Сон пришёл незаметно – как вор в ночи, что крадётся бесшумно, скользит по краю сознания, пока не завладеет им полностью.

Я не почувствовала момента, когда веки стали невыносимо тяжёлыми, когда дыхание выровнялось до тихого, размеренного ритма, когда мир вокруг начал расплываться, терять чёткость, растворяться в мягкой, бархатной темноте.

Последнее, что я ощутила перед тем, как провалиться – его присутствие.

Морфрост сидел у стены, неподвижный, словно статуя из льда, высеченная искусным мастером и забытая в пустом зале. Спина прямая, несмотря на долгие часы бдения, ноги вытянуты, руки лежали на коленях – напряжённые, пальцы сжаты в кулаки так сильно, что даже в полумраке я видела, как побелели костяшки. Он не спал. Не закрывал глаза. Просто смотрел – то ли на меня, то ли в окно, в непроглядную темноту за стеклом, я не знала. Но чувствовала его взгляд каждой клеткой, каждым вдохом, каждым ударом сердца.

Он здесь. Он охраняет. Он не уйдёт.

Странное тепло разлилось в груди – непонятное, пугающее и успокаивающее одновременно, как первый глоток горячего вина после долгого пути по зимней стуже.

И я отпустила.

Позволила себе соскользнуть в сон, доверяясь темноте, доверяясь ему.

***

Холод пришёл первым.

Не тот мягкий, комфортный холод, что я привыкла ощущать рядом с Морфростом – нет, это был холод другой природы. Острый, обжигающий, жестокий, что впивался в кожу тысячами ледяных игл, проникал глубже, до самых костей, до сердца, до души.

Я открыла глаза – или мне показалось, что открыла? – и замерла, не в силах дышать, не в силах пошевелиться.

Вокруг простиралась зима.

Бесконечная. Безжалостная. Мёртвая.

Снег лежал толстым, плотным слоем, покрывал всё – землю, деревья, камни, холмы вдали – превращая мир в однообразную белую пустыню, где не было ни начала, ни конца, ни надежды на спасение. Небо над головой было серым, тяжёлым, низким, будто свинцовый купол опустился так близко, что давил на плечи, на грудь, на саму душу, не давая вздохнуть полной грудью.

Ветер выл – протяжно, тоскливо, как плач потерянной души, что бродит в вечной тьме и не может найти покоя, не может найти дорогу домой.

Я сделала шаг вперёд – босые ноги утонули в снегу, холод обжёг мгновенно, но странным образом не причинил настоящей боли. Просто был частью этого места.

Я огляделась, пытаясь понять, где нахожусь, что должна увидеть.

Впереди, сквозь колышущуюся пелену метели, вырисовывалась фигура.

Тёмная. Неподвижная. Одинокая.

Я пошла – медленно, неуверенно, каждый шаг давался с трудом, как будто сам воздух сгустился, превратился в вязкую субстанцию, что тянула назад, не желая пускать дальше. Снег хрустел под ногами, ветер трепал волосы, рвал тонкую ночную сорочку, прилеплял ткань к телу.

Фигура становилась чётче с каждым шагом.

Склеп.

Небольшой, каменный, древний, покрытый толстым слоем инея и снега, намело так густо, будто зима хотела похоронить его навсегда, стереть из памяти мира, из истории, из самого времени.

Перед ним – статуя.

Женская.

Высеченная изо льда – прозрачного, идеально чистого, что переливался в сером свете, ловил мельчайшие отблески метели, отражал их тысячами холодных искр.

Женщина была прекрасна – даже в застывшей форме, даже в холодной неподвижности смерти. Черты лица тонкие, изящные, аристократичные, будто художник вложил всю душу в создание этого шедевра. Волосы длинные, развевались – или казалось, что развевались – на несуществующем ветру, замёрзшие волны, что никогда не придут в движение. Руки сложены на груди, поза мирная, спокойная, будто она просто уснула на мгновение и вот-вот проснётся, откроет глаза и улыбнётся.

Но она не проснётся. Никогда

И рядом – он.

Морфрост.

Сидел на земле, прислонившись спиной к каменному основанию статуи, рука лежала на холодном постаменте – небрежно, устало, как будто он сидел здесь так долго, что забыл, зачем пришёл, зачем остался, забыл, что есть ещё какой-то мир за пределами этого склепа и этой статуи.

Голова опущена, подбородок почти касался груди, белые волосы – распущенные, растрепанные – падали на лицо густым занавесом, закрывая глаза, скрывая выражение. Одежда – простая, тёмная, без единого узора, без украшений – промокла от снега, прилипла к телу, покрылась тонким слоем инея. Босые ноги были бледными, почти синими, покрыты морозными узорами.

Он не двигался.

Не дышал – или дыхание было настолько тихим, медленным, поверхностным, что его не было слышно даже в мёртвой тишине этого места.

Статуя среди статуй.

Мёртвый среди мёртвых.

Король, что похоронил себя заживо в склепе собственного горя.

Я остановилась в нескольких шагах, не решаясь приблизиться дальше, не зная, можно ли вторгаться в эту священную, ужасную тишину.

– Кейлан? – прошептала я, и голос прозвучал глухо, как будто метель поглотила его мгновенно.

Он не пошевелился.

Не ответил.

Даже не дрогнул, словно не слышал.

Я сделала ещё шаг – осторожно, медленно.

– Кейлан, это я. Элиза.

Тишина.

Только ветер. Только метель.

Я подошла ближе, опустилась на колени рядом с ним – снег холодный, мокрый, пропитался сразу сквозь тонкую ткань сорочки.

Протянула руку – медленно, неуверенно – коснулась его плеча.

Холод.

Ледяной. Пронзающий.

Но под пальцами я чувствовала плоть. Мышцы. Живое.

Он вздрогнул – едва заметно.

Голова медленно, с видимым усилием поднялась.

Я задохнулась.

Глаза.

Белые. Полностью белые.

Без зрачков. Без радужки. Просто белое холодное пламя, что горело мёртво, пусто, пугающе.

Лицо бледное, губы посиневшие, на щеках тонкие узоры инея, в волосах снежинки, что не таяли.

Он смотрел – но не на меня.

Мимо.

Взгляд пустой, отсутствующий, будто я была призраком, иллюзией.

Он не видел меня.

И мир взорвался.

***

Метель усилилась мгновенно – яростная, ослепляющая, превратилась в настоящую бурю, что закружила снег в бешеном, безумном танце.

Я зажмурилась инстинктивно, прикрылась руками.

Земля исчезла под ногами.

Всё закрутилось, понесло, швырнуло куда-то.

И когда я осмелилась открыть глаза —

Мир был совершенно другим.

Ледяной дворец.

Огромный. Величественный. Мёртвый.

Тронный зал.

Высокие колонны из прозрачного льда поднимались к сводчатому потолку, что терялся в темноте. Стены покрыты толстым слоем инея, что наползал медленно, неумолимо, превращающий величественный зал в ледяную гробницу. Окна – высокие, узкие – были заморожены изнутри, покрыты сложными узорами, но не пропускали ни единого луча света.

Пол – гладкий, отполированный – отражал всё, как огромное зеркало, искажая отражения, удваивая одиночество.

В центре зала – трон.

Массивный. Резной. Из чёрного льда, что не таял веками, не отражал свет, просто поглощал его, как бездна.

И на троне Морфрост.

Сидел неподвижно, спина идеально прямая, руки лежали на подлокотниках – напряжённые, пальцы сжаты.

Голова откинута назад, опиралась на высокую спинку трона, глаза открыты, но смотрели в потолок, в темноту, в никуда.

Лицо пустое. Мёртвое.

Одежда – когда-то роскошная – была измята, кое-где порвана, потеряла вид.

Венец – изо льда и веток – лежал на полу рядом, брошенный небрежно.

Вокруг – запустение. Разруха.

Лёд наползал на стены, на колонны, на сам трон, медленно, неумолимо.

Пыль. Тишина. Смерть.

Королевство умирало вместе со своим королём.

Я стояла у входа, не решаясь войти, не зная, что это значит, почему я здесь.

Но тогда – движение.

Тяжёлая дверь слева открылась с протяжным скрипом.

Вошёл мужчина.

Высокий, широкоплечий, седые волосы коротко стрижены, лицо изрезано шрамами. Глаза серые, твёрдые. Одежда простая – тёмная туника, штаны, сапоги, меч на поясе.

Воин.

Он остановился перед троном, долго смотрел на короля, и в его глазах читалась боль, гнев, отчаяние.

– Кейлан, – произнёс он, голос жёсткий, но в нём слышалось тепло, забота. – Хватит.

Морфрост не шевельнулся.

Не ответил.

Мужчина шагнул ближе, поднялся на ступень.

– Ты разрушаешь себя, – продолжил он жёстче. – И вместе с собой – всё королевство. Всё, за что мы сражались.

Тишина.

– Земли замерзают, – продолжил он громче. – Реки встали. Леса умирают. Подданные бегут – те, кто может. Те, кто не может – замерзают. Голод. Смерть. Хаос. Это твоё королевство, Кейлан. Твоя боль убивает невинных.

Голос стал ещё громче, почти криком:

– Ты король! Твоя боль – это боль земель! Твоё горе – это смерть народа! Ты не можешь…

– Заткнись.

Голос Морфроста был тихим. Мёртвым. Холодным.

Он не пошевелился. Не посмотрел.

Просто сказал:

– Заткнись, Торан. И уйди. Оставь меня.

Торан сжал челюсти, руки дрожали.

– Она не вернётся, – произнёс он тише, но каждое слово было наполнено болью. – Сколько бы ты ни наказывал себя. Сколько бы ни разрушал. Она мертва. Аурелия

мертва. И смерть окончательна. Даже для фейри. Даже для принцесс.

Морфрост медленно опустил голову.

Посмотрел на Торана.

Глаза белые. Пустые. Мёртвые.

– Я знаю, – прошептал он, и в голосе не было ничего – только пустота. – Именно поэтому уйди. Оставь меня здесь. Позволь умереть. Вместе с королевством. Это… справедливо.

Торан смотрел на него долго, и по его лицу медленно текла слеза.

– Ты уже мёртв, – произнёс он тихо. – Ты не король. Не мужчина. Не воин. Просто труп, что сидит на троне и гниёт.

Он развернулся, медленно пошёл к выходу. Остановился у двери.

– Когда решишь вернуться к жизни – я буду ждать, – сказал он, голос дрожал. – Но если решишь остаться здесь… если выберешь смерть…

Голос сорвался.

– Тогда прощай, мой король. Мой друг. Мой брат.

Дверь закрылась.

Морфрост остался.

Один.

На троне.

Голова снова откинулась назад, глаза закрылись.

Лёд пополз дальше, наползал на трон, на его ноги, на руки.

Хоронил заживо.

Я смотрела, не в силах отвести взгляд, не в силах вздохнуть.

Слёзы обожгли глаза, потекли по щекам.

И метель усилилась снова – яростно, безжалостно.

Мир начал меняться.

Картинка поплыла, растворилась в вихре снега.

Метель усилилась снова, понесла меня дальше сквозь вихрь снега и чужих воспоминаний.

Когда она стихла, я открыла глаза.

***

Передо мной простиралось поле битвы— огромное, изрытое, покрытое телами павших. Земля вытоптана тысячами ног, местами выжжена дотла, местами покрыта инеем, что не таял. Воздух густой, тяжёлый, пропитан запахом крови, металла и магии – едкой, что впитывалась в лёгкие.

Небо было разделено надвое.

Слева – лето. Золотое, яркое, солнце палило нещадно, воздух дрожал от жара.

Справа – зима. Серое небо, низкие тучи, холодный ветер нёс снег и смерть.

Две стихии столкнулись, и между ними шла война.

Крики раненых смешивались со звоном металла, с рычанием магических существ, со взрывами заклинаний. Воины Летнего Двора в золотых доспехах рубились с воинами Зимнего Двора в серебре, покрытом инеем. Магия огня сталкивалась с магией холода, вспыхивала яркими всполохами, замораживала воздух, выжигала землю.

Кровь текла ручьями – красная, горячая, смешивалась в лужах, впитывалась в израненную землю.

Я стояла посреди этого хаоса, но никто не видел меня, никто не замечал.

Воины проходили сквозь меня, словно я была призраком.

И тогда я увидела его.

В самой гуще сражения двигался Морфрост – молодой, яростный, полный жизни, совсем не похожий на того мёртвого короля на троне.

Белые волосы развевались на ветру, залитые брызгами чужой крови. Доспехи из чёрного льда пульсировали серебристым светом. Глаза ледяного голубого цвета горели холодным пламенем. В руках меч – длинный, острый, окрашенный красным.

Он двигался быстро, смертоносно, как танцор в идеально поставленном танце смерти.

Взмах вправо – горло вскрыто, кровь фонтаном. Разворот, волосы описали белую дугу. Взмах влево – меч прошёл сквозь доспехи. Удар сверху – череп раскололся.

Король в своей стихии, воплощение войны, жестокий и прекрасный одновременно.

И рядом с ним, спиной к спине – она.

Дева невероятной красоты.

Золотые волосы заплетены в толстые косы, что развевались за спиной, ловили солнечные лучи, переливались как жидкое золото. Кожа смуглая, загорелая – летняя, тёплая. Глаза янтарные, полные решимости и любви. Боевой костюм лёгкий, цвета спелой пшеницы, разорван в нескольких местах, испачкан кровью и грязью. В руках меч. Легче, изящнее, но не менее смертоносный.

Она двигалась как танцовщица среди врагов, каждое движение было грацией и смертью одновременно.

Взмах – горло врага вскрыто. Разворот – блок удара, что целился в спину Морфроста. Контратака – меч прошёл между рёбер.

Они двигались синхронно, словно были одним целым, защищая друг друга, прикрывая, убивая. Враги падали один за другим, не в силах пробиться сквозь их смертельный танец.

Всё у них получалось.

Но тут мой взгляд зацепился за движение в стороне.

На небольшой возвышенности, на холме, что давал преимущество обзора, стояла фигура в сверкающих золотых доспехах.

Оберон.

Узнать не составило труда – то же самодовольное лицо, та же королевская выправка, та же холодная красота. Он не сражался, не был в гуще битвы, как положено королю. Просто стоял и наблюдал, словно это была игра, шахматная партия, где воины были фигурами.

А потом кто-то рядом протянул ему лук.

Изящный, смертоносный, выкованный из живого дерева, покрытый рунами.

И золотую стрелу, что засветилась в его руках, пульсируя магией.

Сердце пропустило удар.

Холод пронзил меня, потому что я видела, куда он смотрел.

Не на толпу воинов. Не на поле битвы вообще.

На то место, где сражался Морфрост, где белые волосы развевались на ветру, где спина была открыта, незащищена.

Он поднял лук медленно, натянул тетиву.

И время замедлилось.

Звуки стали глухими, приглушёнными. Движения воинов замедлились, словно они двигались под водой. Каждая секунда растянулась в вечность.

Оберон целился, лицо сосредоточено, челюсти сжаты, глаза прищурены. Стрела в его руках светилась всё ярче, готовая нести смерть.

Аурелия повернула голову – медленно, в этом замедленном мире, золотые волосы описали плавную дугу.

Глаза расширились.

Она увидела Оберона на холме, лук в его руках, стрелу, нацеленную в спину Морфроста.

Поняла мгновенно – времени предупредить нет, времени крикнуть нет. Только одна возможность спасти.

Лицо исказилось – ужас смешался с решимостью, отчаяние с любовью, что была сильнее страха смерти.

Рот открылся, крик растянулся, исказился:

– Нееет!

Она развернулась резко, быстрее, чем позволяло замедленное время, словно сила воли пробила сквозь магию. Оттолкнулась от земли, бросилась вперёд – не к врагу, а к нему, грудью вперёд, руки раскинуты, чтобы закрыть собой, защитить.

Стрела вошла в неё.

Прямо в грудь, между рёбер, насквозь.

Я видела, как наконечник прошёл сквозь плоть, вышел со спины окрашенный красным.

Видела, как глаза расширились от боли. Как рот открылся в беззвучном крике.

И мир замер абсолютно.

Воины застыли в движении. Капли крови повисли в воздухе, не падая. Оберон застыл на холме, лицо только начинает искажаться ужасом понимания.

Аурелия застыла в воздухе, стрела в груди, глаза смотрят на Морфроста – полные любви, прощания.

Всё замерло.

Кроме него.

Морфрост обернулся медленно – в этом застывшем мире только он сохранил способность двигаться.

Меч выпал из рук, упал на землю с глухим звуком.

Он увидел её в воздухе, со стрелой в груди, с кровью, что начинала течь.

Лицо исказилось, непонимание сменилось ужасом, ужас отрицанием.

Он бросился вперёд, руки протянуты, поймал её в последнее мгновение.

Опустился на колени медленно, словно ноги не выдержали тяжести реальности.

И мир взорвался движением, звуком, болью.

Звуки вернулись разом – оглушительно, болезненно.

Крик Оберона:

– СЕСТРА! НЕТ! ЧТО ТЫ СДЕЛАЛА?!

Крик Морфроста:

– АУРЕЛИЯ!

Он держал её на руках, прижимал к груди, смотрел на стрелу, что торчала из груди, на кровь, что текла, пропитывала броню, капала на его руки, на доспехи.

Лицо её было бледным, губы посинели, дыхание прерывистое, хриплое.

Но она смотрела на него – только на него, словно больше никого не существовало.

Подняла руку слабо, с огромным трудом, коснулась его лица.

Губы шевельнулись, слова выходили тихо:

– Я… выбрала тебя. Всегда… выбирала. Не жалею… ни о чём. Люблю… больше жизни. Не плачь… Обещай… что будешь жить. Прощай… мой король. Мой возлюбленный.

Рука упала безжизненно.

Глаза закрылись медленно.

Грудь поднялась в последний раз и замерла.

Морфрост обмер, не в силах поверить, не желая принять.

Смотрел на её лицо – мирное, спокойное, красивое даже в смерти.

Секунда тишины. Две. Три.

А потом он медленно поднял голову, посмотрел в небо – в то расколотое надвое небо.

И закричал.

Крик вырвался из самой глубины его существа – долгий, протяжный, нечеловеческий, полный такой боли, что земля под ним содрогнулась.

Холод взорвался из него волной – мощной, неконтролируемой.

Метель поднялась мгновенно, яростная, ослепляющая. Земля под его коленями замёрзла, иней пополз во все стороны стремительно, покрывал траву, тела павших, оружие.

Воины Лета закричали, побежали. Те, кто был слишком близко – замёрзли на месте, превратились в ледяные статуи.

Оберон добежал до них, упал на колени рядом с телом сестры, протянул руки, но не посмел коснуться.

– Сестра, – прошептал он, голос дрожал. – Боги, прости. Я не хотел. Я целился в него. Не в тебя. Никогда не в тебя. Зачем ты… зачем выбрала его?

Слёзы текли по его лицу, превращались в пар от холода.

Морфрост медленно повернул голову, посмотрел на Оберона.

Глаза изменились – из ледяного голубого стали белыми, полностью белыми.

Лицо застыло маской – холодной, мёртвой.

Когда он заговорил голос был тихим, мёртвым:

– Ты убил её. Твоя стрела. Ты взял у меня единственное, ради чего я жил.

Пауза.

– И я уничтожу тебя. Твой двор. Твои земли. Я заморожу всё Лето. Это клятва. Проклятие.

Оберон попятился, развернулся, побежал – вместе с остатками армии.

Морфрост остался один посреди мёртвых, посреди льда.

Он опустился на колени, прижимая её тело к груди.

Голова склонилась, уткнулась в её волосы.

И он замер – неподвижно, как статуя.

Снег падал, покрывал его плечи, спину белым саваном.

Король Зимы умер на этом поле вместе с ней.

***

Слёзы жгли мои щёки, но я не вытирала их.

Она пожертвовала собой. Он винит Оберона. Винит себя.

Метель усилилась, мир начал меняться снова.

Картинка поплыла, понесла меня дальше в прошлое.

***

Лес.

Но не тот страшный, тёмный лес, что был полон звуков Охоты и смерти. Этот был другим – живым, зелёным, наполненным светом, что пробивался сквозь густую листву мягкими золотыми лучами. Птицы пели где-то высоко в кронах, ветер шелестел листьями ласково, приносил запах цветов и тёплой земли.

Здесь царило лето – доброе, живое, без войны, без ненависти.

Я стояла на краю небольшой поляны, покрытой мягкой травой, что колыхалась на ветру. Солнечные блики играли на земле, создавая причудливые узоры света и тени. Ручей журчал тихо неподалёку, переливаясь на солнце серебристыми бликами.

На поляне, у ручья, сидели двое.

Морфрост – молодой, совсем молодой, каким я его ещё не видела ни разу. Волосы распущены, падали на плечи белым каскадом. Лицо спокойное, расслабленное, в уголках губ притаилась едва заметная улыбка – настоящая, живая. Глаза ледяного голубого цвета смотрели не холодно, а тепло, полно чего-то, что можно было назвать только счастьем.

Он был одет просто – лёгкая туника без украшений, тёмные штаны, босые ноги опущены в прохладную воду ручья.

Никаких доспехов. Никакой короны. Просто мужчина, что наслаждался теплым днём.

И рядом с ним Аурелия.

Живая, смеющаяся, прекрасная, такая, какой она была до битвы, до стрелы, до смерти.

Золотые волосы распущены, падали волнами на плечи, на спину, ловили солнечные лучи, переливались как жидкое золото. Платье летнее, лёгкое, персикового цвета, украшено живыми цветами, что вплетены в ткань и благоухали. Кожа смуглая, загорелая, светилась здоровьем и жизнью. Глаза янтарные, полные радости, озорства, любви, что переполняла и требовала выхода.

Она сидела рядом с ним, ноги тоже опущены в воду, голова лежала на его плече, волосы смешались с его – золото и серебро, лето и зима, тепло и холод, что нашли способ существовать вместе.

Они говорили – тихо, я не слышала слов чётко, но видела, как губы шевелятся, как Морфрост что-то рассказывает, жестикулируя свободной рукой, как Аурелия смеётся в ответ – звонко, чисто, как колокольчик на ветру, что разносится по всей поляне.

Потом она повернулась к нему, посмотрела в глаза долго, серьёзно, словно хотела запомнить каждую черту, каждый оттенок, каждое выражение.

Подняла руку, коснулась его лица нежно, провела пальцами по щеке, по линии скулы, по губам.

Губы её шевельнулись, я не слышала звуков, но читала движение:

– Я люблю тебя. Всегда буду любить. Что бы ни случилось.

Морфрост накрыл её руку своей, прижал к щеке, закрыл глаза на мгновение, словно впитывал это прикосновение, это тепло, эти слова, запоминал на веки.

Потом открыл глаза, посмотрел на неё так, что у меня перехватило дыхание даже здесь, даже будучи просто наблюдателем чужого счастья.

В этом взгляде было всё – любовь глубокая и безоговорочная, нежность, преданность, обещание быть рядом всегда, несмотря ни на что.

– И я тебя. Больше жизни. Больше королевства. Больше всего на свете.

Он наклонился, поцеловал её – медленно, нежно, бережно, словно она была самым драгоценным сокровищем, что у него было, самым хрупким, что можно было разбить неосторожным движением.

Аурелия улыбнулась в поцелуй, обвила руками его шею, прижалась ближе, отвечая с той же нежностью, с той же любовью.

Они сидели так, обнявшись, целуясь, счастливые, не зная, что впереди война, кровь, смерть, вечная зима и боль, от которой не будет спасения.

Солнце светило ярче, согревая их, ветер шелестел листьями, играл в волосах, ручей журчал свою вечную песню.

И на этой поляне, в этом мгновении, они были просто двумя существами, что любили друг друга вопреки всему – вопреки тому, что он был Зимой, а она Летом, вопреки тому, что их народы были врагами, вопреки тому, что мир не одобрял их любовь.

Они были вместе.

И этого было достаточно.

Я смотрела на эту картину, и слёзы текли по щекам – но на этот раз не от боли, не от горя.

От чего-то другого – от понимания, от осознания того, что он потерял, что он похоронил вместе с ней на том поле битвы.

Он потерял не просто возлюбленную. Он потерял себя. Того, кем был. Того, кто умел любить, смеяться, быть счастливым. Того, кто сидел на этой поляне с босыми ногами в ручье и целовал девушку, что любила его вопреки всему.

Он похоронил эту часть себя так глубоко, что забыл, как возвращаться. Забыл, что можно жить, а не просто существовать. Что можно любить, а не просто помнить. Что можно быть счастливым, а не просто выживать.

Картинка начала меняться – медленно, мягко, словно не желая разрушать эту светлую память.

Солнце померкло постепенно, лес потемнел, ручей замолчал, поляна растворилась.

Но на этот раз не в холоде, не в метели.

В тепле. В свете. В надежде.

***

Я закрыла глаза, чувствуя, как что-то меняется во мне самой.

На груди, над сердцем, там, где кожа была чистой перед сном – вспыхнул холод.

Острый. Обжигающий. Но не болезненный.

Приятный. Правильный.

Шестая метка рождалась.

Не от прикосновения. Не от магии, что он наслал принудительно.

От понимания. От того, что я увидела. От того, что я узнала, пройдя сквозь его прошлое, сквозь его боль, сквозь его душу.

От выбора, что я сделала, сама того не зная – не отвернулась, не сбежала, не возненавидела.

Приняла.

Всего его. Со всей болью, со всем прошлым, со всеми страхами и ошибками.

И метка отпечаталась сама – как печать, как обещание, как ответ на его невысказанный вопрос.

***

Комната.

Рассвет пробивался сквозь окно бледными лучами, окрашивал всё в мягкие оттенки серого и розового.

Я медленно подняла взгляд.

Морфрост сидел у стены – в той же позе, где решил остаться. Спина прямая, ноги вытянуты, руки на коленях.

Но он не смотрел на меня.

Голова опущена, подбородок почти касался груди, белые волосы падали на лицо густым занавесом, закрывая глаза.

Он сидел неподвижно, словно окаменел, погружённый в себя, в свои мысли, в ту боль, что я видела во сне.

Он не заметил, что я проснулась. Или заметил, но не желал поднимать взгляд.

Я смотрела на него долго – на напряжённые плечи, на руки, сжатые в кулаки на коленях, на то, как грудь вздымается от тяжёлого дыхания.

Я открыла рот, хотела сказать что-то – что я видела, что я знаю, что я понимаю.

Но слова не шли.

Горло сжалось, язык не слушался.

Что я скажу? Как скажу?

"Я видела, как умерла Аурелия"? "Я знаю, что ты винишь себя"?

Слова казались… недостаточными. Неправильными. Слишком простыми для того, что я узнала, для той тяжести, что легла на плечи.

Я закрыла рот, отвела взгляд.

Рука всё ещё лежала на груди, на шестой метке, что пульсировала спокойно, ровно.

Это знание… оно слишком тяжёлое. Слишком много. Слишком больно.

Я видела его настоящего – не монстра из снов, не холодного короля манипулятора, а того, кто любил так сильно, что потерял себя, когда потерял её.

И что мне делать с этим знанием? Как распорядиться?

Слёзы жгли глаза, но я не позволила им пролиться.

Просто лежала, смотрела в потолок, чувствуя, как мир, каким я его знала, переворачивается, меняется, становится другим.

Он не монстр. Он сломленный мужчина, что боится любить снова.

Он не тиран. Он отчаянный, что цепляется за последний шанс не быть мёртвым.

Но он делал мне больно. Во снах. Ставил метки без разрешения. Пугал. Ломал.

И то, что у него были причины… это меняет что-то? Оправдывает?

Я не знала.

Не знала, что чувствую. Не знала, что думаю. Не знала, что выберу.

Знала только одно – мир стал сложнее, чем чёрное и белое, чем монстр и жертва.

Он и монстр, и жертва. Одновременно. И я тоже.