послал лучшего. Дал приказ – убить быстро, без мучений.

Тишина повисла тяжёлая, звенящая, невыносимая.

Я смотрела на него сквозь слёзы, и мир вокруг качался, расплывался.

– Но, – продолжил он размеренно, и в голосе прозвучало что-то новое – любопытство, смешанное с уважением, – ты выжила.

Он присел на корточки передо мной, посмотрел в глаза – продолжительно, изучающе.

– Мой убийца был хорош. Один из лучших. Опытен. Убил сотни. Смертных, фейри, чудовищ.

Пауза.

– На Охоте он загнал тебя в угол. Магия связала. Ты была беспомощна. Готова. Но Морфрост успел. В последний момент. Как будто… как будто кто-то послал ему сигнал. Направил. Указал путь.

Он наклонился ближе, голос понизился до шёпота:

– Слишком много удачи для простой смертной, Элли. Слишком живучая. Слишком везучая. Либо ты не просто человек… либо…

Глаза сузились.

– Либо за тобой следят духи. Древние. Те, что стоят выше королей, выше дворов. И помогают. Защищают. Потому что ты нужна им. Для какого-то плана, что я не вижу, не понимаю.

Я задохнулась, прижалась к стене сильнее, пытаясь отодвинуться, создать расстояние.

– Я… я не… – голос сорвался, дрожал. – Я просто человек! Обычная! Никакие духи… я не знаю, о чём вы! Я просто… я просто хотела домой! Я заблудилась! Это всё случайность!

Ровен смотрел продолжительно, изучающе, словно пытался прочитать правду в моих глазах.

Потом неспешно кивнул, выпрямился.

– Может быть, – произнёс он задумчиво, но в голосе звучало сомнение. – Может, ты правда не знаешь. Может, ты пешка, что не видит доски, не понимает игры, в которую играет.

Он отошёл к окну, посмотрел вниз – на сад, на дорогу за воротами, где стояли его люди, готовые к отъезду.

– Но факт остаётся фактом, – добавил он, не оборачиваясь. – Ты выжила. Мой убийца мёртв. Морфрост защитил тебя. Шесть меток поставил. Почти заявил своей королевой.

Он повернул голову – чуть, ровно настолько, чтобы я видела профиль.

– И теперь я не могу тебя убить. Потому что если трону – Морфрост объявит войну. Всему Осеннему Двору. Не колеблясь. Не раздумывая. Он сожжёт мои земли льдом, заморозит реки, уничтожит урожай, обречёт мой народ на голод и смерть.

Пауза. Голос стал жёстче.

– А мне война с Зимним Двором не нужна. Не сейчас. Не из-за одной смертной девчонки, какой бы опасной она ни была.

Он шагнул к двери, положил руку на ручку, но не открыл, обернулся через плечо.

– Но знай, – произнёс он приглушённо, и в голосе была угроза, обещание, – если ты снова начнёшь сеять хаос, если твоё присутствие приведёт к войне, к смерти невинных, к разрушению баланса…

Пауза. Взгляд стал ледяным.

– Я убью тебя сам. Плевать на Морфроста. Плевать на последствия. Отрежу голову и сожгу тело, чтобы не осталось ничего для воскрешения.

Он открыл дверь, шагнул на порог.

– Выбирай мудро, смертная, – добавил он, не оборачиваясь.

Пауза.

– А я уезжаю. Дела. Двор. Но вернусь. Скоро. И если увижу, что ты всё ещё угроза…

Он не договорил. Не нужно было.

Дверь закрылась.

И я осталась одна.

С признанием.

С угрозой, что стала перемирием.

***

Я сползла по стене, опустилась на пол – ноги не держали, тело дрожало, руки обхватили колени, притянула их к груди, пытаясь стать меньше, невидимой. Закрыла лицо руками, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но не давая им пролиться.

Слишком много. Всего слишком много.

Морфрост. Верена. Ровен. Лис. Метки. Выбор. Угроза. Защита. Духи?

Я запуталась. Полностью. Окончательно.

Не знаю, кто друг, кто враг.

Не знаю, кому верить.

Не знаю, что выбрать.

За дверью послышались голоса – приглушённые, но различимые.

Один – Лиса, обеспокоенный, настойчивый:

– Что вы там делали? С каких пор…

Второй – Ровена, холодный, насмешливый:

– С тех пор, лис, как мне надоело смотреть на твою наивность. Она должна знать правду. Все должны.

Пауза.

– Отойди. Или столкну с дороги.

– Попробуй, – огрызнулся Лис, и в голосе зазвенела сталь.

Тишина. Напряжённая. Звенящая.

А потом – третий голос.

Низкий. Холодный. Смертельно приглушённый.

– Что. Здесь. Происходит?

Морфрост.

Шаги – быстрые, решительные, приближались стремительно.

Дверь распахнулась – резко, с грохотом, ударилась о стену, и что-то тяжёлое упало на пол у порога с глухим стуком.

И он ворвался.

Полностью одетый. В дорожной одежде.

Тёмная туника из плотной шерсти, почти чёрная, с высоким воротом. Поверх – кожаная броня, лёгкая, но прочная, покрытая тонким слоем инея, что никогда не таял. Штаны тёмные, заправлены в высокие сапоги – чёрные, на толстой подошве, со шнуровкой до колен.

Длинный, тяжёлый плащ, подбитый мехом изнутри, цвета полуночного неба, застёгнут на одно плечо серебряной пряжкой в форме снежинки.

Перчатки кожаные на руках, волосы собраны в хвост – не распущены, как обычно, а убраны назад, открывая лицо полностью.

Он выглядел как путник. Как воин, готовый к долгой дороге.

Но лицо…

Лицо было яростным.

Глаза горели белым пламенем, челюсти сжаты так сильно, что мышцы ходили ходуном, дыхание тяжёлое, руки сжаты в кулаки.

Взгляд метнулся по комнате – острый, ищущий угрозу.

Остановился на мне – на полу, прижатой к стене, с красными глазами, с дрожащими руками.

Что-то изменилось в его лице – ярость вспыхнула ярче, смешалась с чем-то ещё, тёмным, отчаянным.

– Что он тут делал? – голос низкий, хриплый, еле сдерживаемый, каждое слово выходило с трудом. – Ровен. Что он хотел? Он тронул тебя? Причинил вред? Ранил? Говори!

Он бросился ко мне – стремительно, опустился на колени, руки легли на мои плечи – крепко, почти болезненно, проверяя, ища следы насилия.

Взгляд метался по лицу – по царапинам, что почти зажили, по красным глазам, по дрожащим губам.

– Элиза, – повторил он жёстче, отчаяннее, и в голосе зазвучала паника, что он пытался скрыть, но не мог. – Скажи. Что он сделал? Если он посмел прикоснуться… если обидел… я убью его. Клянусь, я…

– Нет, – оборвала я, и голос дрожал, но был твёрдым. – Нет, Кейлан. Он не… не тронул. Просто говорил. Честно. Открыто. Страшно, но… честно. Признался.

Я подняла руку – осторожно, постепенно, коснулась его лица, провела пальцами по щеке, чувствуя холод кожи, напряжение мышц под ладонью, щетину, что покалывала.

– Он не причинил вреда, – повторила я тише, мягче, пытаясь успокоить, заземлить. – Я в порядке. Правда. Просто… много узнала. Много поняла. Но я цела.

Морфрост смотрел на меня продолжительно – изучающе, недоверчиво, словно проверяя правду в словах, в глазах, в прикосновении.

Дыхание постепенно выровнялось, плечи расслабились чуть, руки на моих плечах ослабили хватку, стали мягче, превратились в объятие.

Но напряжение не ушло полностью – оно просто притаилось, готовое вспыхнуть снова.

Он выдохнул – протяжно, дрожаще, закрыл глаза на мгновение, прижался лбом к моему – осторожно, бережно, будто боялся причинить боль.

– Испугал меня, – прошептал он хрипло, и в голосе была боль, страх, что он не скрывал больше. – Когда шёл сюда… услышал его голос за дверью… увидел его усмешку, когда он выходил… подумал… подумал худшее.

Он отстранился – чуть, ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза.

– Больше так не делай, – попросил он приглушённо, но твёрдо. – Если кто-то угрожает, пугает, причиняет боль – зови меня. Сразу. Услышу. Всегда услышу.

Рука скользнула с моего плеча к лицу, большой палец вытер слезу, что я не заметила, как пролила.

– Обещай.

– Обещаю, – прошептала я, и голос дрожал.

Он кивнул, постепенно встал, протянул обе руки.

– Тогда пойдём, – произнёс он, и в голосе появилось что-то новое – решимость, смешанная с чем-то озорным. – Хватит сидеть здесь. Хватит думать о плохом. Хочу показать тебе кое-что.

Я моргнула, не понимая, смотрела на его руки, потом на лицо.

– Что? Куда? Сейчас?

Он усмехнулся – коротко, и в усмешке была та самая озорная искра.

– Сейчас. Прямо сейчас. Пока есть время.

Я взяла его руку, и он, не отпуская, повёл к двери, где на полу валялся свёрток – тот самый, что упал, когда он ворвался.

Наклонился, поднял одной рукой, развернул.

Тёплый меховой плащ с капюшоном – серо-голубого цвета, подбитый мягким белым мехом изнутри, тяжёлый, качественный.

И сапожки – кожаные, высокие, на меху, с завязками, явно женские.

Он протянул мне плащ.

– Надень. Быстро. Там, куда мы идём… холодно. Очень холодно. Твоё платье не спасёт. Не хочу, чтобы замёрзла.

Я взяла плащ – тяжёлый, пахнущий чем-то зимним, хвойным, его запахом, – накинула на плечи, застегнула, натянула капюшон.

Тепло окутало мгновенно, приятное, защитное, как объятие.

Села на край кровати, он опустился на колено передо мной, взял мою ногу осторожно, начал снимать лёгкие тапочки, что дали слуги, надел сапожок, зашнуровал быстро, умело.

Второй. Так же ловко.

Я смотрела на него – на склонённую голову, на белые волосы, что выбились из хвоста, падали на лоб, на сосредоточенное лицо, на то, как пальцы уже без перчаток завязывали шнурки.

Король Зимы. На коленях. Надевает мне обувь.

Он поднял голову, встретил мой взгляд, усмехнулся – мягко, тепло.

– Готова?

– Да, но… – я нахмурилась, и тревога кольнула. – Куда мы идём? Ты… ты хочешь украсть меня? Увезти подальше от Пограничья? Сбежать?

Шок, паника начали подниматься.

– Кейлан, я не могу! Договор! Верена! Если я уйду до заката третьего дня…

– Тихо, – оборвал он мягко, положив палец на мои губы. – Тихо, Элиза. Дыши.

Он убрал руку, взял моё лицо в ладони – бережно, заставляя смотреть на него.

– Я не ворую тебя навсегда, – произнёс он размеренно, чётко, чтобы каждое слово дошло. – Я украду тебя ровно на день. На несколько часов. И в полной сохранности верну обратно. До заката. Обещаю.

Пауза, взгляд стал серьёзнее.

– Я не буду нарушать ваш договор с Вереной. Не дам ей повода придраться, заявить, что ты не выполнила условия. Ты вернёшься. Вовремя. Целая. Невредимая.

Он отпустил моё лицо, выпрямился.

– Что касается покидания двора… – Усмехнулся холодно. – Верена была слишком самоуверенна, когда составляла условия. Она запретила тебе только две вещи: захотеть остаться после третьего дня и влюбиться в фейри.

Он начал перечислять, загибая пальцы:

– Ни слова о том, что ты не можешь покидать территорию двора. Ни слова о том, что не можешь путешествовать. Ни слова о том, с кем ты можешь или не можешь проводить время.

Усмешка стала шире, в глазах заплясали искры.

– Это её ошибка. Недосмотр. Или она не подумала, что я осмелюсь тебя увести прямо из-под её носа. А я не просто осмелюсь. Я уже сделал это.

Он протянул руку – открытую ладонь, приглашение.

– Так что да. Ты можешь уйти. На несколько часов. Со мной. И увидеть что-то прекрасное.

Голос стал мягче, тише:

– Туда, – произнёс он приглушённо, и в голосе была улыбка, – где я могу быть собой. Где никто не мешает. Где я хочу, чтобы ты увидела меня настоящего. Не короля. Просто… меня.

Пауза, взгляд стал уязвимее.

– Просто побыть. Со мной. Пока есть время.

Я смотрела на него продолжительно, и сердце колотилось. Открыла рот, чтобы ответить, но голос раздался раньше.

– Серьёзно, Морфрост?

Резкий. Холодный. Полный недоверия.

Мы оба обернулись.

Лис.

Стоял в дверном проёме – прислонившись к раме, руки скрещены на груди, поза расслабленная, но во взгляде читалось напряжение, подозрительность, что-то защитное.

Янтарные глаза смотрели на Морфроста – продолжительно, оценивающе, с вызовом.

– После всех ужасов, что ты творил, – продолжил он размеренно, и в голосе зазвенела сталь, – после всего, через что ты её протащил… ты предлагаешь ей сказочную прогулку?

Морфрост напрягся рядом со мной, плечи выпрямились, взгляд стал холоднее.

– Это не твоё дело, лис, – произнёс он ровно, но в голосе прозвучало предупреждение.

– Ещё как моё, – огрызнулся Лис, оттолкнулся от рамы, шагнул внутрь. – Её свобода – часть моего освобождения. Если она проиграет, останется здесь – я тоже останусь в ошейнике. Так что да, это моё дело.

Он повернулся ко мне, и взгляд стал мягче, обеспокоеннее, почти умоляющим.

– Элиза, – начал он приглушённо, но твёрдо, – не слушай его. Фейри всегда лгут. Даже когда говорят правду. Это наша природа. Это то, кем мы являемся.

Пауза, шагнул ближе.

– Ты помнишь, что он делал? – голос стал жёстче, требовательнее. – Как унижал тебя? Выставил на посмешище перед всеми? Как оскорблял, называл добычей, слабой смертной девчонкой?

Слова били, как пощёчины, возвращали воспоминания, что я пыталась забыть, оттеснить.

Лис не останавливался:

– Как ломал тебя? Ставил метки без согласия, вторгался в сны, нарушал границы, не спрашивая разрешения? Как гнал тебя по Пограничью, как добычу, охотился, преследовал, загонял?

Он остановился прямо передо мной, посмотрел в глаза – продолжительно, серьёзно.

– Ты забыла всё это? Так быстро? Потому что он улыбнулся?

Голос стал тише, почти шёпотом:

– Это манипуляция, Элиза. Классическая. Сначала ломают, потом склеивают. Заставляют чувствовать благодарность за малейшую доброту после жестокости. Это не симпатия. Это не забота. Это…

– Хватит.

Голос Морфроста – низкий, ледяной, смертельно приглушённый – разрезал воздух, как лезвие.

Лис замолчал, но не отступил, не отвёл взгляд.

Морфрост сделал шаг вперёд – размеренный, угрожающий, холод вокруг него сгустился, иней вспыхнул на полу под сапогами.

– Ты переходишь границы, лис, – произнёс он приглушённо, и каждое слово было обледенелым. – Я позволил тебе многое. Твою дерзость. Твоё вмешательство. Твою защиту её. Но это… это слишком.

– Почему? – огрызнулся Лис, не отступая ни на сантиметр. – Потому что я говорю правду? Потому что напоминаю ей, кем ты был с ней? Что ты делал?

– Потому что ты не знаешь всего, – прорычал Морфрост, и голос сорвался, дрожал. – Ты не видел. Не понимаешь.

– Тогда объясни! – Лис шагнул ближе, янтарные глаза вспыхнули. – Объясни ей! Почему ты преследовал? Почему ломал? Почему унижал? Дай хоть одну причину, одно оправдание!

Тишина повисла тяжёлая, звенящая.

Морфрост стоял, сжав кулаки, челюсти напряжены, дыхание тяжёлое.

Я смотрела на него – ждала, надеялась услышать ответ, объяснение, что-то, что имело бы смысл.

Но он молчал.

Просто смотрел в сторону, не на меня, не на Лиса, куда-то вдаль, и на лице боролись эмоции – гнев, боль, вина, что он не хотел показывать.

– Не могу, – выдохнул он наконец хрипло. – Не сейчас. Не… не так.

Лис рассмеялся – горько, без веселья.

– Конечно, не можешь. Потому что нет оправдания. Есть только правда: ты делал то, что хотел, не думая о последствиях, о её чувствах, о боли, что причинял.

Он повернулся ко мне, взял за руку – осторожно, умоляюще.

– Элиза, прошу. Подумай. Ты собираешься уйти с ним? Одна? Куда-то, где никого нет? После всего, что случилось?

Голос стал тише, серьёзнее:

– Я не говорю, что он причинит вред. Не физический. Но эмоциональный? Психологический? Он уже делал это. Снова и снова. И ты… ты позволяешь ему продолжать, потому что он улыбается, дарит моменты счастья между болью.

Слёзы жгли глаза, я отвела взгляд, не в силах смотреть ни на Лиса, ни на Морфроста.

Потому что он был прав.

Лис был чертовски прав.

Это манипуляция. Классическая.

Слова Лиса эхом отзывались в голове.

Я посмотрела на Морфроста – продолжительно, изучающе.

Он стоял, не двигаясь, смотрел на меня, и на лице была боль – открытая, сырая, что он не прятал больше.

– Элиза, – произнёс он приглушённо, и голос дрожал. – Всё, что говорит лис… правда. Я не отрицаю. Я делал ужасные вещи. Причинял боль. Ломал. Унижал.

Пауза, взгляд отвёлся.

– Скажу только: это было не просто жестокостью. Не просто игрой. Это было… необходимо. Для чего-то большего, чего ты пока не видишь. Что я сам не до конца понимаю.

Голос стал тише:

– Что-то во мне… что-то тёмное, сломанное, что живёт веками… оно толкало, требовало, не давало остановиться.

Он сделал шаг ко мне, остановился, не приближаясь ближе.

– Но знаю одно. С тобой… с тобой я чувствую что-то другое. Не только тьму. Не только боль. Но свет. Тепло. Что-то, чего не было триста лет.

Голос стал тише, уязвимее:

– И сегодня… сегодня я просто хочу быть рядом. Показать тебе то, что люблю. Поделиться. Не ломать. Не брать. Просто… дать.

Он протянул руку – открытую ладонь, приглашение, не требование.

– Но если не доверяешь… если боишься… если лис прав, и это манипуляция…

Пауза, рука дрогнула, но не опустилась.

– Скажи "нет". И я отступлю. Больше не потревожу. До следующего утра.

Тишина легла тяжёлая.

Лис смотрел на меня – умоляюще, обеспокоенно.

Морфрост смотрел – уязвимо, надеясь, боясь отказа.

И я стояла между ними, разрываясь.

Что правильно? Кому верить? Голосу разума, что кричит "беги"? Или сердцу, что тянется к нему, несмотря ни на что?

Я посмотрела на Лиса – продолжительно, благодарно.

– Спасибо, – произнесла я приглушённо. – За то, что напомнил. За то, что пытаешься защитить. Ты прав. Во многом. Может, во всём.

Потом повернулась к Морфросту.

– Ты причинил мне боль, – сказала я твёрдо, не отводя взгляд. – Много боли. Унижал. Ломал. Пугал. И я не забыла. Не простила. Не уверена, что смогу когда-нибудь.

Он кивнул размеренно, принимая, не споря.

– Но, – продолжила я тише, – я также видела другую сторону.

Я сделала шаг вперёд.

– Не знаю, что это значит. Манипуляция или что-то настоящее. Не знаю, кто ты на самом деле – чудовище или что-то большее.

Ещё шаг.

– Но хочу узнать. Сегодня. Последний день. Хочу увидеть, понять, решить сама. Не по словам Лиса, не по твоим обещаниям. По своим ощущениям.

Я взяла его руку.

– Так что да. Пойдём. Покажи мне.

Морфрост задохнулся приглушённо, пальцы сомкнулись на моих – крепко, благодарно.

Лис за спиной выдохнул – тяжело, обеспокоенно.

– Элиза… – начал он.

Я обернулась, посмотрела на него.

– Я вернусь, – пообещала я твёрдо. – До заката. И сделаю выбор. Свой. Обещаю.

Он смотрел продолжительно, потом постепенно кивнул – неохотно, но принимая.

– Будь осторожна, – прошептал он. – Пожалуйста.

Я кивнула, развернулась обратно к Морфросту.

Он притянул меня ближе – к себе, одна рука легла на мою талию.

– Обними меня, – произнёс он приглушённо, и в голосе было что-то уязвимое. – Крепко. Руки вокруг талии. Под плащ. Прижмись. Сейчас будет… холодно. Очень холодно. Не хочу, чтобы потеряла меня в пути.

Я послушалась – просунула руки под его тяжёлый плащ, обхватила за талию, ощутила твёрдые мышцы под туникой, холод его тела, что не обжигал, а притягивал.

Прижалась лицом к его груди, зарылась в ткань, вдохнула его запах – зима, хвоя, что-то ещё, что было только его.

– Куда мы? – прошептала я в его грудь.

Он обнял меня крепче – обеими руками, одна на спине, вторая на затылке, прижал так сильно, что стало трудно дышать, но не неприятно.

– Туда, – ответил он приглушённо, и в голосе была улыбка, – где я могу быть собой.

Он наклонился, губы коснулись моей макушки – легко, как шёпот.

– Держись крепко. Не отпускай. Что бы ни случилось.

И мир взорвался холодом.

Всё вокруг исчезло – комната, дворец, голоса за дверью – растворилось в вихре белого, ослепляющего, что закружило, понесло, швырнуло куда-то.

Метель. Ветер. Снег. Лёд.

Холод врезался в тело со всех сторон – яростный, обжигающий, пронзающий, и я вскрикнула, зарылась в него сильнее, вцепилась так, что пальцы онемели.

Но он держал меня крепко – так крепко, что ничто не могло вырвать меня из его объятий, защищал, окутывал своей магией.

Секунда. Две. Вечность, что длилась мгновение.

И тогда – тишина.

Резкая. Абсолютная. Оглушающая.

Холод стал другим – не вихрем, что рвал и швырял, а спокойным, ровным, окружающим, частью мира.

Ветер стих. Метель исчезла.

Я постепенно разжала пальцы, отлепилась от его груди – осторожно, неуверенно.

Открыла глаза.

И мир украл дыхание.