Проснулась от того, что сердце билось слишком быстро. Будто всю ночь бежала, хотя тело лежало неподвижно, скрученное в простынях. Свет за окном был жидким, серым – то ли рассвет, то ли предрассветная мгла, когда даже птицы еще молчат, выжидая.

Сон не был сном. Обрывки. Вспышки. Кровь на золотых иглах. Глаза спайка, стеклянные, пустые. Смех фейри, звенящий, как разбитое стекло по мрамору. Я зажмурилась, пытаясь вытолкнуть образы обратно, но они липли к векам, впивались в виски тупой болью.

Злость. Она проснулась раньше меня, свернулась тугим комом где-то под ребрами. На них – на фейри, на их игры, на эту красоту, сотканную из жестокости.

Выдох. Медленный. Воздух царапал горло – пересохшее, воспаленное от жажды.

Я лежала, глядя в полог над кроватью, и только тогда до меня дошло.

Тишина.

Неправильная. Слишком полная.

Морфрост не приходил.

Всю ночь.

Впервые.

В груди что-то дрогнуло – странное, неуловимое. Надежда, хрупкая, как первый лед на луже. Неужели леди Шипов и правда заблокировала его магию? Неужели он больше не сможет проникать в мои сны, не сможет…

Но следом – укол. Разочарование? Нет, не то. Что-то другое, что я не хотела называть, не хотела признавать. Пустота там, где должно было быть облегчение.

Я усмехнулась сама себе, сухо, без радости.

– Хорошо, – прошептала я в тишину. – Это… хорошо.

Потянулась, сбрасывая остатки беспокойного сна, откидывая одеяло. Мышцы ныли, будто всю ночь я не спала, а дралась. Рука скользнула по простыне, и краем глаза я уловила движение – что-то светящееся на коже.

Замерла.

Медленно, будто боясь спугнуть видение, подняла правую руку.

Метка.

От запястья до локтя – морозное кружево. Серебристо-голубое, светящееся в полумраке комнаты мягким, призрачным светом. Узор был изящным, сплетенным из тончайших линий инея, что вились виноградной лозой, переходили в шипы, в кристаллы льда, в цветы, от которых рябило в глазах. Как перчатка из застывшего света.

И оно пульсировало.

Легко, едва ощутимо – как второе сердцебиение под кожей. И с каждым ударом – покалывание. Словно тысячи крохотных искр пробегали по руке, щекотали, кололи, били слабым током, заставляя нервы вздрагивать.

Шок ударил первым – холодный, отрезвляющий.

Потом – ужас, что пополз по позвоночнику ледяными лапками.

Потом – непонимание.

Если он не приходил во сне…

Если его не было там, за пеленой грез…

Значит…

Значит, он был здесь.

Наяву.

Пока я спала.

Пока была беззащитна.

Ярость взорвалась так резко, что перехватило дыхание. Я сорвалась с кровати, даже не чувствуя холода камня под босыми ногами. Метка пульсировала ярче, будто откликаясь на бешеный стук моего сердца, и покалывание усилилось – почти ожог, почти боль.

– Как он посмел, – выдохнула я сквозь зубы. – Как он…

Я рванула к двери, уже готовая распахнуть ее, выйти, найти его, потребовать ответа.

Дверь не поддалась.

Заперта.

Изнутри.

Я застыла, глядя на тяжелую резную створку, потом медленно перевела взгляд вниз.

Ключ торчал в замочной скважине. С моей стороны.

Я сама заперлась. Вчера. Когда служанка ушла.

Сердце колотилось так громко, что, казалось, его эхо билось от стен.

Ключ в скважине. Дверь заперта изнутри. Никто не мог войти.

Но метка на руке, светящаяся, живая, пульсирующая морозным светом, говорила об обратном.

Магия. Конечно. Проклятая, всепроникающая магия фейри, которой плевать на замки, на стены, на мое право хотя бы здесь быть одной.

Пальцы сжались в кулак. Он был здесь. Пока я спала.

Прикасался ли? Смотрел ли? Что он…

– Нет, – прошептала я, качая головой. – Не сейчас.

Думать об этом – значит сойти с ума. А мне нужно было держаться.

Вода. Смыть это. Смыть ощущение чужого присутствия, что прилипло к коже липкой пленкой.

Желудок свело голодной судорогой, жажда царапала горло, но сначала – купальня.

Я развернулась, стянула ночную рубашку через голову одним резким движением. Ткань упала к ногам, и холодный воздух лизнул обнаженную кожу. Метка на руке вспыхнула ярче – будто реагируя на прикосновение прохлады, на мою наготу, на что-то, что я не понимала.

Босиком, голая, я пересекла спальню к двери купальни. Толкнула створку – та поддалась бесшумно, выдохнула паром мне в лицо.

Внутри – белый камень, золотые прожилки, огромная чаша, уже наполненная водой. Пар поднимался густой пеленой, стелился по полу призрачными волнами. Магия, конечно. Всегда наготове, всегда предугадывает.

Я не стала медлить. Шагнула к чаше, спустилась по ступенькам – вода обжигающе горячая, но я не остановилась. Икры, бедра, талия, плечи. Погрузилась полностью, откинулась на край.

Выдох вырвался сам – долгий, дрожащий, почти всхлип.

Тепло. Наконец-то. Оно проникало в мышцы, расслабляло то, что было сведено напряжением и яростью. Я закрыла глаза, позволила голове откинуться на мрамор.

Дай себе пару минут. Всего пару минут.

Вода покачивалась мягко. Пар оседал на лице каплями, стекал по вискам. Тишина обволокла меня, приглушила даже стук сердца.

Мысли текли медленно, вязко, как мед.

Осталось пару дней. Всего пару дней – и домой.

Бежать. Прочь отсюда.

Как же я устала…

Усталость была не физической – она жила глубже, в костях, в самой сути. Будто я провела в этом мире не дни, а вечность. Будто Подгорье выпило из меня что-то важное, оставив пустоту, которую не заполнить теплой водой.

Я прикрыла глаза плотнее, позволяя себе просто быть. Не думать. Не злиться. Хотя бы пару минут.

И тогда голос разрезал тишину.

– Тоже решила с утра пораньше освежиться?

Я подскочила так резко, что вода расплескалась через край, ударилась о камень с громким всплеском. Глаза распахнулись.

Морфрост.

Стоял. На противоположной стороне купальни. Босой, в черных штанах, что сидели низко на бедрах, едва держались. Халат цвета ночного неба наброшен на плечи, но не застегнут – грудь видна в просвете ткани, линия живота, намек на мышцы, ведущие вниз. Волосы растрепаны, падали на лоб серебристо-белыми прядями.

И смотрел на меня. С тем самым выражением – насмешливым, самодовольным, будто это я вторглась в его пространство.

Шок ударил первым. Потом – второй волной, сильнее, когда до меня дошло.

Он здесь.

В моей купальне.

Видит меня. Всю. Голую. В воде, что не скрывала ничего.

И при этом – невозмутим. Будто так и надо. Будто это само собой разумеющееся.

– Ты… – голос сорвался, застрял в горле. – Какого… что ты здесь делаешь?!

Я инстинктивно прижалась к краю чаши, скрестила руки на груди – бесполезный жест, вода все равно была прозрачной. Сердце билось так яростно, что казалось, сейчас выпрыгнет.

Морфрост приподнял бровь. Уголок его губ дрогнул – почти улыбка, почти усмешка.

– Собираюсь искупаться, – ответил он, как будто это объясняло все. – Как и ты, судя по всему.

– В моей купальне! – выдохнула я, и голос дрогнул – от ярости, от шока, от того, как он стоял там, совершенно спокойный, и смотрел на меня, не отводя взгляда. – Это моя…

И тут я увидела.

За его спиной – дверь. Приоткрытая. С другой стороны купальни, там, где я всегда видела сплошную стену. Просто дверь, резная, из темного дерева, будто она всегда там была.

Мой взгляд метнулся к ней, потом обратно к Морфросту.

– Что… что это?

Он проследил за моим взглядом, потом вернулся ко мне. И тогда – улыбнулся. Медленно, почти невинно.

– А, это? – Он кивнул на дверь, будто речь шла о погоде. – Тебя не предупредили?

Пауза. Он сделал шаг ближе, и мышцы на его животе сыграли под кожей, видимые в просвете халата.

– У нас смежные комнаты, – произнес он, и в голосе зазвучало что-то, что заставило мой позвоночник напрячься. – И одна купальня. На двоих.

Тишина.

Я смотрела на него, не веря услышанному.

Он смотрел на меня, и в его глазах плясали искры – насмешка, вызов, что-то еще, что заставляло кровь кипеть.

– Что?! – Слово вырвалось хриплым выдохом. – Ты… ты шутишь?!

– Вовсе нет, – он качнул головой, изображая удивление. – Разве слуги не сказали? Странно. Обычно они так внимательны к деталям.

Метка на моей руке вспыхнула – ярко, болезненно, разряд прошелся по коже, и я сжала руку в кулак под водой.

– Убирайся, – прошипела я сквозь зубы. – Немедленно.

– Но я еще не искупался, – возразил он, и его голос был сплошной медовой насмешкой. – К тому же, купальня общая. Технически, я имею такое же право…

– УБИРАЙСЯ!

Крик эхом отразился от стен, и Морфрост замер.

Секунда. Две.

Его руки легли на края халата.

Я замерла, не веря своим глазам.

– Не смей, – выдохнула я.

Он потянул ткань в стороны. Медленно. Нарочито медленно. Халат распахнулся полностью, обнажая грудь – широкую, точеную, живот с четко очерченным прессом, линию мышц, ведущую вниз, к поясу штанов.

– Что не смею? – спросил он невинно, скидывая халат с плеч.

Ткань упала на пол темной лужицей.

– Морфрост… – Голос дрогнул, сорвался.

Он не остановился. Пальцы легли на пояс штанов.

– Стой! – Я метнулась назад, к чаше, вода расплескалась вокруг. – Стой немедленно!

– Почему? – Он приподнял бровь, и в белых волосах, что падали на лоб, заиграли блики от воды. – Ты же сама здесь. Разве не так работает общая купальня?

– Я… ты… – Слова застревали в горле, а он начал стягивать штаны вниз.

И тогда меня осенило.

Халат. Мой халат остался в спальне. За дверью. Далеко.

Я не могла вылезти из чаши. Не сейчас. Не когда он стоит вот там, раздевается, и совершенно точно увидит меня – всю, голую, мокрую, беззащитную.

– Развернись! – выпалила я, прижимаясь спиной к краю чаши.

Морфрост замер, штаны сползли еще ниже на бедрах.

– Что?

– Развернись! К стене! Сейчас же!

Пауза. Он смотрел на меня, и медленная, хищная улыбка расползлась по его губам.

– О, – протянул он, и в голосе зазвучало понимание. – Оооо.

– Не смей, – прошипела я, чувствуя, как кровь приливает к лицу. – Даже не думай…

– Ты застряла, – произнес он, и улыбка стала шире. – Халат в спальне. А ты здесь. В воде. И не можешь выйти.

– Морфрост…

– Элиза, это восхитительно.

– Заткнись и отвернись!

Он засмеялся. Тихо, низко, и звук прокатился по купальне, отразился от стен, впитался в пар.

– Почему я должен? – спросил он, делая шаг к чаше. – Ты вторглась в мое время. Я собирался искупаться.

– Это моя… наша… общая… – Я запнулась, не находя слов. – Просто отвернись!

– Нет.

– ЧТО?!

– Нет, – повторил он спокойно, стягивая штаны еще ниже. – Не отвернусь. Хочу искупаться. Устал. Ночь была… беспокойной.

Штаны упали на пол.

Я зажмурилась, развернулась к стене так резко, что вода захлестнула через край.

– Ты… ты… – Слова не складывались в предложения. – Бесстыжий… наглый… король-извращенец!

Его смех стал громче. Потом – всплеск. Он вошел в воду с противоположной стороны чаши.

Я прижалась к своему краю, не открывая глаз, чувствуя, как по телу пробегает дрожь – от ярости, от смущения, от того, что он здесь, в той же воде, голый, в нескольких метрах от меня.

– Расслабься, Элиза, – произнес он, и в голосе звенела насмешка. – Чаша большая. Места хватит обоим.

– Я убью тебя, – прошептала я в стену. – Клянусь всеми богами, я найду способ и убью.

– Попытка засчитается?

Вода плеснула – он двигался, и я инстинктивно съежилась, прижимаясь к краю сильнее.

– Не приближайся!

– Не собираюсь, – ответил он лениво. – Я здесь, чтобы искупаться. Всего лишь.

Тишина. Только плеск воды, мое частое дыхание, стук сердца, что грохотал в ушах.

– Знаешь, – произнес он задумчиво, – для человека, который только что кричал на меня, ты на удивление тихая.

– Потому что ненавижу тебя, – процедила я сквозь зубы, все еще не открывая глаз.

– Да, ты уже говорила. – Еще один плеск. – Кстати, красивая метка получилась.

– Не смей!

– Что "не смей"? – Его голос стал ближе, и мое тело напряглось. – Я просто отметил факт. Морозное кружево тебе к лицу. Или, вернее, к руке.

– Ты прекрасно знаешь, что я об этом думаю! – Я развернулась, все еще зажмурив глаза, и ткнула пальцем в примерное направление его голоса. – Это твои метки! Твоя магия! Ты пробрался в мою комнату, пока я спала!

– Открой глаза, – предложил он. – Так проще разговаривать.

– Ни за что.

– Боишься, что увидишь?

– Боюсь, что ослепну от твоего самодовольства.

Он рассмеялся – искренне, громко, и звук был настолько неожиданным, что я невольно приоткрыла один глаз.

Морфрост сидел на противоположной стороне чаши – далеко, как и обещал. Руки раскинуты по краям, голова откинута назад, белые волосы намокли, прилипли ко лбу и вискам. Вода доходила ему до груди, скрывая все остальное.

Он смотрел на меня, и улыбка на его лице была почти… человеческой.

– Ты невозможная, – произнес он, качая головой.

– А ты – невыносимый.

– Идеально подходим друг другу.

Я плеснула в него водой. Он даже не увернулся, принял брызги на лицо, все еще улыбаясь.

И метка на моей руке пульсировала тепло – почти приятно.

Почти.

Дальше мы сидели в тишине – по разным концам чаши, и пар клубился между нами, скрывая, смягчая острые углы напряжения. Вода была горячей, почти обжигающей, но я не двигалась, боясь нарушить хрупкое перемирие.

Морфрост откинул голову на край, закрыл глаза. Капли стекали по его лицу, по шее, исчезали под водой. В этой позе он выглядел… расслабленным. Довольным собой. Слишком довольным.

Я смотрела на него, и злость, что немного поутихла, снова закипала в груди.

– Ты правда не мог войти в мои сны? – услышала я свой голос, тихий, но с острым краем.

Он не открывал глаз, но уголок его губ дрогнул – почти улыбка.

– Мог, – ответил он просто.

Я замерла.

– Что?

– Мог, – повторил он, открывая один глаз и лениво глядя на меня. – Леди Шипов не может блокировать мою магию. Никто не может. Я король Зимнего двора. Моя сила абсолютна, где бы я не находился.

Кровь ударила в виски.

– Тогда почему… – Голос сорвался. – Почему не пришел?

Он выпрямился, откинув мокрые белые волосы со лба, и посмотрел на меня – долгим, изучающим взглядом.

– Потому что вчерашний день был слишком насыщенным, – произнес он медленно. – Ты едва держалась. Спайк, игры леди Шипов, эмоции… Решил, что будет милосердным не тревожить твой сон.

Я смотрела на него, не веря услышанному.

– Милосердным? – Слово вырвалось хрипло. – Ты… ты решил быть милосердным?

– Именно.

– И вместо этого, – голос повысился, дрожал, – пришел наяву? Пока я спала? Беззащитная? И оставил метку?!

Морфрост наклонил голову, изучая меня.

– Да, – согласился он. – Так было проще. Ты не испугалась, не кричала, не пыталась меня убить. Весьма приятная перемена.

– ПРОЩЕ?! – Вода взорвалась вокруг меня, когда я дернулась вперед. – Ты пробрался в мою комнату! Дверь была заперта!

– Через купальню, – пожал он плечами, будто это было очевидно. – Через дверь, ту самую, о которой тебя забыли предупредить.

– Ты… ты… – Я задыхалась, не находя слов. – Ты точно извращенец!

Он рассмеялся – тихо, низко, и звук прокатился по купальне, впитался в пар.

– Извращенец? – повторил он, приподняв бровь. – Интересное обвинение. Особенно от девушки, что сидит передо мной голая.

– Потому что ТЫ не даешь мне выйти!

– Я тебя не держу, – возразил он разумно, раскинув руки. – Чаша большая. Дверь в твою спальню там. – Он кивнул. – Иди, если хочешь.

Я сжала зубы, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

– Ты прекрасно знаешь, что я не могу.

– Почему?

– Потому что ты СМОТРИШЬ!

– Так закрой меня, – предложил он, и в глазах плясали искры. – Или попроси отвернуться. Я ведь джентльмен.

– Ты – чудовище!

– Уже слышал. Не впечатляет.

Мы смотрели друг на друга – я с яростью, он с насмешкой, – и воздух между нами накалялся, несмотря на пар.

– Пять меток, – прошептала я, поднимая руку над водой. Морозное кружево светилось, пульсировало. – Осталось две. Две, Морфрост. Еще два раза – и я не смогу вернуться домой.

Он смотрел на метку, и что-то изменилось в его лице – насмешка не исчезла, но добавилось что-то темное, хищное.

– Два дня, – произнес он тихо. – Считая этот. Две метки – и ты станешь моей. Навсегда.

Холод пополз по спине, несмотря на горячую воду.

Тишина протянулась между нами – тяжелая, плотная. Пар клубился, скрывал и открывал его лицо поочередно.

Потом Морфрост откинулся на край чаши, раскинув руки по мрамору – расслабленно, небрежно, будто мы обсуждали погоду, а не мою судьбу.

– Ты, наверное, разочаровалась, – произнес он задумчиво, глядя в потолок. – Когда я не пришел во снах этой ночью.

Я моргнула, не ожидая этого поворота.

– Что? – Голос прозвучал резче, чем я хотела. – Нет! Я…

– Ждала? – Он медленно перевел взгляд на меня, и в ледяных глазах плясали огоньки. – Прислушивалась к темноте, вглядывалась в тени, надеясь, что я приду?

– Нет! – Слово вырвалось слишком быстро, слишком громко.

Его губы изогнулись в медленной, знающей улыбке.

– Лжешь, – произнес он мягко. – Твой пульс ускоряется, когда ты лжешь. Я слышу его отсюда. Вот так. – Он постучал пальцами по краю чаши в быстром ритме. – Тук-тук-тук.

Я сжала зубы, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

– Я не ждала тебя. Я молилась, чтобы ты не пришел.

– И все же, – он наклонил голову, изучая меня, – когда проснулась и поняла, что я не приходил… что ты почувствовала, Элиза? Облегчение? – Пауза. – Или разочарование?

– Облегчение, – выпалила я.

– Опять лжешь.

Он оттолкнулся от края и потянулся к небольшой мраморной подставке, что стояла у края чаши – там лежали кусок мыла цвета слоновой кости и темный флакон. Морфрост взял мыло, провел им по рукам медленно, методично.

И я не могла отвести взгляд.

Проклятые метки. Это из-за них. Они заставляли меня смотреть, заставляли что-то внутри сжиматься и трепетать.

Его руки – сильные, с длинными пальцами, вены проступали под бледной кожей. Вода стекала по предплечьям, по бицепсам, когда он поднимал руки выше, намыливая плечи. Мышцы перекатывались под кожей – плавно, гипнотизирующе.

Он знал, что я смотрю.

Конечно, знал.

И именно поэтому двигался медленнее, чем нужно. Нарочито медленно.

Морфрост провел мылом по груди – широкой, точеной, где капли воды скатывались по впадинке между мышцами. Потом ниже, по животу, где пресс был четко очерчен, каждый изгиб, каждая тень.

Я сглотнула, и звук показался оглушительным в тишине купальни.

Его взгляд метнулся ко мне – быстро, острый – и уголок губ дрогнул.

– Что-то не так? – спросил он невинно, продолжая водить мылом по коже.

– Нет, – выдохнула я, заставляя себя отвести взгляд. Слишком поздно.

– Тогда почему смотришь?

– Не смотрю.

– Лжешь, – он рассмеялся тихо. – В третий раз за одну беседу. Это почти рекорд.

Я стиснула руки в кулаки под водой, чувствуя, как метки пульсируют ярче – отзываются на его близость, на его голос, на что-то, чего я не понимала.

Морфрост откинул голову назад, зачерпнул воды и провел ладонями по лицу, по белым волосам, что потемнели от влаги. Шея открылась – длинная линия от подбородка до ключиц, кадык дрогнул, когда он сглотнул.

Вода стекала по его телу ручьями.

Боже.

Я не могла не смотреть.

Не могла оторвать взгляд от того, как двигались его руки, как напрягались мышцы на спине, когда он потянулся за флаконом. Как вода скрывала и открывала линии его тела под поверхностью – бедра, пах, все, что я отчаянно пыталась не замечать.

– Знаешь, – произнес он, не открывая глаз, откинув голову на край, – если будешь так смотреть, я начну думать, что ты хочешь подойти ближе.

Дыхание сбилось.

– Я не…

– Не хочешь? – Он открыл второй глаз, посмотрел на меня лениво. – Тогда почему не отвела взгляд ни разу?

– Я… – Слова застряли в горле.

– Ты, – повторил он, усмехаясь. – Упрямая. Гордая. Злая. Но честная. По крайней мере, с собой. – Он выпрямился, и вода заплескалась вокруг него. – Признай, Элиза. Хотя бы себе. Тебе любопытно.

– Любопытно? – Я нашла голос, хоть он и дрожал. – О чем?

– Обо мне. – Он провел рукой по груди, смывая остатки мыла, и я проследила за движением, прокляв себя. – О том, каково это – прикоснуться. Быть рядом. Почувствовать не во сне, а наяву.

– Ты сошел с ума.

– Может быть, – согласился он. – Но ты все еще смотришь.

Он взял флакон, откупорил его – резкий запах зимы и хвои ударил в нос, – вылил жидкость на ладонь и провел по волосам. Белые пряди потемнели еще больше, прилипли к вискам, ко лбу, и он запрокинул голову назад, смывая, позволяя воде литься по лицу, по шее, по телу.

Каждое движение – медленное, контролируемое, рассчитанное.

Каждое – соблазн.

– А ты? – произнес он внезапно, поворачиваясь ко мне. – Почему не моешься? Передумала?

Я замерла, прижавшись спиной к краю чаши.

– Что?

– Ты пришла сюда купаться, – он кивнул на меня. – Но сидишь неподвижно. Не моешься. Просто… смотришь. – Пауза, и губы изогнулись в усмешке. – Я мешаю?

– Да! – выпалила я. – Именно! Ты мешаешь!

– Хочешь, я помогу? – предложил он с невинной интонацией, что не соответствовала тому, что плясало в его глазах. – Спинку потереть, например? До некоторых мест сложно дотянуться самой.

Сердце ухнуло вниз.

– Нет!

– Уверена? – Он приподнял бровь. – Я хорошо справляюсь с труднодоступными местами.

– Морфрост…

– Или ты предпочитаешь так и сидеть? – Он откинулся обратно, раскинув руки. – Просто наблюдать? Я не против. Мне даже нравится.

– Что нравится?

– Твой взгляд. – Его голос понизился, стал бархатным. – То, как ты смотришь, будто хочешь одновременно убежать и приблизиться. Это… интригующе.

Я почувствовала, как жар заливает лицо, шею, грудь.

– Я не хочу приближаться.

– Нет? – Он сдвинулся в воде – совсем чуть-чуть, на полметра ближе, и я задержала дыхание. – Тогда почему твое сердцебиение ускорилось?

– Потому что я злюсь!

– Опять лжешь, – он покачал головой, и капли полетели с белых волос. – Четвертый раз.

Он подплыл еще ближе – медленно, играючи, будто испытывая, как далеко может зайти, прежде чем я сорвусь.

Метр между нами. Меньше.

– Признай, Элиза, – прошептал он, и голос стал тише, интимнее. – Ты хочешь прикоснуться. Узнать, каково это – мои руки на твоей коже. Мое тело у твоего. Не во сне, где все размыто и нереально. А здесь. Сейчас. Наяву.

– Нет, – выдохнула я, но слово прозвучало слабо, неубедительно.

– Тогда почему дрожишь?

– Я не…

– Дрожишь, – повторил он, останавливаясь так близко, что я видела каждую каплю на его ресницах, каждую золотую искру в ледяных глазах. – И это не от холода.

Его рука поднялась над водой – медленно, давая мне время отстраниться. Пальцы зависли в воздухе рядом с моей щекой.

Не касаясь.

Почти.

– Скажи мне остановиться, – прошептал он. – И я остановлюсь.

Я смотрела в его глаза, чувствуя, как сердце колотится так яростно, что больно. Чувствуя жар его тела, даже не касаясь. Чувствуя, как что-то внутри тянется к нему – против воли, против разума, против всего, во что я верила.

– Кейлан, – услышала я свой голос – тихий, дрожащий, и он замер.

Медленно, очень медленно, опустил руку, и что-то изменилось в его лице. Насмешка исчезла. Осталось только внимание – острое, абсолютное.

– Что ты сказала? – спросил он тихо.

Я сглотнула, осознавая, что произнесла его имя впервые. Настоящее имя. Не "Морфрост".

– Кейлан, – повторила я тверже. – Хватит.

Он смотрел на меня долго, и в глазах плясало что-то темное, голодное.

– Хватит чего? – спросил он, и голос зазвучал хрипло. – Играть? Дразнить? Или хватит держать дистанцию?

– Все, – выдохнула я. – Хватит всего этого.

Он наклонил голову, изучая меня.

– Ты назвала меня по имени, – произнес он задумчиво. – Первый раз.

– И что?

– Мне понравилось. – Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах. – Скажи еще раз.

– Нет.

– Элиза…

– Нет, – я отвернулась, прижимаясь грудью к краю чаши. – Отодвинься.

Пауза. Долгая. Я чувствовала его взгляд на себе – тяжелый, обжигающий.

А потом он подплыл еще ближе.

Вплотную.

– Что ты делаешь? – прошептала я, не в силах повернуться, чувствуя, как он заполняет пространство за моей спиной.

– Проверяю теорию, – ответил он тихо, и его дыхание коснулось моего затылка – холодное, обжигающее.

– Какую?

– Ты говоришь "нет". – Его рука легла на край чаши рядом с моей – не на меня, просто рядом, окружая, запирая. – Но твое тело говорит совсем другое.

И он приблизился – совсем чуть-чуть.

Я почувствовала, как холод его кожи коснулся моей спины. Едва. Призрачно. Но достаточно, чтобы разряд прошелся по позвоночнику.

Я задохнулась, инстинктивно подавшись вперед, но его вторая рука легла на край чаши с другой стороны – окружая, не давая уйти.

– Чувствуешь? – прошептал он у моего уха, и губы почти – почти – касались кожи. – Чувствуешь, как твое тело отзывается? Как дрожишь? Как дыхание сбилось?

Я не могла говорить. Не могла дышать.

Его грудь приблизилась еще – и теперь я чувствовала его полностью. Твердое. Холодное. Мощное тело прижималось к моей спине, и каждый изгиб, каждая линия впечатывались в мою кожу.

Его свободная рука скользнула в воду, легла мне на талию – легко, почти невесомо, но я чувствовала каждый палец, каждое прикосновение, будто на коже оставались ожоги.

Метки вспыхнули все разом – яростно, болезненно, посылая волны жара через все тело.

– Скажи мне уйти, – прошептал он, и голос дрогнул – впервые. – Последний шанс, Элиза. Скажи – и я отпущу.

Его ладонь на моей талии сжалась чуть сильнее – не больно, но требовательно. Я чувствовала каждый миллиметр его обнаженного тела за своей спиной. Чувствовала, как что-то твердое прижимается к изгибу моей поясницы.

Осознание ударило, вышибло воздух из легких.

Он возбужден.

От меня. От этой близости. От того, как мое тело дрожит под его руками.

Я закрыла глаза, чувствуя, как по щекам катятся слезы – от напряжения, от страха, от чего-то еще, что я не могла назвать. От отчаянного желания, что разрывало меня изнутри.

Две метки. Осталось две.

Если я сдамся – я проиграю.

Если скажу "да" – я потеряю все.

Но если скажу "нет"…

Его губы коснулись моего плеча – легко, как шепот. Холодные. Обжигающие.

– Элиза, – прошептал он в мою кожу. – Скажи что-нибудь.

– Уйди, – выдохнула я, и голос сорвался, затрясся. – Пожалуйста.

Секунда тишины.

Две.

Вечность.

Его тело напряглось за моей спиной – каждая мышца, каждая линия. Я чувствовала борьбу, что происходила в нем. Чувствовала, как пальцы на моей талии сжались до боли, потом разжались.

Потом его рука скользнула с моей талии, тело отстранилось, и холод обрушился так резко, что я задрожала.

– Как скажешь, – произнес он тихо, и в голосе не было насмешки. Только что-то темное, неудовлетворенное, почти звериное.

Плеск воды – он отплывал.

Я не обернулась. Не посмела. Только слушала – как вода стекает с его тела, как шаги удаляются по мокрому камню, как дверь с той стороны открывается.

– Две метки, Элиза, – произнес он с порога, и голос прозвучал хрипло. – Две ночи. А потом… – Пауза. – Потом ты больше не сможешь сказать "нет". И мы оба это знаем.

Дверь закрылась тихо.

И только когда я осталась одна, я выдохнула – долго, дрожаще, всхлипывая. Все тело было напряжено до предела, кожа горела там, где он касался, метки пульсировали яростно, требовательно, посылая волны жара между ног.

Я прижала ладони к лицу, чувствуя, как слезы смешиваются с водой на щеках.

Я назвала его по имени.

Он услышал.

И что-то изменилось.

Навсегда.

***

Я сидела на краю кровати, завернувшись в халат так плотно, будто он мог защитить меня от того, что только что произошло. Пальцы дрожали, когда я завязывала пояс – слишком туго, до боли в ребрах, но мне было все равно.

Два дня.

Две метки.

Пустяк.

Слово звучало в голове, как заклинание. Как молитва. Как ложь, в которую я отчаянно пыталась поверить.

Два дня – и я выиграю. Два дня – и я вернусь домой. К маме, отцу, Хлои. К своей жизни. К себе прежней.

Если вообще смогу вернуться к себе прежней после всего этого.

Я встала резко, отбрасывая мокрые пряди за плечи. Решительность. Мне нужна была решительность, а не эти предательские мысли о том, как его тело прижималось к моей спине. Как холод его кожи обжигал. Как голос дрогнул – впервые, единственный раз – когда он просил меня сказать хоть что-нибудь.

Нет.

Не сейчас.

Я подошла к гардеробу, распахнула створки так резко, что они ударились о стену. Платья. Снова эти проклятые платья – шелк, бархат, кружево, словно кто-то решил, что я здесь для бала, а не для выживания.

Я выбрала самое простое – темно-синее, почти черное, с длинными рукавами и высоким воротом. Никаких открытых плеч. Никаких разрезов. Ничего, что могло бы дать ему повод смотреть на меня так, как он смотрел.

Ткань скользила по коже, все еще влажной после купальни, прилипала в некоторых местах. Я застегивала пуговицы механически, одну за другой, чувствуя, как метки на руке пульсируют – тише, чем раньше, но все еще ощутимо. Напоминание. Отсчет.

Две ночи.

Когда последняя пуговица защелкнулась под самым горлом, живот свело судорогой – острой, требовательной, злой.

Голод.

Он скручивал изнутри, напоминая, что я не ела с больше суток. Голод придется терпеть. Два дня – не вечность. Я переживу.

Но жажда.

Жажда была другой. Она царапала горло, сушила язык, делала каждый вдох неприятным. Вода. Мне отчаянно нужна была вода.

И я знала, где ее найти.

Ручей. Проточная вода. Единственное, что было безопасно.

Я огляделась по комнате, ища что-то, чем можно набрать воды с собой. На столике у окна стоял графин – узкий, хрустальный, с тонким горлышком. Пустой.

Я взяла его, ощутив холодную тяжесть в руке, и направилась к двери.

Коридор встретил меня тишиной.

Странной, давящей тишиной, что заставляла прислушиваться к каждому звуку – к шагам, к шорохам, к далеким голосам, что эхом отзывались в пустоте.

Факелы горели тускло, отбрасывая длинные тени на стены. Золотые прожилки в камне мерцали, словно живые, словно следили за мной.

Я двинулась вперед, вспоминая путь. Направо. Потом налево. Мимо высоких колонн, мимо гобеленов с изображениями сцен, от которых я отводила взгляд.

Дворец казался бесконечным. Коридоры перетекали один в другой, залы сменялись галереями, лестницы вели вверх и вниз, запутывая, дезориентируя.

И тогда меня кольнула мысль.

Комната Морфроста смежная.

Значит, где-то рядом. Может, за следующим поворотом. Может, через одну дверь.

Мое сердце дернулось – неприятно, тревожно.

Что, если я случайно наткнусь на нее? Что, если он там? Что, если дверь откроется, и он выйдет, и посмотрит на меня так, как смотрел в купальне?

Я ускорила шаг, почти бежала, отгоняя мысли.

Не важно. Не сейчас.

Я свернула за угол – и замерла.

Впереди, в полумраке, двигалась тень.

Быстрая. Крадущаяся. Настороженная.

Я прижалась к колонне, затаив дыхание, и всмотрелась.

Лис.

Рыжие волосы, даже в темноте узнаваемые. Высокая фигура, напряженная, собранная. Он двигался бесшумно, оглядывался через плечо, словно боялся, что за ним следят.

Куда он идет?

Любопытство кольнуло острее жажды.

Я не должна. Я знала, что не должна. Что разумнее всего – развернуться и идти своей дорогой, к ручью, за водой, и не совать нос в чужие дела.

Но ноги двинулись сами.

Я пошла за ним, держась в тени, ступая осторожно, чтобы платье не шелестело, чтобы графин не звякнул. Сердце колотилось так громко, что казалось, оно выдаст меня.

Лис шел быстро – через коридор, вниз по узкой лестнице, потом еще один поворот. Я следовала за ним, чувствуя, как любопытство смешивается с тревогой.

Он остановился у двери.

Небольшой, почти незаметной, утопленной в стене. Оглянулся – быстро, нервно. Я успела прижаться к колонне, замереть.

Потом он толкнул дверь и исчез внутри.

Я стояла, раздумывая.

Идти? Не идти?

Разум кричал – вернись. Это не твое дело. Это опасно.

Но любопытство было сильнее.

Я подождала несколько секунд, отсчитывая удары сердца. Потом двинулась вперед, к двери.

Она была приоткрыта – совсем чуть-чуть, щель в палец шириной. Я заглянула.

Темнота. Почти полная. Только слабый свет откуда-то сбоку, мерцающий, неровный.

Я толкнула дверь осторожно. Она поддалась бесшумно.

Я шагнула внутрь.

И замерла.

Помещение было небольшим – похоже на кладовую или архив. Стеллажи вдоль стен, заставленные склянками, свитками, предметами, назначения которых я не понимала. Запах был странным – травы, металл, что-то еще, горьковатое.

Лис стоял спиной ко мне, склонившись над столом, что-то быстро перебирая.

Я сделала еще шаг.

Доска под ногой скрипнула.

Лис замер.

Потом – молниеносно – развернулся.

Клинок блеснул в полумраке.

Замах.

Я не успела вскрикнуть – только отшатнулась, и холодная сталь остановилась в миллиметре от моего горла.

Графин выпал из рук, звякнул о пол, покатился в сторону.

Я задохнулась, прижавшись спиной к стене, чувствуя, как острие касается кожи – ледяное, требовательное.

Янтарные глаза смотрели на меня в упор – дикие, настороженные, полные адреналина.

Секунда.

Две.

Узнавание.

– Элиза?! – Голос сорвался на выдохе. Клинок дрогнул, отстранился. – Это ты?

Он отступил на шаг, опуская оружие, и на лице мелькнуло столько эмоций разом – шок, облегчение, ярость, страх, – что я не могла понять, какая из них настоящая.

– Да, – выдохнула я, прижимая руку к горлу. Сердце колотилось так яростно, что было больно. – Это я. Я… прости. Я не хотела…

– Какого демона ты здесь делаешь?! – Он спрятал клинок – куда-то за спину, под одежду – и шагнул ближе. Голос звучал хрипло, срывался. – Ты хоть понимаешь, что я мог… что если бы не узнал…

Он не договорил. Просто смотрел на меня, и в глазах читалась настоящая паника.

– Я… – Слова застряли. – Я следовала за тобой. Хотела узнать, куда ты…

– Следовала?! – Он провел рукой по лицу, выдохнул – долго, дрожаще. – Элиза, ты с ума сошла. Если бы кто-то другой увидел… если бы стражники… – Он покачал головой. – Тебе нельзя здесь быть.

– А тебе можно? – Я выпрямилась, стараясь унять дрожь в голосе. – Ты крадешься, прячешься, вооружен… Что ты делаешь, Лис?

Он смотрел на меня долго. Слишком долго.

Потом его плечи поникли, и он отвернулся.

– То же, что и всегда, – произнес он тихо. – Выживаю.