Двери в сад распахнулись – тяжёлые, резные, и музыка хлынула волной, накрыла, поглотила.

Барабаны гремели. Флейты пели высоко, пронзительно. Арфы переливались, смешивались с голосами, со смехом, с топотом ног по траве.

Праздник.

Я замерла на пороге, и сердце забилось так яростно, что стало больно дышать.

Сад преобразился.

Столы длинные, резные, уставленные едой – горы фруктов, мясо, сладости, кувшины с вином, что переливалось на солнце всеми оттенками радуги. Гирлянды из цветов натянуты между деревьями, фонари горят – золотые, серебряные, хоть солнце ещё высоко. Ткани развешены, шелка, бархат, создают полупрозрачные стены, отгораживают уголки для уединения.

И фейри.

Их было… сотни? Больше?

Везде. На лужайках, у столов, под деревьями. Танцевали, смеялись, пили, флиртовали.

Одежды яркие, невероятные – зелёные и золотые, голубые и серебристые, красные и оранжевые, чёрные с фиолетовыми переливами. Весенний, Летний, Осенний Дворы – все здесь.

Музыка стихла – не полностью, но затихла, стала фоном.

Головы повернулись.

Сотни пар глаз – на меня.

Я замерла, прижала руки к животу, чувствуя, как холод ползёт по спине.

Все смотрят.

Шёпот прокатился волной – тихий, но слышимый, множество голосов, что сливались в гул.

– Кто она?

– Смертная…

– Посмотрите на метки… боги, посмотрите…

– Это метки Зимнего Короля… на ней…

– Человек? – голос резче, злее, откуда-то справа. – На нашем празднике? Это оскорбление!

– Смертная на Обряде Весны… – другой голос, недоуменный. – Леди Шипов с ума сошла?

– Фу… людской запах… – кто-то сморщился, отвернулся.

Но другие голоса – восхищённые, заинтересованные:

– Пять меток… уже пять…

– Он пометил её… заявил…

– Смертную… невероятно…

– Посмотрите на руку… как кружево…

Миррелла мягко толкнула меня вперёд – не больно, но настойчиво.

– Идите, Леди Элли, – прошептала она. – Не останавливайтесь. Держите голову высоко.

Я шагнула вперёд – на дрожащих ногах, босые ступни коснулись травы, мягкой, тёплой.

Ещё шаг. Ещё.

Толпа расступалась – неохотно, фейри отходили в стороны, создавая проход.

Смотрели. Не отрываясь.

На платье, что почти не скрывало. На венок из белых цветов. На метки, что светились серебром на коже.

Рука – кружевная перчатка из инея, от пальцев до локтя.

Над бровью – тонкая линия, что уходила к виску.

Ключица – метка пульсировала ярко, как второе сердце.

И спина.

Платье было открыто сзади – глубокий вырез до поясницы, обнажал кожу почти полностью. Я чувствовала взгляды – на голой спине, на изгибе позвоночника, на лопатках.

Слишком много открыто. Слишком уязвимо.

Я шла, сжав руки в кулаки, подняв подбородок, заставляя себя не бежать, не прятаться.

Держись, Элиза. Просто держись.

И тогда я увидела его.

Морфрост.

Стоял у дальнего края стола – спиной к колонне, обвитой розами. Руки скрещены на груди, поза расслабленная, но взгляд…

Взгляд был прикован ко мне.

Серебристо-голубые глаза – пронзительные, холодные, но в глубине что-то тёмное, голодное, дикое, первобытное, что заставило моё сердце пропустить удар.

Он был одет… нет, не одет.

Раздет.

Грудь обнажена – широкая, точёная, мускулы играли под бледной кожей при каждом вдохе. Но это не была просто кожа.

Узоры.

Серебристые, как иней. Покрывали торс полностью – от ключиц до пояса штанов. Руны древние, переплетались, образовывали сложные символы. Линии вились по груди, обрамляли соски, спускались по рёбрам, к животу, где пресс был чётко очерчен. Спирали на боках, завитки на плечах. Как будто кто-то рисовал морозом по коже – и узор застыл навсегда.

Руки – обнажены, и там, на бицепсах – наручи. Серебряные, широкие, с острыми шипами, что торчали наружу. Не украшение – оружие. На запястьях – кожаные браслеты, тёмные, переплетённые с тонкими цепями, что звенели при движении.

Штаны – чёрные, кожаные, низко сидели на бёдрах, открывали линию мышц, что вела вниз, к… Я оторвала взгляд, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

Босой. Ноги обнажены, и даже там – узоры, вились по щиколоткам, исчезали под краем штанов.

Волосы.

Серебристо-белые, длинные, но не распущены, как обычно.

Заплетены.

Десятки тонких косичек – от висков к затылку, переплетались, образовывали сложный узор. Некоторые с вплетёнными нитями серебра, другие с мелкими костяными бусинами, что постукивали друг о друга. Остальные волосы свободны – падали на спину белым водопадом, до середины лопаток.

И на голове – венец.

Не корона. Не серебро и драгоценности.

Венец из веток и льда. Тонкие, изогнутые ветви – тёмные, почти чёрные, переплетались, образовывали круг. Между ними – кристаллы льда, острые, как осколки, торчали вверх, сверкали в солнечном свете. Простой. Дикий. Первобытный.

На шее – ожерелье. Несколько. Кожаные шнуры с подвесками – клыки, когти, маленькие кости, руны, вырезанные из камня. Одно длиннее – спускалось до груди, где висел амулет, что светился тускло-голубым.

Он выглядел… диким.

Не королём в роскошных одеждах.

Первобытным фейри. Хищником. Воином. Шаманом древних времён.

Опасным. Невероятно опасным.

И невозможно прекрасным.

Метка на ключице вспыхнула – ярко, болезненно, разряд прошёлся по всему телу, заставил задохнуться.

Я остановилась.

Не могла идти дальше. Не могла оторвать взгляд.

Боги… что он со мной делает?

И тогда он оттолкнулся от колонны – плавно, неспешно.

Шагнул вперёд.

Мышцы на торсе заиграли под кожей – узоры сдвинулись, ожили, будто дышали вместе с ним. Наручи на бицепсах блеснули на солнце. Цепи на запястьях звякнули тихо.

Толпа расступилась перед ним – мгновенно, инстинктивно, будто сама земля подчинялась его воле.

Он шёл ко мне – размеренно, не торопясь, каждый шаг уверенный, хищный, первобытный.

Иней вспыхивал под босыми ногами – тонкими линиями, растекался по траве, исчезал.

Музыка стихла полностью.

Остался только звук шагов – его и моего сердца, что колотилось так громко, что казалось, его слышат все.

Он остановился в шаге от меня.

Так близко, что я чувствовала холод, что исходил от него – смешивался с тёплым весенним воздухом, создавал невозможный контраст. Видела узоры на груди вблизи – детальные, сложные, завораживающие. Видела, как они мерцали с каждым его вдохом.

Молчал. Просто смотрел – долго, изучающе.

Взгляд скользнул по лицу – по венку в волосах, по шее, задержался на метке, что пульсировала на ключице. Ниже – по платью, что не скрывало почти ничего, по разрезам, что открывали ноги.

Потом обошёл меня – не торопясь, по кругу, оценивающе.

Я замерла, не дыша, чувствуя, как его взгляд скользит по спине – голой, открытой.

Остановился за моей спиной.

Тишина.

Потом – прикосновение.

Холодные пальцы легли на основание шеи – легко, едва касаясь, но я вздрогнула, будто ударило током.

Они скользнули вниз – размеренно, по позвоночнику, между лопаток, к пояснице.

Оставляя за собой дорожку из ледяных искр, что вспыхивали и бежали под кожу, заставляя каждую клетку трепетать.

Он наклонился ближе – так близко, что дыхание коснулось моего уха, холодное, обжигающее. Я почувствовала, как его обнажённая грудь почти касается моей спины – холод от узоров проник сквозь тонкую ткань платья.

– Я знаю место для шестой метки, – прошептал он, и голос прокатился бархатом, низким, интимным.

Пальцы замерли на пояснице, надавили чуть сильнее.

– Здесь, – выдохнул он. – Вдоль позвоночника. От шеи до самого… – Не договорил, но рука скользнула ниже, к изгибу поясницы, где платье начиналось снова.

Разряд прошёлся по телу – острый, жгучий, болезненный.

Я задохнулась, дёрнулась вперёд, но его рука легла на талию – крепко, не давая уйти.

Холод его ладони проник сквозь тонкую ткань, обжёг кожу.

– Не бойся, – прошептал он у моего уха. – Ещё не время. Но скоро.

Отпустил.

Отступил.

Обошёл меня снова, вернулся лицом к лицу.

Смотрел – долго, с тем же тёмным голодом в глазах.

Венец из веток и льда сверкал на его голове. Узоры на груди мерцали. Амулет на шее светился.

Он выглядел как древнее божество. Как дух леса. Как сама Зима, что приняла облик мужчины.

– Верена скоро выйдет, – произнёс он спокойно, будто не было прикосновения, будто мир не перевернулся секунду назад. – Нужно занять места. Пойдём.

Протянул руку – не приказ, предложение.

Я смотрела на его ладонь – холодную, большую, опасную. На запястье – кожаный браслет с цепями, что звенели тихо.

Откажусь – покажу слабость. Приму – покажу согласие.

Выбора не было.

Я положила свою руку в его – осторожно, едва касаясь.

Пальцы сомкнулись мгновенно – крепко, властно, холод проник сквозь кожу, заставил вздрогнуть.

Он повёл меня к столу – через толпу, что расступалась, смотрела, шептала.

Я шла рядом с ним – босоногая, в белом, как невеста.

Он – обнажённый до пояса, в узорах, венце и амулетах, как древний бог.

Мы были зрелищем.

И все смотрели.

***

Он посадил меня на скамью – у края стола, в тени дерева.

Сам сел рядом – так близко, что плечи почти касались. Холод его обнажённой кожи просачивался сквозь тонкую ткань моего платья, заставлял вздрагивать при каждом случайном прикосновении.

Музыка вернулась – громче, веселее. Голоса поднялись. Праздник продолжился.

Но я чувствовала взгляды – на нас, на меня, на метки, что светились на моей коже. На него – дикого, первобытного, невозможно притягательного.

Слуги начали разносить еду – ставили тарелки, кувшины, наполняли бокалы.

Передо мной положили – щедро, обильно. Мясо, запечённое с травами, что пахло так, что слюна наполнила рот. Фрукты, что светились изнутри мягким светом. Сладости, украшенные цветами. Хлеб, что источал аромат, от которого кружилась голова.

Желудок скрутило – голод напомнил о себе острой, почти болезненной судорогой.

Но я не притронулась. Просто смотрела на тарелку, сжав руки на коленях под столом.

Не могу. Нельзя.

Рядом Морфрост взял бокал – какую-то прозрачную жидкость, не вино – поднёс к губам, отпил размеренно. Поставил на стол, взгляд скользнул на мою полную тарелку.

Я наклонилась к нему – чуть ближе, голос понизила, чтобы никто не услышал.

– Это ты? – спросила я тихо, и сердце колотилось. – Шоколадки… батончики… в моей комнате?

Он повернул голову – неспешно, посмотрел на меня.

В глазах мелькнуло что-то – удивление? любопытство?

– Какие шоколадки? – переспросил он ровно.

Я смотрела в его глаза – изучающе, пытаясь прочитать ложь.

Но там было только искреннее непонимание.

– В моей комнате, – повторила я тише. – Утром. Еда из моего мира. Батончики, орехи. Кто-то оставил.

Он молчал – долго, слишком долго.

Потом усмехнулся – холодно, без веселья.

– Не я, – ответил он просто. – Но если кто-то подкармливает тебя контрабандой… – Взгляд потемнел. – Значит, хочет, чтобы ты осталась в форме. Интересно.

Он отвернулся, взял бокал снова.

Я сидела, смотря на стол, и в голове крутилось.

Не он.

Тогда кто?

Лис?

Кто-то ещё?

Вопросы без ответов.

Музыка внезапно стихла – не постепенно, а резко, будто кто-то оборвал струны.

Голоса замолчали волной.

Все повернулись к центру сада.

Там, на возвышении, что я не заметила раньше – небольшая платформа из камня, покрытая мхом и цветами – стояла Верена.

Платье на ней было произведением искусства.

Зелёное, но не просто зелёное. Живое. Из листьев, лепестков, лоз, что переплетались, образовывали ткань, что двигалась, дышала вместе с ней. Цветы распускались на плечах, на талии, на подоле. Шлейф тянулся за ней длинный, усыпанный розами – белыми, красными, розовыми.

Волосы распущены – изумрудные, с вплетёнными цветами и золотыми нитями, падали до пояса волнами.

На голове – корона. Настоящая. Из переплетённых веток, шипов, цветов. Массивная, величественная, сверкала на солнце.

Она выглядела как сама Весна. Как богиня плодородия. Как королева, что правит жизнью и смертью.

А у её ног – Лис.

Сидел. На коленях. На ступенях возвышения.

Ошейник на шее – серебряный, переплетённый с розами, шипы впивались глубже, чем раньше. Кровь стекала тонкими струйками по шее, впитывалась в зелёную тунику, что была расстёгнута до груди.

Руки за спиной – связаны? Я не видела, но поза была покорной, вынужденной.

Голова опущена, рыжие волосы падали на лицо, скрывая выражение.

Но я видела напряжение в плечах, в линии спины. Видела, как сжаты кулаки.

Он ненавидит это. Каждую секунду.

Верена подняла руку – жест был изящным, повелительным.

Тишина стала абсолютной.

– Друзья мои! – голос зазвенел, разнёсся по саду, достиг каждого уголка. – Гости дорогие! Добро пожаловать на Праздник Весны!

Аплодисменты взорвались – громкие, восторженные. Крики одобрения, свист.

Верена улыбнулась – широко, довольно, наслаждаясь вниманием.

– Сегодня особенный день! – продолжила она, когда шум стих. – День, когда мы чествуем Весну! Жизнь! Плодородие! Продолжение рода!

Она раскинула руки – театрально, и цветы на платье распустились ярче, излучая сладкий аромат.

– Мы собрались здесь – представители всех великих Дворов! – Взгляд скользнул по толпе. – Весна, Лето, Осень… и даже Зима почтила нас своим присутствием!

Она повернулась, посмотрела прямо на Морфроста.

Улыбка стала острее.

– Ваше Величество, – произнесла она, наклонив голову – уважительно, но с вызовом. – Какая честь видеть Зимнего Короля на нашем празднике. Вы так редко участвуете в подобных… плотских торжествах.

Морфрост не дрогнул. Просто смотрел на неё – спокойно, холодно.

– Леди Шипов, – ответил он ровно. – Благодарю за приглашение. Ваше гостеприимство, как всегда, безупречно.

Верена рассмеялась – звонко, весело.

– О, мы ещё не начали! – Она повернулась обратно к толпе, раскинула руки – жест был величественным, приглашающим. – Сегодня вечером – Священная Охота!

Возгласы одобрения прокатились волной. Кто-то засвистел, кто-то захлопал.

Верена подняла руку, призывая к тишине.

– Древний ритуал наших предков, – продолжила она, и голос стал торжественнее, глубже, почти гипнотическим. – Когда луна поднимется над деревьями, когда первые звёзды зажгутся на небосклоне, когда сумерки окутают лес… начнётся Охота.

Она неспешно обошла возвышение, взгляд скользил по лицам, удерживая внимание каждого.

– Девы Весны войдут в лес, – произнесла она мягко, почти напевно. – Лёгкие, как ветер. Быстрые, как лани. Они побегут под сенью древних деревьев, скроются в тени, растворятся в зелени.

Пауза. Улыбка стала медленнее, соблазнительнее.

– А мужчины… – Голос понизился, стал бархатным. – Мужчины ждут. Слушают. Готовятся. Они – охотники. Хищники. Те, кто идёт по следу.

Она провела рукой по воздуху – жест был плавным, завораживающим.

– Когда время придёт, когда рог прозвучит во второй раз… они войдут в лес. Последуют за зовом. За запахом. За инстинктом, что древнее слов, древнее разума.

Её глаза заблестели – зелёным огнём, хищным, диким.

– Охотник и добыча. Погоня и бегство. Страх и желание. – Голос стал тише, интимнее. – Это танец, что танцевали наши предки тысячи лет назад. Когда мир был молод. Когда магия была дикой. Когда жизнь рождалась из страсти, что вспыхивала под звёздами.

Она остановилась, посмотрела на толпу – долго, не торопясь.

– Кого настигнет охотник, – прошептала она, но голос разнёсся по саду, достиг каждого уха, – тот принадлежит ему. На эту ночь. Под благословением Весны.

Тишина была абсолютной.

Все застыли, завороженные, слушали, не дыша.

– А если настигнут двое, – продолжила Верена, и улыбка стала шире, – или трое… – Пауза, глаза сверкнули. – Что ж. Весна щедра. И семя, посеянное в такую ночь, принесёт плод крепкий, здоровый, благословенный богами.

Она подняла руки – театрально, торжественно.

– Ибо магия этой ночи древняя! Мощная! Она открывает то, что закрыто! Зажигает то, что спало! Дарует жизнь там, где она не могла зародиться веками!

Голос стал громче, страстнее.

– Дети фейри – редкость. Дар. Чудо. Мы живём столетия, но плодовитость наша слаба. – Она опустила руки, прижала ладони к груди. – Но в эту ночь, когда Весна правит, когда магия плодородия наполняет каждый лепесток, каждый вздох, каждое прикосновение… в эту ночь мы можем зачать. Можем продолжить род. Можем дать жизнь новому поколению.

Верена повернулась, взгляд скользнул по лицам – размеренно, оценивающе.

– Поэтому вы здесь. Из всех Дворов. Из всех уголков Пограничья. – Улыбка стала мягче, но не менее хищной. – Вы пришли за благословением. За шансом. За надеждой.

Она шагнула к краю возвышения, голос стал тише, но от этого ещё более завораживающим.

– Так пусть же Охота будет честной. Пусть сильнейшие настигнут. Пусть быстрейшие ускользнут. – Усмехнулась. – Или позволят себя поймать.

Смех прокатился по толпе – тихий, понимающий, возбуждённый.

– А под покровом ночи, под сенью деревьев, под благословением Весны… – Верена закрыла глаза, запрокинула голову, будто наслаждаясь чем-то невидимым. – Пусть свершится то, что должно свершиться. Пусть страсть вспыхнет. Пусть жизнь зародится.

Она открыла глаза, опустила голову, посмотрела на толпу.

– Таков обряд. Такова традиция. Таково наше наследие.

Тишина.

Потом – взрыв аплодисментов.

Крики одобрения, восторга, предвкушения.

Верена улыбнулась – довольная, торжествующая.

– Но сначала, – добавила она, подняв руку, – пир! Веселье! Познакомьтесь! Выберите! Или позвольте выбрать вас!

Она взяла бокал, что протянул ей слуга, подняла высоко.

– За Весну! За плодородие! За Священную Охоту!

– За Охоту! – эхом отозвалась толпа.

Бокалы взлетели. Вино плеснулось. Крики радости слились с музыкой.

Праздник взорвался.

Верена опустила руки, и взгляд её скользнул по столам, остановился на мне.

Улыбка стала медленнее, острее.

– А ещё, – произнесла она, и голос зазвенел, привлекая внимание всех, – у нас есть особая гостья сегодня.

Тишина.

Сотни пар глаз повернулись ко мне.

Я замерла, не дыша, чувствуя, как кровь отливает от лица.

– Смертная девушка, – продолжила Верена, и в голосе прозвучала насмешка, смешанная с любопытством. – Человек. На нашем празднике. Впервые за… сколько? Столетия?

Она шагнула вперёд, спустилась с возвышения – грациозно, шлейф тянулся за ней, розы шелестели.

Направилась прямо ко мне.

Толпа расступилась.

Верена остановилась перед нашим столом, посмотрела на меня сверху вниз.

– Элли, – произнесла она мягко, но голос донёсся до всех. – Как ты себя чувствуешь? Комфортно ли тебе среди нас?

Я встала – неспешно, заставляя ноги не дрожать.

– Да, Леди Шипов, – ответила я ровно. – Благодарю за гостеприимство.

– О, не за что! – Она рассмеялась. – Ты украшение нашего праздника! Посмотрите на неё!

Она обернулась к толпе, указала на меня.

– В белом! Как невеста Весны! Как жертва на алтаре плодородия! – Голос стал театральным. – И эти метки… боги, эти прекрасные метки!

Она шагнула ближе, протянула руку, коснулась моей руки – там, где кружевной узор светился серебром.

Холод от её прикосновения был другим – не как от Морфроста. Липким. Неприятным.

– Пять меток Зимнего Короля, – прошептала она, но голос был достаточно громким. – Пять из семи. Элли, ты понимаешь, что это значит?

Я не ответила. Просто смотрела на неё, сжав руки в кулаки.

Верена усмехнулась, отпустила мою руку.

– Это значит, что ты почти его. – Она повернулась к Морфросту. – Ещё две метки, Ваше Величество? Или остановитесь на пяти?

Морфрост неспешно встал.

Движение было плавным, но все вокруг напряглись – инстинктивно, чувствуя силу, что исходила от него.

Он посмотрел на Верену – долго, холодно.

– Это моё дело, Леди Верена, – произнёс он спокойно, но в голосе прозвучала сталь. – И только моё.

Верена наклонила голову – изящно, но в глазах плясали искры.

– Конечно, – согласилась она. – Прошу прощения. Не хотела вмешиваться.

Она повернулась обратно ко мне.

– Но ты, дорогая, будешь участвовать в Охоте сегодня вечером, правда?

Вопрос прозвучал невинно, но я слышала угрозу под словами.

– Я… – начала я, но горло сжалось.

– Конечно, будет, – вмешался Морфрост, и рука легла мне на плечо – крепко, властно. – Она моя партнёрша на этот вечер.

Верена усмехнулась.

– Как романтично. – Взгляд скользнул на мою полную тарелку. – Но сначала – пир! Элли, дорогая, ты ведь будешь есть сегодня? Вчера ты отказалась из-за традиции. Но сегодня второй день.

Тишина.

Все смотрели – на меня, на тарелку, ждали.

Сердце заколотилось.

Что сказать?

– Верена, – голос Морфроста прозвучал спокойно, размеренно. – В мире людей есть ещё одна традиция. Возможно, ты не знаешь.

Верена повернулась к нему, приподняла бровь.

– Какая же?

– Перед священным обрядом, – он говорил размеренно, веско, – смертные постятся. Воздерживаются от пищи. Очищают тело и душу. Это духовная практика. Подготовка.

Пауза.

– Сегодня вечером Священная Охота. Элли готовится. Соблюдает обычаи своего народа. – Взгляд скользнул на Верену, вернулся холодным. – Разве это не достойно уважения?

Тишина протянулась – долгая, напряжённая.

Верена смотрела на него – оценивающе, изучающе.

Потом медленно улыбнулась.

– Как благочестиво, – протянула она, и в голосе прозвучала насмешка, но не злость. – Смертные и их традиции… всегда так… трогательно.

Она повернулась ко мне.

– Что ж, если это подготовка к обряду… – Усмехнулась. – Кто я такая, чтобы мешать. Но после Охоты, дорогая, ты обязательно поешь. Обещаешь?

Я кивнула – быстро, благодарно.

– Обещаю, Леди Шипов.

– Прекрасно! – Она хлопнула в ладоши. – Тогда продолжаем праздник! Ешьте, пейте, веселитесь! Вечер ещё впереди!

Она развернулась – грациозно, шлейф взметнулся, розы рассыпали лепестки.

Вернулась на возвышение, взяла бокал, что подал ей слуга.

Подняла высоко.

– За Весну! За плодородие! За Охоту!

– За Охоту! – эхом отозвалась толпа.

Музыка взорвалась – громче, веселее, дикая, первобытная.

Фейри захлопали, закричали, засмеялись.

Праздник продолжился.

Я опустилась обратно на скамью – тяжело, ноги подкосились.

Морфрост сел рядом.

Молчал.

Я повернулась к нему.

– Спа… – начала я, но осеклась.

Не благодари фей.

Он усмехнулся – едва заметно.

– Умная девочка, – прошептал он. – Учишься быстро.

Пауза. Он отвернулся, взял бокал.

– Но знай – я сделал это не для тебя. Просто не хочу, чтобы Верена портила мне настроение своими играми.

Я смотрела на него – на профиль, на холодную маску безразличия, что он надел.

Лжец. Он защитил меня. Снова.

***

Музыка стала громче, веселее. Фейри начали танцевать – пары кружились на лужайке, смеялись, касались друг друга откровенно, страстно, без стеснения. Руки скользили по телам, губы встречались в поцелуях – жадных, голодных.

Атмосфера менялась – становилась плотнее, горячее, пьянее, наполнялась предвкушением того, что будет вечером.

Я сидела, напряжённая, скованная, не зная, куда деть руки, как сидеть, как дышать.

Рядом кто-то засмеялся – звонко, кокетливо.

Я подняла взгляд.

Две фейри приближались – девушки, красивые, в лёгких платьях из шёлка, что развевались при ходьбе. Одна в зелёном, с кожей цвета меди и глазами как изумруды. Вторая в золотом, с волосами, что переливались всеми оттенками осени – рыжий, красный, золотой, огненный.

Они остановились прямо перед Морфростом – улыбались, глаза блестели влажно, губы приоткрыты.

– Ваше Величество, – пропела девушка в зелёном, голос был мелодичным, соблазнительным, обволакивающим. – Какая честь видеть вас на Обряде Весны! Вы так редко посещаете наши праздники.

Она наклонилась – чуть вперёд, и декольте открылось ещё больше. Грудь едва прикрыта тонкой тканью, соски проступали сквозь шёлк. Взгляд скользнул по его обнажённому торсу – неспешно, жадно, по узорам, по мышцам, задержался на прессе, опустился ниже, к поясу штанов.

– И в таком… традиционном виде, – добавила вторая, в золотом, и голос зазвенел кокетливо, с придыханием. – Узоры вам так идут. Я могла бы часами рассматривать каждую линию… каждую руну… – Она провела языком по нижней губе, смочила, сделала её блестящей. – Может, расскажете их значение? Позже? Наедине?

Пальцы легли на стол – рядом с его рукой, почти касаясь. Длинные, изящные, ногти заострены, переливаются зелёным.

Морфрост посмотрел на них – спокойно, без интереса, но вежливо, как того требовал этикет.

– Благодарю за комплимент, – ответил он ровно, голос холодный, отстранённый. – Но боюсь, я занят сегодня.

Девушка в зелёном не сдавалась. Шагнула ближе – так близко, что её бедро почти коснулось его плеча. Положила руку на стол – теперь поверх его, пальцы легли на запястье, погладили кожу, скользнули к браслету с цепями.

– О, но праздник только начался, – протянула она, и голос стал ниже, интимнее. – Весь день впереди. Танцы, вино, веселье… – Пауза, взгляд стал откровеннее, обещающим. – А вечером Охота. Вы ведь будете охотиться, Ваше Величество?

– Конечно, – ответил он, и взгляд скользнул на меня – быстро, но я уловила.

Что-то в груди дёрнулось – болезненно, остро.

Он смотрит на меня. Не на них.

Но рука фейри всё ещё лежала на его запястье, поглаживала, дразнила.

– Тогда, может, вы поохотитесь за мной? – выдохнула девушка в золотом, и щёки её порозовели, грудь вздымалась часто, возбуждённо. – Я быстро бегаю. Поймать меня будет… вызовом. – Она наклонилась, почти прижалась к нему. – Но если поймаете… обещаю, вы не пожалеете.

Она облизнула губы снова – не торопясь, демонстративно, и жест был настолько откровенным, что я почувствовала, как что-то горячее и злое вспыхнуло в груди.

Ревность.

Острая. Жгучая. Иррациональная. Невыносимая.

Она флиртует с ним. Касается его. Прямо передо мной. Как будто меня нет.

Как будто я невидимая.

Пальцы сжались в кулаки под столом – так сильно, что ногти впились в ладони до боли, что была почти приятной, отвлекающей.

Дыхание сбилось, участилось. Сердце колотилось яростно, болезненно.

Метка на ключице вспыхнула – ярко, жгуче, пульсировала так сильно, что стало трудно дышать.

Уйди от него. Убери руки. Он не твой.

Он…

Мой?

Мысль остановила меня.

С каких пор он мой?

Я ненавижу его. Хочу сбежать. Вернуться домой.

Почему меня злит, что другая его касается?

Но злость не отпускала. Кипела, жгла изнутри, требовала выхода.

Морфрост усмехнулся – холодно, но не грубо, дипломатично.

– Я уже выбрал, за кем буду охотиться, – произнёс он, и взгляд снова скользнул на меня – дольше теперь, многозначительнее, тяжелее.

Девушки проследили за его взглядом.

Увидели меня.

На лицах мелькнуло – удивление, непонимание, лёгкое презрение, недоверие.

– Смертная? – переспросила зеленоглазая, и голос стал острее, холоднее, с нотками насмешки. – Вы будете охотиться за… человеком?

Слово прозвучало как оскорбление. Как ругательство.

– Да, – ответил он просто, без объяснений, без извинений.

Девушка в золотом фыркнула – тихо, но я услышала. Презрительно, пренебрежительно.

– Какая… экзотика, – протянула она, и в слове прозвучала насмешка, издёвка. – Ну, удачи, Ваше Величество. Надеюсь, она хотя бы умеет бегать. – Усмехнулась. – Люди такие… хрупкие. Медленные. Наверное, поймаете за пару минут. Скучно.

Вторая хихикнула – тихо, зло.

– Может, вам стоит дать ей фору? Часа два? – Она повернулась ко мне, окинула взглядом – оценивающим, презрительным. – Хотя даже это не поможет, правда, дорогая?

Они засмеялись – обе, звонко, кокетливо, повернулись и ушли, покачивая бёдрами, шёлк шуршал, волосы развевались.

Головы склонились друг к другу – шептались, хихикали, оглядывались через плечо, смотрели на меня, смеялись.

Я сидела, впившись взглядом в стол, и злость кипела так сильно, что руки дрожали.

Экзотика.

Смертная.

Хрупкая.

Медленная.

Как будто я вещь. Игрушка. Курьёз.

Горло сжалось, глаза защипало, но я не дала слезам пролиться.

Не здесь. Не сейчас. Не перед ними.

Рука Морфроста легла на стол – рядом с моей, не касаясь, просто рядом.

– Не обращай внимания, – произнёс он тихо, голос был ровным, но в нём звучало что-то тёплое, утешающее. – Они завидуют.

– Чему? – выдохнула я зло, яростно, не поднимая взгляд. – Тому, что ты пометил человека? Какая честь.

Он повернулся ко мне – неспешно, и в периферии зрения я видела, как напряглись мышцы на его торсе, как узоры заиграли при движении.

– Тому, – сказал он размеренно, и голос стал ниже, серьёзнее, – что ты носишь мои метки. А они – нет. И никогда не будут.

Пауза. Он наклонился ближе, дыхание коснулось моего уха.

– Пять меток, Элиза. Ты понимаешь, что это значит для них? Для всех здесь? – Голос стал тише, интимнее. – Это заявление. Это территория. Это… власть.

Он отстранился, взял бокал, отпил.

– Они могут флиртовать сколько угодно. Могут мечтать. – Усмехнулся холодно. – Но ты – единственная, кого я выбрал. И все это видят.

Я не ответила. Просто смотрела на свою руку – на кружево из инея, что светилось серебром, пульсировало в такт сердцебиению.

Пять. Две осталось.

Две ночи.

И тогда его рука скользнула под стол.

Легла на моё колено.

Я замерла.

Не дыша. Не двигаясь. Мир сузился до точки прикосновения – холодной ладони на моей коже, что проникала сквозь тонкую ткань платья.

Что он делает?

Сердце заколотилось – яростно, болезненно, так громко, что казалось, все услышат.

Пальцы сжались – легко, не больно, просто держали, и холод проник глубже, заставил вздрогнуть, заставил каждую клетку проснуться, откликнуться.

– Расслабься, – прошептал он, не глядя на меня, наклонившись к своему бокалу, делая вид, что пьёт. Голос был спокойным, ровным, будто обсуждал погоду. – Ты слишком напряжена. Все видят, как ты злишься, как ревнуешь.

– Я не… – начала я, но голос сел, застрял в горле.

Его рука скользнула выше – чуть-чуть, на дюйм, размеренно, к середине бедра.

Пальцы сжались сильнее.

Я инстинктивно сжала бёдра – резко, крепко, мышцы напряглись до дрожи, пытаясь остановить его руку, не дать ей подняться выше, заблокировать путь.

– Морфрост, – выдохнула я сквозь стиснутые зубы, наклоняясь к нему, голос был тихим, яростным, дрожащим. – Убери. Руку. Сейчас же.

Он повернул голову – неспешно, посмотрел на меня.

В глазах плясали искры – насмешка, вызов, что-то тёмное и возбуждённое.

– Или что? – прошептал он, и губы изогнулись в усмешке.

– Или я отрежу её, – прошипела я, и пальцы сжались в кулак на столе так сильно, что ногти оставили полумесяцы. – Прямо здесь. При всех. Клянусь богами. Найду нож и отрежу по локоть.

Он рассмеялся – тихо, почти беззвучно, но я видела, как задрожали плечи, как блеснули зубы.

– Попробуй, – выдохнул он, наклоняясь ближе, дыхание коснулось моего уха – холодное, обжигающее. – Будет зрелищно. Все посмотрят. Верена устроит овации.

Пальцы под столом надавили – чуть сильнее, испытывающе, пытаясь раздвинуть мои сжатые бёдра.

Я напрягла мышцы ещё сильнее – до боли, до дрожи, заблокировала полностью.

Не пройдёшь. Не здесь. Не при всех.

– Упрямая, – прошептал он, и в голосе прозвучало восхищение, смешанное с раздражением. – Очень упрямая.

– Предупреждала, – процедила я.

Он усмехнулся, отстранился, взял бокал, отпил – размеренно, спокойно.

Рука под столом не двигалась. Просто лежала там – между моих сжатых бёдер, застряла, не могла ни подняться, ни уйти.

И я чувствовала её. Каждый миллиметр. Холод, что проникал сквозь ткань. Пульс, что бился в его пальцах. Силу, что дремала, ждала момента, когда я ослаблю хватку.

Сколько я продержусь?

Мышцы уже начали болеть, дрожать от перенапряжения.

– Ваше Величество!

Голос справа – мужской, весёлый, громкий.

Я вздрогнула, голова резко повернулась.

Фейри приближался – высокий, широкоплечий, в красном камзоле, расшитом золотом. Волосы рыжие, собраны в хвост, борода аккуратно подстрижена. Глаза янтарные, блестели от выпитого вина. В руке – бокал, что плескался при ходьбе.

Он остановился перед нашим столом, покачнулся слегка, поклонился – не глубоко, фамильярно.

– Король Зимы! Какая честь! – Он рассмеялся, хлопнул себя по бедру. – Сто лет не виделись! Как поживаете?

Морфрост повернулся к нему – спокойно, вежливо, лицо не изменилось.

Рука под столом не шевельнулась.

– Лорд Фаэрон, – ответил он ровно, голос был холодным, но учтивым. – Рад видеть. Поживаю хорошо. Надеюсь, вы тоже?

– О, превосходно! – Лорд Фаэрон откинул голову, смеясь громко, заразительно. – Вино льётся рекой, женщины прекрасны, Охота впереди! Что ещё нужно для счастья?

Он наклонился ближе, оперся рукой о стол – тяжело, неуклюже, бокал качнулся, вино плеснулось.

Голос стал тише, заговорщическим, но всё ещё достаточно громким.

– Говорят, вы уже выбрали, за кем охотиться, – он подмигнул, взгляд скользнул на меня – быстро, оценивающе, вернулся к Морфросту. – Смелый выбор, Ваше Величество. Смертная… это… необычно. Экзотично!

Под столом пальцы Морфроста шевельнулись – слегка, надавили сильнее, испытывая.

Я сжала бёдра крепче, до боли, мышцы затряслись.

Морфрост усмехнулся – холодно, вежливо.

– Необычное не значит плохое, – ответил он ровно.

Лорд Фаэрон рассмеялся снова – громко, от души.

– Точно! Разнообразие – приправа жизни! – Он выпрямился, покачнулся, отпил из бокала. – Ну, не буду мешать! Увидимся вечером! Удачной охоты, Ваше Величество!

Он поклонился – неуклюже, развернулся, пошёл прочь.

Я выдохнула – дрожаще, облегчённо.

Ушёл. Не заметил.

Но рука Морфроста не ушла.

Пальцы начали двигаться – размеренно, поглаживая кожу сквозь ткань, кружили, надавливали, массировали внутреннюю сторону бедра там, где застряли.

– Морфрост… – прошептала я отчаянно, умоляюще. – Хватит. Пожалуйста.

– Расслабь ноги, – прошептал он в ответ, не глядя на меня. – Ты только привлекаешь внимание. Все видят, как ты напряжена. Как дрожишь.

– Нет, – выдохнула я, и бёдра сжались ещё сильнее, если это было возможно.

Мышцы горели. Дрожали. Начали уставать, слабеть.

Он вздохнул – тихо, терпеливо, почти с нежностью.

– Элиза, я могу сидеть так весь день. Моя рука не устанет. Холод не чувствует усталости. А вот твои ноги… – Пауза, пальцы надавили чуть сильнее. – Уже дрожат. Сколько ты продержишься? Пять минут? Десять? Час?

Проклятый… наглый… бесстыжий…

Пальцы продолжили поглаживать – размеренно, кругами, и каждое прикосновение, даже сквозь ткань, отзывалось разрядом, что бежал выше, к тому месту, что пульсировало, требовало, умоляло.

– Леди Элли!

Голос слева – женский, звонкий, любопытный, дружелюбный.

Я обернулась – резко, сердце заколотилось, дыхание сбилось.

Фейри сидела через двоих от нас – девушка в голубом платье, с длинными серебряными волосами, что переливались на солнце, падали волнами до талии. Улыбалась – широко, искренне, глаза блестели.

– Простите, не хотела прерывать, – сказала она мягко, наклоняясь ближе, голос был мелодичным. – Просто хотела сказать… ваше платье такое прекрасное! Кто его создал? Это работа Мастера Энлариона?

Я моргнула, не ожидая вопроса, пытаясь сфокусироваться сквозь туман, что застилал разум.

– Я… не знаю, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, не дрожал, не выдавал. – Мне его… подготовили слуги.

Рука Морфроста под столом шевельнулась – пальцы надавили сильнее, раздвигающе, испытывающе.

Мышцы бёдер дрогнули – уставшие, ослабевшие, еле держались.

– О, как чудесно! – Девушка всплеснула руками, голос зазвенел восторженно. – Оно вам так идёт! Белое! Идеально для Обряда!

Она наклонилась ещё ближе, локоть оперся о стол, подбородок лёг на ладонь. Голос стал тише, доверительнее, интимнее.

– Вы впервые участвуете в Охоте? Должно быть, так волнительно! Но не переживайте, это захватывающе! Бег по лесу, адреналин, страх, возбуждение, а потом… – Она закатила глаза мечтательно, выдохнула. – Когда тебя ловят… это просто невероятно! Лучшее ощущение в мире!

Под столом пальцы Морфроста надавили сильнее. Мышцы дрогнули – предательски, ослабли на миллиметр.

Его пальцы воспользовались – мгновенно, протиснулись чуть выше, к внутренней стороне бедра, где кожа была тоньше, чувствительнее.

Разряд ударил – острый, жгучий, я задохнулась, прикусила губу, заставляя себя не застонать, не показать.

Я кивнула девушке – механически, пытаясь сосредоточиться на её словах, не на пальцах Морфроста, что неспешно, неумолимо раздвигали мои ослабевшие бёдра, продвигались выше, к цели.

– …правда ведь? – голос девушки вернул меня в реальность.

– Прошу прощения, что? – выдохнула я, моргая, пытаясь сфокусироваться.

Она рассмеялась – мелодично, звонко.

– Я спрашивала, вы ведь рады, что Его Величество выбрал вас? – Она кивнула на Морфроста, глаза блеснули. – Это такая честь! Столько девушек мечтают… завидуют вам, наверное!

Пальцы Морфроста скользнули ещё выше. Холодные. Уверенные. Точно знающие, куда идут.

Я сжала край скамьи другой рукой – до боли, до онемения пальцев, ногти впились в дерево.

– Леди Сиэлла, – голос Морфроста прервал её, ровный, холодный, вежливо-отстранённый. – Не хотите ли присоединиться к танцующим? Музыка прекрасная. Вижу, лорд Дарен смотрит на вас уже пять минут.

Девушка покраснела – смущённо, виновато, взгляд метнулся к танцующим.

– О! Правда? – Она вскочила, поклонилась торопливо. – Прошу прощения, не хотела мешать! Приятного вам дня!

Убежала – быстро, платье шуршало, волосы развевались, растворилась в толпе.

Тишина.

Его рука под столом скользнула выше – без препятствий теперь, мои бёдра больше не держали, мышцы устали, ослабли, сдались.

Пальцы поднялись к внутренней стороне бедра – там, где пульсировала его метка, где кожа была чувствительной, горячей.

– Сдалась, – прошептал он, и в голосе прозвучало торжество, удовлетворение. – Знал, что сдашься.

– Морфрост… – выдохнула я отчаянно, умоляюще, но голос дрожал, ломался.

Он повернулся ко мне – неспешно, посмотрел прямо в глаза.

В его взгляде плясало что-то тёмное, хищное, голодное, возбуждённое.

– Знаешь, что происходит с упрямыми девочками? – спросил он тихо, и голос стал бархатным, опасным, обещающим.

– Что? – выдохнула я, не отводя взгляд, не в силах оторваться.

– Их ломают, – прошептал он, наклоняясь ближе, дыхание коснулось моих губ – холодное, обжигающее. – Медленно. Тщательно. Терпеливо. Пока они не умоляют. Пока не просят сами.

Пальцы под столом надавили – резко, сильно, скользнули выше, к краю.

Мышцы бёдер дрогнули – окончательно сдались, разошлись, открылись.

Проиграла.

– Попробуй, – бросила я вызов, встречая его взгляд, голос дрожал, но был твёрдым.

Он усмехнулся – размеренно, хищно, победно.

– О, я попробую, – пообещал он, и пальцы скользнули под ткань. – Прямо сейчас.

И коснулись.

Там.

Холодные. Уверенные. Точно знающие, куда прикасаться.

Разряд взорвался – острый, ослепляющий, я задохнулась, дёрнулась, но его вторая рука мгновенно легла на стол поверх моей – крепко, властно, не давая сорваться.

– Тихо, – прошептал он, и губы почти не двигались. – Сиди. Смотри вперёд. Улыбайся.

Пальцы начали двигаться – медленно, кругами, надавливая точно туда, где нужно, где каждое прикосновение отзывалось волной жара.

Мир поплыл, звуки стали приглушёнными.

Я видела фейри напротив – они разговаривали, пили, смеялись. Но атмосфера менялась.

Пары начали целоваться – прямо за столами, открыто, жадно. Руки скользили по телам, не стесняясь. Один фейри притянул свою партнёршу на колени – она запрокинула голову, засмеялась, он зарылся лицом в её шею, кусал, она постанывала.

Другая пара танцевала – но это был не танец. Он прижимал её к себе сзади, руки скользили по животу, выше, к груди. Она подалась назад, тёрлась о него, откровенно, без стыда.

У края площадки мужчина приник губами к груди своей партнёрши – прямо в танце, отодвинул лоскут платья, обнажил сосок, взял в рот. Она застонала, запрокинула голову, пальцы вцепились в его волосы.

Это дикость. Это…

Но никто не осуждал. Все смотрели, улыбались, некоторые аплодировали.

Праздник плодородия. Здесь это норма.

Пальцы Морфроста скользнули ниже – к входу, надавили.

Но не вошли.

Просто кружили, дразнили, обводили.

– Морфрост… – прошептала я отчаянно.

– Что, Элиза? – голос был бархатным, насмешливым. – Хочешь, чтобы я остановился? – Пауза. – Или хочешь, чтобы я продолжил?

Я не ответила, не могла.

Палец надавил сильнее – медленно, испытывающе, начал входить.

На одну фалангу.

Я вздрогнула, сжалась вокруг, тело инстинктивно сопротивлялось.

Я никогда… никогда раньше…

Он замер, повернулся ко мне – медленно, взгляд стал острее.

– Элиза, – выдохнул он, и в голосе прозвучало удивление, смешанное с чем-то тёмным. – Ты… ты девственница?

Щёки вспыхнули жаром, я отвернулась, не в силах смотреть.

Молчание было ответом.

Он выдохнул – долго, дрожаще, и палец внутри шевельнулся, начал двигаться – медленнее теперь, осторожнее.

– Боги, – прошептал он хрипло, и дыхание участилось. – Ты девственница. И я… я первый, кто…

Палец вошёл глубже – на две фаланги, медленно, давая привыкнуть.

Я задохнулась, сжалась вокруг него, ощущение было странным, непривычным, почти болезненным, но и… другим.

– Такая тесная, – выдохнул он в моё ухо, голос стал хриплым, возбуждённым, и я почувствовала, как его дыхание сбилось. – Такая горячая. Сжимаешься вокруг моего пальца, как будто не хочешь отпускать.

– Морф… – голос сорвался.

– Представляю, как ты будешь сжиматься вокруг меня, – прошептал он, и голос огрубел. – Когда я наконец возьму тебя. Разорву эту невинность. Заполню полностью.

Разряд ударил, между ног пульсировало яростнее.

Палец начал двигаться – медленно, входил и выходил, каждый раз чуть глубже, большим пальцем продолжая кружить там, где каждое прикосновение было электрическим разрядом.

– Ты чувствуешь? – прошептал он, и я слышала напряжение в его голосе. – Чувствуешь, как твоё тело привыкает? Как раскрывается для меня? Скоро ты будешь умолять взять тебя полностью.

– Никогда, – выдохнула я, но голос дрожал, не убеждал.

Он рассмеялся – тихо, довольно, но дыхание было неровным.

– Лжёшь. Твоё тело не лжёт. Ты так влажна, Элиза. Течёшь на мои пальцы. Хочешь большего.

Второй палец присоединился к первому, надавил, но не вошёл, просто дразнил.

– Морфрост, нет… – прошептала я отчаянно. – Слишком… не могу…

– Можешь, – голос стал жёстче, требовательнее. – Ты примешь. Потому что твоё тело создано для этого. Для меня.

Второй палец начал входить – медленно, растягивая, я сжалась вокруг, дыхание сбилось.

– Дыши, – приказал он хрипло. – Расслабься. Позволь мне.

Пальцы вошли глубже – оба, медленно, неумолимо.

Ощущение было переполняющим, я чувствовала каждый миллиметр, как они растягивают, заполняют, двигаются.

– Вот так, – выдохнул он, и голос дрожал от напряжения. – Хорошая девочка. Принимаешь оба. Скоро будешь принимать три. А потом…

Он не договорил, но пальцы начали двигаться – медленно, входили и выходили, растягивали, готовили.

Я почувствовала, как его грудь прижалась к моему плечу теплее – узоры на коже пульсировали ярче, он дышал чаще, неровно.

– Когда я возьму тебя в первый раз, – прошептал он, голос был хриплым, возбуждённым, напряжённым, – ты будешь кричать. Плакать. Умолять остановиться. Но я не остановлюсь, пока не заполню полностью. Пока не почувствую, как ты разорвалась вокруг меня.

Слова были грязными, запретными, но они заводили, заставляли тело реагировать, сжиматься, требовать.

Я украдкой оглянулась по сторонам – быстро, пытаясь понять, видит ли кто-то.

И поймала взгляд.

Мужчина через стол – фейри с тёмными волосами, в зелёном – смотрел прямо на меня.

Знал. Понимал.

Усмехнулся – медленно, хищно, кивнул одобрительно.

Отвернулся, прошёл дальше, но я услышала, как он хихикнул, сказал что-то своему соседу.

Стыд ударил волной.

Он видел. Знает.

Я оглянулась снова – осторожнее.

Женщина справа – в золотом платье – смотрела тоже. Не осуждающе. С любопытством. С возбуждением. Облизнула губы, наклонилась к своему спутнику, прошептала что-то на ухо. Он посмотрел на меня, усмехнулся.

Они чувствуют. Видят. Понимают.

Ещё один мужчина – у края стола – остановился, вдохнул глубоко, взгляд скользнул по мне – медленно, оценивающе. Ноздри раздулись. Глаза потемнели.

Запах. Они чувствуют запах. Моего возбуждения.

Он облизнул губы, отошёл, но взгляд задержался.

Пальцы Морфроста ускорились – входили и выходили быстрее, глубже, растягивали, большим пальцем надавливая там, где каждое прикосновение было взрывом.

Напряжение росло – стремительно, неумолимо.

Я была на грани – секунды, ещё чуть-чуть, ещё…

Пальцы изогнулись, нашли то самое место внутри, надавили.

Почти… ещё немного… я почти…

Я развернулась к нему – резко, отчаянно, уткнулась лицом в его плечо, в обнажённую кожу, в холод узоров, что теперь были тёплыми от возбуждения.

– Кейлан… – вырвалось шёпотом, беспомощно, отчаянно.

Он замер – на долю секунды, вздрогнул, выдох вырвался хриплый.

Зубы сомкнулись на его плече – сильно, до крови, я прикусила, заглушая крик.

Он дрогнул, мышцы напряглись каменно, но не оттолкнул.

Его рука легла мне на затылок – крепко, прижала сильнее, пальцы впились в волосы.

– Тихо, – прошептал он хрипло, напряжённо. – Дыши. Через нос.

Оргазм накрыл волной – острой, ослепляющей, бесконечной. Тело выгнулось, сжалось, между ног пульсировало яростно, сжималось вокруг его пальцев.

Я кусала его плечо, вдыхала его запах – зима, хвоя, холод, что-то мужское, что кружило голову.

Его кровь выступила на языке – холодная, со вкусом зимы и металла.

Волна за волной прокатывались, не отпускали.

Метки горели – все, одновременно, светились сквозь ткань платья.

Его пальцы замедлились – постепенно, мягко, вышли, погладили последний раз.

Рука ушла из-под стола.

Я отпустила его плечо, отстранилась, посмотрела на след – глубокий, кровоточащий.

Но вместо извинений, вместо стыда, я почувствовала злость.

Ярость.

– Ненавижу тебя, – выдохнула я хрипло, встречая его взгляд. – Слышишь? Ненавижу.

Он усмехнулся – медленно, довольно.

– Знаю.

– Ты… – голос дрожал. – Можно сказать, что ты меня изнасиловал. Здесь. При всех. Я говорила "нет". Просила остановиться.

Он наклонился ближе, взгляд был тёмным, хищным.

– Твои губы говорили "нет", – прошептал он. – Но твоё тело кричало "да". Ты кончила на моих пальцах, Элиза. Сжималась вокруг них. Умоляла без слов.

Он поднял руку – ту, что была под столом, – поднёс пальцы к губам.

Облизал медленно, один за другим, смакуя, закрывая глаза.

– Вкусная, – выдохнул он. – Очень вкусная. И скоро я попробую снова. Но не пальцами. Языком. Пока ты не будешь умолять остановиться.

Щёки вспыхнули, я отвернулась.

Я сидела, дрожа, пытаясь собрать себя по частям.

Тело всё ещё пульсировало.

Между ног было влажно, горячо, стыдно.

Я чувствовала взгляды – тех, кто понял, кто видел, кто ощущал.

Хотела провалиться сквозь землю. Исчезнуть.

Но Морфрост сидел рядом – спокойный, довольный, как хищник после удачной охоты.

След моих зубов на его плече кровоточил, но он не обращал внимания.

Взял бокал, отпил, улыбнулся кому-то напротив.

Как будто ничего не произошло.

А для него и правда ничего не произошло.

Это я развалилась на части.

Это я…

Я подняла голову – медленно, с трудом, заставляя себя, пытаясь восстановить хоть какое-то подобие достоинства.

И встретилась взглядом с ней.

Верена.

Стояла на другом конце сада – у возвышения, где произносила речь. Бокал вина в руке, платье из живых цветов переливалось на солнце, розы на шлейфе распускались и увядали, распускались снова.

И смотрела.

Прямо на меня.

Не отрываясь.

Время замерло.

Всё вокруг – музыка, голоса, смех – исчезло, стало фоном, размытым, нереальным.

Были только мы двое.

И её взгляд.

Знающий. Понимающий. Торжествующий.

Она видела. Всё.

С самого начала. Каждое прикосновение. Каждый вздох.

Она знала.

На губах Верены медленно расползлась улыбка – хищная, довольная, победная, как у кошки, что поймала мышь и теперь играет с ней.

Она подняла бокал – медленно, театрально, высоко над головой.

Салют.

Мне.

Наклонила голову – изящно, насмешливо.

Губы беззвучно сложились в слова, что я прочитала даже на расстоянии:

"Ты почти, проиграла, дорогая."

Сердце ухнуло вниз, кровь застыла в жилах, похолодела.

Нет.

Нет, нет, нет…

Условие. Три дня. Не влюбиться. Не поддаться. Не потерять контроль.

Я не влюбилась. Это не любовь. Это… это просто…

Что это?

Похоть? Метки? Магия?

Тогда почему так больно?

Верена отпила из бокала – медленно, смакуя каждый глоток, не отводя взгляда, глаза блестели торжеством.

Потом опустила его, усмехнулась шире.

Провела пальцем по краю бокала – медленно, соблазнительно, намеренно.

И подмигнула.

"Я, выиграла."

Развернулась – грациозно, шлейф взметнулся, розы рассыпали лепестки, – и растворилась в толпе гостей, смеющаяся, довольная.

Я сидела, не дыша, и мир качался, терял чёткость.

Проиграла?

Но я не… я не влюбилась… я ненавижу его…

Правда ведь?

Мысль кольнула – острая, беспощадная, как нож между рёбер.

Если ненавижу, почему позволила?

Почему не кричала? Не звала на помощь?

Почему кончила на его пальцах так сильно, что до сих пор дрожу?

Почему прильнула к нему, вдыхала его запах, кусала, как будто хотела впитать его в себя?

Почему назвала его настоящим именем?

Почему, когда он рядом, всё остальное исчезает?

– Элиза.

Голос Морфроста вернул меня в реальность – резко, холодно, обеспокоенно.

Я вздрогнула, повернулась к нему.

Он смотрел на меня – внимательно, изучающе, и в глазах было что-то, чего я не видела раньше.

Беспокойство? Тревога?

– Что случилось? – спросил он тихо, наклоняясь ближе. – Ты побледнела. Дрожишь.

Я не ответила. Не могла.

Просто смотрела на него, и в груди что-то сжималось, болело, не давало дышать, разрывало изнутри.

Что он со мной делает?

Почему я не могу сопротивляться?

Почему хочу ненавидеть его, но…

Но каждый раз, когда он касается меня, мир исчезает?

Это метки? Или…

Мысль оборвалась.

Рог прозвучал над садом – громкий, протяжный, торжественный. Эхом прокатился по саду, заставил птиц взлететь с деревьев.

Музыка стихла мгновенно – оборвалась, будто кто-то перерезал все струны разом.

Голоса замолчали волной.

Все повернулись к воротам сада – синхронно, как по команде.

Морфрост напрягся рядом – мгновенно, резко, я почувствовала, как мышцы под кожей каменели, как узоры на его груди вспыхнули ярче, как холод усилился, обжёг, как иней вспыхнул под его босыми ногами, растёкся по траве тонкими линиями, заморозил цветы у наших ног.

Его рука легла мне на плечо – крепко, властно, почти болезненно.

– Сиди тихо, – прошептал он, и в голосе прозвучала тревога.

Я повернула голову к воротам.

Они распахнулись с грохотом – тяжёлые створки ударились о камень, и лепестки цветов взметнулись вихрем, закружились в воздухе, осыпались дождём.

Из-за них выехал всадник.

На чёрном скакуне, как ночь. Огромном. Мощном. Глаза зверя горели, как раскалённые угли, дымились красным. Копыта высекали искры при каждом ударе о камень. Грива развевалась огненным пламенем – рыжая, золотая, живая.

А в седле восседал Король Осени.