Лис молчал – долгую минуту, может больше.

Ошейник на шее блестел в свете свечей – серебряный, тонкий, переплетённый с живыми стеблями роз. Шипы впивались в кожу – глубже, чем раньше, я видела, как они прокололи, как кровь выступила тонкими струйками, стекала по шее, впитывалась в белый ворот рубашки, оставляя алые пятна.

Но он не показывал боли. Стоял прямо, с той же несгибаемой ухмылкой.

Потом тихо, почти шёпотом:

– Ты не выдержишь.

Я не ответила. Не могла. Горло сжалось.

– Элиза, – он повернулся, посмотрел прямо в глаза. – Я видел. Все видели. Как ты смотрела на него. Как дрожала. Как…

Не договорил, но не нужно было.

– Это метки, – прошептала я, пытаясь убедить себя больше, чем его. – Просто метки. Магия. Ничего больше.

– Нет, – оборвал он жёстко. – Не просто метки.

Шагнул ближе, голос стал тише:

– Метки притягивают. Создают связь. Но то, что я видел там… – Кивок на центр зала. – Это не магия. Это ты. Твой выбор. Твоё желание.

– Я не хочу его, – вырвалось резко, защищаясь.

Лис усмехнулся – горько, без веселья.

– Продолжай говорить это себе. Может, через три дня поверишь.

Он провёл рукой по лицу, и я увидела – усталость, беспокойство, что-то похожее на страх.

Мой взгляд упал на ошейник – на кровь, что стекала.

– Зачем ты это сделал? – вырвалось хрипло. – Зачем дал себя пленить вновь? Ты был свободен…

Лис замер.

Что-то мелькнуло в янтарных глазах – боль? сожаление? что-то другое, что я не смогла прочитать.

Усмехнулся – загадочно, хитро.

– Знаешь, как говорят о фейри? – Голос стал мягче, почти философским. – Когда мы говорим правду, мы лжём. Всегда.

Наклонил голову.

– Поэтому что бы я тебе ни сказал сейчас… – Пауза. – Это будет ложь, облачённая в правду. Или правда, завёрнутая во ложь.

Он шагнул ближе, голос упал до шёпота:

– Так что не спрашивай, Элиза. Не ищи ответов, которых я не могу дать честно.

Он отвернулся – на секунду, взгляд скользнул по залу, по фейри, что веселились.

Потом вернулся ко мне.

Лицо стало серьёзнее, беспокойство в янтарных глазах усилилось.

– Но есть вещи, о которых я могу говорить. – Голос стал ещё тише, торопливее. – И ты должна понимать их.

Он шагнул ближе, взгляд впился в мой.

– Элиза, ты понимаешь, что будет, если проиграешь?

Желудок сжался.

– Я… стану пленницей Верены? – голос дрогнул. – Будучи добычей Морфроста?

Лис покачал головой.

– Смотря о чём они договорились. – Взгляд стал острее. – А у них явно есть на тебя договор. Верена не пригласила бы его просто так. Она что-то получает взамен. Территорию? Артефакт? Союз?

Он шагнул ближе:

– Или тебя. Может, она отдаёт тебя ему добровольно, если ты проиграешь. А может, оставляет себе, а ему даёт что-то другое. Не знаю. Но ставки высоки, Элиза. Для всех троих.

Холод пробежал по спине.

Верена вновь хлопнула в ладоши – звонко, весело.

– Дорогие мои! Займите места!

Лис выпрямился, взгляд метнулся к трону.

Ошейник на шее блеснул – и что-то изменилось в его лице. Лёгкая гримаса боли, напряжение.

– Зовёт, – пробормотал он. – Проклятая штука.

Он взял мою руку – быстро, крепко, сжал.

Янтарные глаза впились в мои – серьёзные, отчаянные.

– Пожалуйста, – голос дрогнул. – Продержись. Вспомни, для чего ты всё это делаешь.

Сжал крепче.

– Ты хочешь вернуться в свой мир. Домой. К своей жизни. – Пауза. – Ты должна. И никакая магия меток тебя не остановит. Ты сильнее. Слышишь? Сильнее.

Я кивнула – неуверенно, но он принял.

– И не забывай – нашу еду нельзя. Ни крошки. Ни глотка вина. Поняла?

– Я помню.

– Вода есть у восточных ворот. Там горный ручей, чистый, не магический. – Он сжал руку последний раз. – Выходить тебе не запретили. Поэтому сходишь, когда это представление закончится.

Ошейник блеснул ярче, и Лис вздрогнул – боль пробежала по лицу.

Кровь выступила сильнее, стекла по шее, капнула на ворот.

– Мне нужно идти. – Он отпустил мою руку. – Держись, Элиза. Пожалуйста.

Развернулся, пошёл обратно к трону – быстро, послушно.

Я смотрела ему вслед, потом перевела взгляд на зал.

Фейри рассаживались за длинными столами.

И Верена, смотрела на меня.

Улыбалась.

Поманила пальцем.

Я медленно оттолкнулась от колонны, пошла к столам.

К главному столу – длинному, резному.

Верена уже сидела в центре, на высоком кресле.

Лис вернулся к её ногам – опустился на ступени, в ту же позу.

Верена протянула руку, провела пальцем по его шее – там, где кровь выступила, медленно, собирая алую каплю.

Поднесла палец к губам.

Лизнула – медленно, смакуя, с закрытыми глазами.

– Mмм, – протянула она. – Вкус свободы, что отдана добровольно. Самый сладкий.

Лис не пошевелился. Просто сидел, с ухмылкой на губах.

Верена открыла глаза, посмотрела на меня.

– Подойди, дорогая.

Я остановилась в нескольких шагах.

Верена указала на стол.

– Видишь? – Голос стал мягче. – С одной стороны от меня – мои советники. – Кивок на нескольких высоких фейри в богатых одеждах, что сидели справа.

Потом взгляд скользнул влево.

– А с другой… наш дорогой гость. – Усмешка.

Морфрост сидел слева от неё – в двух креслах от центра.

Рядом с ним – пустой стул.

Единственный свободный.

– Вот твоё место, Элиза. – Верена указала. – Рядом с Его Величеством. Надеюсь, не возражаешь?

Возражаю. Боги, как возражаю.

Но молчала.

Медленно подошла, опустилась на стул.

Рядом с ним.

Холод ударил мгновенно – он был так близко, что плечи почти касались.

Запах окутал – зима, хвоя.

Морфрост повернулся ко мне – медленно.

– Элли, – произнёс тихо. – Как приятно.

Усмешка.

Я не ответила. Смотрела прямо перед собой.

Слуги начали разносить еду – блюда за блюдами, ставили на стол.

На мою тарелку положили – щедро, много.

Запечённое мясо, фрукты, сладости, хлеб.

Гора еды.

Запах дразнящий, желудок сжался от голода, но я не притронулась.

Просто сидела, глядя на тарелку.

Верена повернулась ко мне – через несколько минут, когда все начали есть.

– Ты не ешь, дорогая? – Голос мягкий, но в нём читалось что-то острое.

– Я… не очень голодна, – солгала я, улыбаясь вежливо.

– Не голодна? – Верена наклонила голову. – Как странно.

Пауза. Улыбка исчезла.

– Тебе не нравятся наши изыски? – Голос стал холоднее, громче, привлекая внимание.

Разговоры вокруг стихли. Головы повернулись.

Верена встала – медленно, театрально.

– Повара старались целый день! – Голос зазвенел возмущением. – Лучшие блюда Весеннего Двора! А ты даже не притронулась!

Она указала на мою тарелку – жест обвиняющий.

– Это оскорбление! Неуважение к моему гостеприимству!

Зал затих абсолютно. Все смотрели – на меня, на Верену, ждали.

Я медленно встала.

Сердце колотилось, но голос вышел ровным, спокойным:

– Леди Шипов, прошу прощения, если моё поведение показалось неуважительным.

Пауза. Я встретила её взгляд прямо.

– Но в моём мире есть традиция. – Голос стал тверже. – Гость не ест за столом хозяина в первые сутки, пока не убедится, что его присутствие не в тягость.

Лёгкая улыбка.

– Вы так щедро приняли меня. Дали кров. Пригласили на праздник. – Пауза. – Я не хочу злоупотреблять вашей добротой, набивая живот, когда, возможно, эта еда предназначена для ваших верных подданных, что служат вам годами.

Тишина.

Верена смотрела – оценивающе, и в зелёных глазах мелькнуло что-то похожее на уважение, смешанное с раздражением.

– Какая… благородная традиция, – произнесла она медленно.

Усмехнулась.

– Что ж. Раз такова традиция твоего мира… – Она села обратно. – Кто я такая, чтобы настаивать.

Голос стал мягче, но в нём читалась насмешка:

– Но завтра, дорогая, ты обязательно попробуешь. Иначе я действительно обижусь.

Она хлопнула в ладоши.

– Продолжаем пир!

Музыка вернулась, разговоры возобновились.

Я села обратно, выдохнула – тихо, облегчённо.

Рядом Морфрост усмехнулся – тихо, одобрительно.

– Умно, – прошептал он. – Очень умно.

Фейри за столом начали поворачиваться ко мне – любопытные, заинтригованные.

Женщина напротив – с длинными золотыми волосами и острыми ушами – наклонилась вперёд:

– Скажи, дорогая, – голос мелодичный, – а правда, что в мире людей у всех такие… круглые уши?

Она указала на мои уши – с любопытством, почти детским.

– Да, – ответила я. – У всех.

– Как необычно! – Она рассмеялась. – И как вы слышите? Разве не хуже, чем мы?

– Не знаю, – призналась я. – Никогда не сравнивала. Но мы слышим достаточно хорошо для нашего мира.

Мужчина слева – с рогами оленя на голове – вступил:

– А правда, что люди умирают? – Голос серьёзный, почти печальный, с искренним любопытством. – Просто… исчезают? Навсегда? Без возвращения?

Вопрос завис в воздухе – тяжёлый.

Посмотрела на него, на серьёзное лицо, на глаза, где читалось непонимание этой концепции – смерти окончательной, безвозвратной.

– Да, – ответила я тихо. – Мы умираем. Тела… перестают функционировать. Навсегда.

Пауза. Несколько фейри прислушались, разговоры стихли рядом, повернулись заинтересованно.

– Но, – продолжила я, голос стал тверже, – мы верим, что это не конец. Не полный.

Женщина с золотыми волосами наклонилась ближе – заинтригованная, глаза блеснули.

– Не конец? Как это?

Вздохнула, подбирая слова осторожно.

– В моём мире есть много теорий. Верований. – Голос стал мягче, задумчивее. – Одни верят, что душа уходит в другой мир. Рай или ад, в зависимости от того, как жил. Другие верят в реинкарнацию – что душа возвращается, рождается заново в другом теле, проживает новую жизнь, учится, растёт.

Морфрост рядом замер – я ощутила, как остановилось движение, как он прислушался, хоть и не подавал вида.

– Третьи верят, – продолжила я тише, – что души становятся частью чего-то большего. Вселенной. Энергии. Что мы не исчезаем, просто… трансформируемся. Переходим в другую форму существования.

Тишина за столом – несколько фейри слушали теперь, перестали есть, повернулись полностью.

Мужчина с рогами нахмурился – задумчиво, с уважением в глазах.

– Интересно, – пробормотал он. – Мы… мы просто существуем. Тысячи лет. Не думаем о конце, потому что его нет. Но вы… – Взгляд стал мягче, почти с состраданием. – Вы живёте, зная, что умрёте. И всё равно любите, строите, творите. Как? Не страшно?

Задумалась, подбирая слова.

– Страшно, – призналась я честно. – Конечно, страшно. Никто не хочет умирать.

Пауза.

– Но, может, именно поэтому мы ценим жизнь сильнее. – Голос стал тише, искреннее. – Каждый момент. Каждое прикосновение. Каждый закат, рассвет, улыбку. Потому что знаем – время ограничено. И это делает его… драгоценным.

Морфрост повернулся – резко, посмотрел на меня.

Взгляд серьёзный, изучающий, без насмешки, без маски.

Что-то мелькнуло в серебристо-голубых глазах – удивление? уважение? понимание чего-то, о чём он не думал веками?

Женщина с золотыми волосами вздохнула – мечтательно, романтично.

– Как поэтично, – протянула она. – Ценить каждый момент… мы так давно живём, что забыли, каково это – ощущать ценность времени.

Другая фейри – с кожей оттенка лаванды, переливающейся в свете свечей – кивнула задумчиво.

– Может, поэтому смертные так… интенсивны? – Голос мягкий, любопытный. – Любят сильнее? Чувствуют глубже? Потому что знают – времени мало?

Плечи дрогнули в неуверенном пожатии.

– Может быть. Не знаю. Я не знаю, как чувствуют фейри.

Морфрост наклонился – ко мне, будто хотел сказать что-то тихо, только для меня.

Лицо оказалось близко – в нескольких дюймах от моего.

Серебристые волосы соскользнули с плеча – длинные пряди упали вперёд, коснулись моей шеи, моего обнажённого плеча.

Студёные, шелковистые, мягкие – скользили по коже, оставляя за собой дорожку ледяных искр, что вспыхивали и бежали вниз, к груди, к животу.

Замерла – не дыша, не двигаясь, каждая мышца напряглась до дрожи.

Метка на ключице вспыхнула ярче – откликаясь на близость, на прикосновение его волос.

– Мы чувствуем, – прошептал он тихо, голос низкий, только для меня, бархатный, обволакивающий. – Глубоко. Интенсивно. Тысячи лет не притупляют чувств, Элли. Они усиливают их. Обостряют.

Пауза, дыхание скользнуло по моей шее – морозное, размеренное, намеренное.

– Особенно когда встречаешь того, кто пробуждает то, что спало столетиями.

Он выпрямился – не спеша, волосы скользнули обратно, оторвались от моей кожи, оставляя зимний след, пустоту.

Выдох вырвался дрожащий – только сейчас поняла, что задерживала дыхание всё это время.

Щёки горели – от стыда, от того, как тело откликнулось на простое прикосновение волос, на шёпот у шеи.

Между бёдер стало ещё влажнее – предательски, невозможно игнорировать, каждое малейшее движение обостряло ощущение, напоминало, заставляло внутренне сжиматься от стыда и желания одновременно.

Боги, что со мной?

Вопросы продолжались – один за другим, фейри явно наслаждались возможностью расспросить смертную:

"А у вас есть магия?"

"Правда, что вы не видите фейри в своём мире?"

"Как вы живёте без магии? Это же так скучно!"

Отвечала – на автомате, коротко, вежливо, пытаясь сосредоточиться на словах, не на том, что происходит рядом.

Но каждая клетка тела была настроена на него.

На каждое движение. Каждый вдох. Каждое невзначай касание.

Морфрост взял кубок – поднёс к губам, отпил размеренно.

Поставил обратно – и рука прошлась по моей, что лежала на столе рядом с пустой тарелкой.

Запястье скользнуло по моему – студёное, твёрдое, на секунду, не больше.

Он дрогнул – едва уловимо, выдавая, что не так спокоен, как притворяется.

Отстранился, взял нож, начал резать мясо на тарелке – методично, размеренно.

Но локоть при каждом движении толкал мой – лёгкие касания, ритмичные, будто проверял, как долго я выдержу, прежде чем сорвусь.

Руки сжались на коленях под столом – ногти впились в ладони до боли, до красных полумесяцев на коже, пытаясь через физическую боль заглушить то, что творилось внутри.

Не реагируй. Игнорируй.

Женщина напротив наклонилась снова:

– А скажи, дорогая, – голос стал тише, интимнее, заговорщическим, – правда, что смертные любят только один раз? На всю жизнь? Я слышала такие истории…

Я моргнула, не ожидая такого вопроса.

– Эм… по-разному, – ответила я неуверенно. – Некоторые любят одного человека всю жизнь. Другие… несколько раз. Зависит от человека, от обстоятельств.

– Как романтично! – Она вздохнула мечтательно. – Одна любовь на всю жизнь… мы так давно живём, что таких привязанностей почти не бывает. Слишком долго. Слишком много встреч.

Рядом Морфрост дрогнул – почти незаметно, но я уловила, как напряглись плечи под тонкой рубашкой, как сжалась челюсть на секунду.

Он повернулся ко мне – резко, взгляд встретился с моим.

Серьёзный. Тяжёлый. Что-то тёмное в глубине.

– А ты? – голос тихий, только для меня, но вопрос прозвучал весомо. – Ты веришь в одну любовь?

Замерла, горло сжалось.

– Я… не знаю, – призналась я хрипло, отводя взгляд. – Никогда не любила. Ещё. Так что… не могу сказать.

Что-то вспыхнуло в его глазах – быстро, яркое, похожее на удовлетворение? облегчение?

– Никогда, – повторил он тихо, почти про себя, и в голосе прозвучала нотка, что я не смогла расшифровать.

Отвернулся, продолжил есть.

Время тянулось – бесконечно долго, каждая минута была пыткой.

Фейри ели, пили, смеялись всё громче.

Вино лилось рекой. Щёки розовели. Глаза блестели ярче, опьянённые.

Разговоры становились развязнее, смех – громче, непристойнее.

Некоторые начали вставать, уходить танцевать – музыка играла в дальнем конце зала, пары кружились в танце.

Но я не могла уйти.

Верена сидела на своём месте – королева не поднялась, значит, гости не могли покинуть стол первыми. Правило. Традиция неписаная, но нерушимая.

Я была в ловушке.

Рядом с ним.

Его холод, что проникал сквозь ткань. Его присутствие, что давило, притягивало, сводило с ума.

Метки пульсировали не унимаясь, кричали. Тело плавилось.

Сколько ещё? Когда это закончится?

И вдруг – Верена встала.

Плавно, грациозно, привлекая внимание всего зала одним движением.

Музыка стихла постепенно, затихая.

Разговоры замолкли волной.

Все повернулись к ней.

Она улыбалась – довольная, хищная, торжествующая.

– Друзья мои! – голос зазвенел по залу. – Какое чудесное утро!

Она обвела взглядом зал, наслаждаясь вниманием.

– Завтрак подошёл к концу. Предлагаю небольшой перерыв для отдыха.

Пауза для драмы, улыбка стала шире.

– А после обеда я приглашаю всех желающих сыграть в Королевский Крокет!

Возгласы одобрения, аплодисменты.

– Древняя игра соперничества! – Верена рассмеялась звонко. – Ловкость, магия, веселье!

Она повернулась, взгляд остановился на мне, улыбка стала острее.

– И наша дорогая гостья, конечно, присоединится. – Голос зазвенел вызовом. – Если не боится проиграть фейри в их собственной игре?

Вызов. Публичный. Отказаться – значит показать слабость.

Морфрост рядом напрягся – я почувствовала, как рука сжала бокал сильнее.

Я медленно встала, заставляя ноги держать, не дрожать.

– С удовольствием, Леди Шипов. Буду рада принять участие.

– Прекрасно! – Она хлопнула в ладоши. – Тогда после обеда – на южной лужайке! Все желающие – присоединяйтесь!

Она вышла из зала, и гости начали расходиться – одни в покои отдохнуть, другие гулять по садам.

Я встала – едва дождавшись момента, когда это стало прилично.

Морфрост поднялся следом – плавно, величественно.

Не смотрел на меня. Просто встал и пошёл прочь – через зал, через толпу, не оглядываясь.

Исчез в тени дальнего коридора.

Я стояла, смотря ему вслед, и чувствовала.

Пустоту. Холод на коже. Дрожь в руках.

Что он делает со мной?

Медленно пошла к выходу – через зал, по коридорам, прочь от остатков разговоров.

К своей комнате.

Нужно отдохнуть до обеда.

Собраться.

После обеда – игра.

Где он будет.

Где всё продолжится.

***

Я не знала, сколько просидела на полу.

Минуты? Час? Время текло странно здесь, в Весеннем Дворце – то слишком быстро, то замирало, растягивалось в бесконечность.

Метки пульсировали тихо, настойчиво – напоминание, что связь не ослабла, не разорвалась расстоянием.

Он где-то в дворце. В своих покоях. Отдыхает.

Или не отдыхает. Думает обо мне, как я о нём.

Нет. Не буду думать.

Медленно поднялась – ноги затекли, заболели. Прошла к окну.

Распахнула занавески.

Свет хлынул – яркий, весенний, тёплый, такой контраст с холодом, что остался на коже от его прикосновений.

За окном – сад. Бесконечный, цветущий, живой.

Фейри гуляли внизу по дорожкам – парами, группами. Смеялись, болтали. Некоторые танцевали на лужайках под музыку уличных музыкантов. Другие лежали на траве, наслаждаясь утром.

Праздник продолжался. Везде. Не прекращаясь.

А я заперта здесь. В комнате. Одна с мыслями, что не дают покоя.

Взгляд скользнул по саду, остановился на дальнем краю – там, где виднелись высокие каменные ворота, обвитые плющом.

Восточные ворота.

Там ручей. Вода чистая, сказал Лис.

Жажда напомнила о себе – горло пересохло, губы потрескались. Я не пила с вчерашнего дня, до того, как попала сюда.

Нужно сходить. Сейчас. Пока все отдыхают.

Быстро подошла к умывальнику – руки тряслись, когда наливала воду в таз.

Холодная вода плеснула – я окунула руки, плеснула на лицо.

Потом шею – там, где его дыхание скользило, где волосы касались.

Тёрла кожу – энергично, почти яростно, будто могла стереть ощущение его близости, морозный след, что остался.

Вода стекала холодными струйками, но не помогало.

Кожа всё ещё помнила. Всё ещё хранила отпечаток его прикосновений, его холода, его запаха.

Не уходит. Ничего не уходит.

Вытерла лицо полотенцем – резко, грубо, до красноты на щеках.

Посмотрела на своё отражение в маленьком зеркале над умывальником.

Щёки раскрасневшиеся. Глаза лихорадочно блестят. Губы припухшие от того, как кусала их за столом.

Выгляжу… взволнованной. Возбуждённой.

Как будто только что…

Отвернулась от зеркала резко, не выдерживая собственного взгляда.

Быстро сменила платье – утреннее слишком нарядное для прогулки по саду, слишком тонкое, хранило его запах в складках ткани.

Выбрала простое, из светлого льна, свободное, удобное для ходьбы.

Распустила волосы – вытряхнула цветы, что Мирелла вплела утром.

Заплела в простую косу – туго, убирая пряди от лица, от шеи.

Выскользнула из комнаты – тихо, осторожно.

Коридоры пусты – большинство гостей отдыхало в покоях, другие в садах.

Я прошла по знакомому уже пути – к выходу, через анфиладу залов, мимо слуг, что кивали вежливо, не останавливая.

Выходить не запретили.

Тяжёлые двери распахнулись – тепло хлынуло, окутало.

Я шагнула наружу.

Сад встретил ароматом – розы, жасмин, что-то сладкое, цветочное, густое.

Дорожки усыпаны лепестками – мягкие под ногами, шелестящие.

Я пошла вдоль главной аллеи, потом свернула направо – туда, где виднелись восточные ворота.

Фейри встречались по пути – некоторые кивали, улыбались, но не останавливали, не заговаривали.

Хорошо.

Ворота оказались дальше, чем казалось с окна. Я шла минут десять, может больше, по извилистым дорожкам, мимо фонтанов, беседок, цветочных арок.

Наконец вышла к воротам – высоким, из тёмного камня, обвитым плющом и розами.

За ними – узкая тропа, ведущая вниз, к роще.

Я прошла сквозь ворота, пошла по тропе.

Звуки праздника стихли – остались позади, растворились в шелесте листвы.

Тропа вела под склон – между деревьев, мимо камней, покрытых мхом.

И вдруг – звук воды.

Журчание тихое, мелодичное.

Ещё несколько шагов – и я увидела.

Ручей.

Небольшой, чистый, бежал по камням, сверкал на солнце.

Вода прозрачная, холодная – я видела дно, гладкие камешки, песок.

Не магический. Настоящий.

Опустилась на колени у края, зачерпнула ладонями.

Вода ледяная – обжигала холодом пальцы.

Поднесла к губам.

Пила – жадно, долго, не останавливаясь.

Боги, как же хорошо.

Чистая. Живая. Без привкуса магии, что ощущался во всём остальном в этом Дворе.

Пила, пока жажда не утолилась. Умыла лицо – холодная вода освежила, прогнала остатки усталости.

Села на траву у ручья, откинулась на руки, закрыла глаза.

Тишина. Покой. Впервые за эти бесконечные часы.

Только журчание воды. Шелест листвы. Пение птиц вдали.

Здесь безопасно.

Здесь можно дышать.

Сидела, не знаю, сколько. Минут десять? Двадцать?

Просто наслаждалась тишиной, отсутствием взглядов, давления, игр.

Но рано или поздно нужно возвращаться.

Обед. Потом игра.

Где он будет.

Медленно поднялась, отряхнула юбку.

Пошла обратно по тропе – не торопясь, откладывая возвращение.

Но когда вышла к воротам – замерла.

Кто-то стоял. У ворот. Спиной ко мне.

Высокая фигура. Серебристые волосы, длинные, развевались на лёгком ветру.

Тёмный костюм – рубашка, жилет.

Нет.

Морфрост.

Он стоял, глядя в сторону дворца, руки за спиной.

Не двигался. Будто ждал.

Меня?

Я замерла на тропе, не зная, идти дальше или вернуться.

Но он почувствовал.

Обернулся – медленно, плавно.

Взгляд нашёл меня мгновенно.

Серебристо-голубые глаза – пронзительные, холодные, но в глубине плескалось что-то тёплое, голодное.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

Через расстояние. Через пространство, наполненное ароматом цветов и тишиной.

Потом он шагнул вперёд.

Медленно. Неторопливо. Каждый шаг – размеренный, уверенный.

Ко мне.

По тропе, под деревьями.

Я не могла двигаться. Замерла, как олень перед хищником.

Он остановился в трёх шагах.

Взгляд скользнул по мне – медленно, изучающе.

По простому платью. По косе. По влажным от воды прядям у лица.

Вернулся к глазам.

– Элиза, – произнёс тихо, и голос прокатился, низкий, бархатный. – Ты сбежала от меня.

Не вопрос. Констатация.

– Я не сбежала, – ответила я, пытаясь держать голос ровным. – Просто… пошла прогуляться.

– Одна, – добавил он, шагая ближе. – В дальний конец сада. К воротам.

Ещё шаг.

– Будто пыталась уйти как можно дальше.

Он остановился в шаге от меня.

Так близко, что я чувствовала холод, что исходил от него – смешивался с тёплым весенним воздухом, создавая невозможный контраст.

– От меня, – закончил он тихо, и в голосе прозвучала нотка, похожая на обиду? боль?

– Я просто хотела пить, – сказала я, встречая взгляд. – Лис сказал, что здесь есть ручей.

Морфрост наклонил голову.

– Лис, – повторил он медленно. – Он многое тебе сказал, судя по всему.

Пауза.

– Заботливый лис.

В голосе прозвучала ревность – едва уловимая, но я услышала.

– Он друг, – сказала я тихо. – Единственный здесь, кто не пытается меня поймать в ловушку.

– Друг, – усмехнулся Морфрост холодно. – Ты так наивна, Элиза.

Он шагнул ближе – вплотную теперь.

– У фейри нет друзей. Только союзники. Только те, кто нужен для чего-то.

Рука взлетела, пальцы коснулись моей щеки – легко, холодно.

– И Лис не исключение, как бы дружелюбно он ни улыбался.

Пальцы скользнули по щеке, к подбородку, приподняли, заставляя смотреть прямо в глаза.

– Но сейчас не об этом, – голос стал мягче, вкрадчивее. – Сейчас о том, что все уже собрались на южной лужайке.

Пауза. Усмешка тронула губы.

– Игра начинается. Верена ждёт. Гости ждут. – Взгляд потемнел. – И я не позволю тебе опоздать.

Рука скользнула с подбородка, взяла мою – крепко, властно, переплетая пальцы.

– Идём, – не вопрос, приказ.

Потянул за собой – не грубо, но настойчиво, не давая отказаться.

Я споткнулась, но он не отпустил, просто замедлил шаг, дал мне выровняться.

Мы пошли по тропе – обратно к воротам, через сад.

Его рука держала мою – холодная, большая, пальцы переплетены с моими так крепко, будто боялся, что я вырвусь и убегу.

Мы вышли на главную аллею.

Фейри, что гуляли по саду, обернулись – смотрели, шептались, некоторые улыбались понимающе.

Зимний Король ведёт смертную девочку за руку. Какое зрелище.

Я попыталась высвободить руку – легко, ненавязчиво.

Его пальцы сжались крепче.

– Не вздумай, – прошептал он, не глядя на меня. – Все смотрят. И я не дам тебе опозориться, вырываясь, как испуганный ребёнок.

– Ты опозоришь меня сам, если будешь тащить за руку, как собственность, – прошипела я сквозь стиснутые зубы.

Он усмехнулся – тёмно, довольно.

– Ты и есть моя собственность, Элиза. Четыре метки – это не просто украшение. Это заявление.

Он повернул голову, взгляд скользнул по мне – быстро, оценивающе.

– И все здесь это понимают. Кроме тебя, видимо.

Мы шли дальше – по извилистым дорожкам, мимо фонтанов, беседок, цветущих арок.

Звуки музыки доносились впереди – весёлые, лёгкие.

Смех. Голоса. Аплодисменты.

Игра уже началась?

Мы свернули за живую изгородь из роз – и впереди открылась южная лужайка.

Большая, залитая солнцем, покрытая изумрудной травой, что сверкала, будто каждая травинка была усыпана росой или крошечными бриллиантами.

Фейри собрались по краям – на расстеленных покрывалах из бархата и шёлка, на резных скамейках, на мягких подушках, разбросанных прямо по траве. Одеты празднично, ярко – платья всех оттенков радуги, костюмы расшитые драгоценностями. В руках бокалы с вином, что переливалось на солнце, тарелки с фруктами, что выглядели слишком идеально, чтобы быть настоящими. Смеялись, переговаривались, атмосфера лёгкая, праздничная, полная предвкушения.

Но когда взгляд упал на центр лужайки – дыхание застряло в горле.

Поле для игры.

Арки стояли по всему пространству – но не простые деревянные или металлические, как в крокете. Живые. Из переплетённых роз, шиповника, плюща, жасмина, что росли прямо из земли, без видимых корней, образуя проходы разной высоты и ширины. Цветы распускались и закрывались медленно, лепестки дрожали от лёгкого ветра, шелестели, будто переговаривались между собой тихими, неразборчивыми голосами.

Это… это прямо как в той книге.

Мысль скользнула – странная, невозможная, но настойчивая.

"Алиса в Стране Чудес". Я читала её в детстве. Там был крокет. Безумный, невозможный крокет у Королевы.

Может, автор тоже бывал здесь? В мире фейри? Может, видел это и записал?

Может, все сказки – это не выдумки, а воспоминания тех, кто вернулся?

У края поля, в плетёных корзинах из ивы, лежали маленькие существа.

Я шагнула ближе, присмотрелась, не веря глазам.

Покрытые мягкими иголками, свернулись в идеальные шарики размером с кулак. Золотистые, серебряные, розовые, голубые, некоторые с металлическим отливом, переливались на свету. Один зашевелился, развернулся частично – крошечная мордочка с чёрными бусинками глаз, влажный розовый носик размером с горошину, лапки тоньше моего мизинца, ушки прижаты к голове. Посмотрел на меня, издал тихое фырканье – любопытное, оценивающее – снова свернулся в шар.

Ежи. Живые ежи вместо шаров. Конечно.

Здесь всё живое. Даже то, что не должно быть.

– Это… – начала я, не находя слов, голос застрял.

– Спайки, – пояснил кто-то рядом, фейри с рогами молодого оленя, изящными, увитыми плющом. – Магические ежи. Их разводят специально для королевских игр. Им нравится кататься. Честное слово.

Он подмигнул, отошёл.

– Я никогда не играла в крокет, – призналась я тихо, почти себе под нос, не отрывая взгляд от поля, от этого безумия из цветов и живых существ.

Морфрост усмехнулся рядом – я услышала тихий звук, почувствовала холодом его присутствия, что окутывал как туман.

– Верена сейчас объяснит правила. – Он подтолкнул меня вперёд лёгким прикосновением к пояснице, холод проник сквозь ткань платья, мурашки пробежали по коже. – Слушай внимательно. Здесь правила… особенные.

В центре поля стояла Верена.

И выглядела она совсем иначе, чем утром.

Платье короткое – до колен, из плотного изумрудного шёлка, что переливался, меняя оттенки от тёмно-зелёного до почти чёрного при движении. Расшито золотыми нитями в виде вьющихся лоз, листьев винограда, маленьких цветов, что казались живыми.

На ногах – высокие сапоги из мягкой замши цвета мха, без каблуков, удобные, со шнуровкой до колен.

Волосы собраны в высокий конский хвост, на голове изящный обруч из золота.

В руках – молоток для крокета. Рукоять из светлого дерева, длинная, резная, украшенная ползущей виноградной лозой из тонкого золота, что обвивала дерево, будто живая.

Верена выглядела как королева, готовая не к войне, но к игре – серьёзной, где она намерена победить любой ценой.

Она увидела собравшихся игроков, улыбнулась – широко, хищно, глаза блестели азартом.

– Друзья мои! – голос зазвенел, разнёсся по лужайке чётко, звонко, привлекая внимание всех до единого. – Добро пожаловать на Королевский Крокет!

Аплодисменты взорвались, возгласы одобрения, свист.

– Правила просты! – Она взмахнула рукой театрально, указывая на поле, молоток сверкнул на солнце. – Десять арок! Нужно провести своего спайка через все – строго по порядку, не пропуская! Кто первым дойдёт до финиша – победитель и получит мой особый приз!

Она повернулась, указала молотком на корзины.

– Выбирайте спайков! Они все дружелюбные! Но у каждого свой характер! – Усмехнулась, глаза сверкнули. – Некоторые послушные и покладистые. Некоторые… ну, скажем так, им нужно найти подход.

Взгляд скользнул по игрокам, остановился на мне на секунду – оценивающий, насмешливый – пошёл дальше.

– Молотки вон там! – Указала на деревянную стойку у края поля, где в ряд стояли молотки разных размеров и форм. – Выбирайте любой! Все хороши!

Она подняла свой молоток высоко над головой, как оружие.

– Игра магическая! Арки живые! Спайки своенравные! – Рассмеялась звонко, запрокинув голову. – Но это и делает всё интересным, не правда ли?

Она ударила молотком о землю – один раз, не сильно, но магия вспыхнула в точке удара, прокатилась волной по всему полю, дрожащей рябью зелёного света, что заставила цветы на арках распуститься шире, ярче.

– Игроки, выбирайте снаряжение! – скомандовала она. – На старт через две минуты!

Она огляделась по собравшимся, взгляд скользнул, остановился на Морфросте, что стоял у края, чуть в стороне от толпы.

– Ваше Величество! – голос зазвенел приветственно, но с лёгким вызовом. – Не желаете присоединиться к игре? Было бы честью играть против Зимнего Короля!

Все головы повернулись к нему.

Морфрост покачал головой – вежливо, но твёрдо, без колебаний.

– Благодарю за приглашение, Леди Верена, но предпочту наблюдать. – Лёгкая усмешка тронула губы, холодная, нечитаемая. – Сегодня я зритель.

Верена пожала плечами – изящно, не обиженно.

– Как пожелаете. Ваша потеря. – Усмехнулась. – Тогда наслаждайтесь зрелищем! Обещаю, будет весело!

Взгляд скользнул ко мне – быстро, многообещающе.

Очень весело.

Фейри ринулись к корзинам и молоткам – оживлённо, с азартом, смехом, толкая друг друга шутливо.

Я медленно подошла к ближайшей корзине, неуверенно.

Один спайк – золотистый, с мягкими иголками, что переливались на солнце, будто посыпаны золотой пылью – лежал с краю, отдельно от других.

Я присела на корточки рядом, протянула руку – осторожно, боясь уколоться, хотя сказали, что не больно.

Коснулась пальцами осторожно.

Тёплый. Неожиданно тёплый. Мягкий, иголки на ощупь как шёлк, совсем не колючие.

Спайк дрогнул под пальцами, зашевелился, медленно развернулся.

Посмотрел на меня чёрными бусинками глаз – изучающе, долго, будто оценивал, взвешивал.

– Привет, малыш, – прошептала я тихо, стараясь звучать дружелюбно, не пугающе. – Хочешь поиграть со мной?

Спайк продолжал смотреть – несколько секунд, что показались вечностью.

Смех прокатился рядом – тихий, удивлённый, насмешливый.

– Она разговаривает с ним!

– Думает, он ответит?

– Как мило! Наивная смертная!

Щёки вспыхнули жаром мгновенно – стыдно, неловко, глупо.

Но я не обернулась к смеющимся.

Просто продолжала смотреть на спайка, игнорируя голоса.

Плевать на них.

Спайк наклонил головку – чуть вбок, будто прислушиваясь, размышляя.

Потом фыркнул тихо – не недовольно, скорее согласно – и свернулся обратно в идеальный золотой шарик.

Договорились?

Я осторожно взяла его в обе ладони, поднялась.

Лёгкий. Тёплый. Живой – я чувствовала, как он дышит, как маленькое сердечко бьётся быстро-быстро под иголками.

Пошла к стойке с молотками, держа спайка бережно, не глядя по сторонам на смотрящих, смеющихся фейри.

Не слушать. Просто играть.

У стойки остановилась, огляделась.

Молотки все разные – длинные, короткие, тонкие, толстые, с рукоятями резными, гладкими, украшенными лентами, камнями, рунами.

Выбрала один – средней длины, рукоять гладкая, из светлого дерева, тёплая на ощупь, головка не слишком тяжёлая.

Взяла в одну руку, попробовала вес.

Нормальный. Удобный. Хороший баланс.

Хорошо.

– Игроки, на старт! – крикнула Верена, голос прозвенел как колокол.

Все заспешили к краю поля – человек десять, все фейри, все опытные, уверенные, смеющиеся.

Я встала чуть в стороне, положила спайка на траву перед собой осторожно.

Он развернулся, посмотрел вперёд – на первую арку, что стояла ярдах в десяти, из белых роз, низкую, широкую.

Потом снова свернулся в шар, устроился, готовясь.

Хороший мальчик.

– Начали! – Верена взмахнула молотком высоко.

Музыка взорвалась мгновенно – барабаны гремели, флейты пели высоко, арфа переливалась, всё вместе быстрое, задорное, почти безумное по ритму.

Игроки замахнулись как один, ударили по своим спайкам.

Спайки покатились – быстро, ровно, послушно, прямо к первым аркам, будто точно знали, куда нужно.

Я замахнулась – осторожно, прикусив губу от напряжения, прищурившись, целясь.

Ударила – легко, слишком легко, боясь навредить, причинить боль.

Спайк дёрнулся под ударом, покатился – медленно, вяло, не прямо к арке, а вбок, влево, в сторону.

Прокатился пару ярдов, остановился посреди поля.

Развернулся неторопливо, посмотрел на меня через плечо.

Серьёзно? Ты так будешь?– читалось в чёрных бусинках.

– Эм… – я подбежала к нему, присела. – Туда надо. К арке. Видишь вон ту белую?

Указала рукой, будто он мог понять жест.

Спайк посмотрел туда, куда я указывала, долго, оценивающе.

Фыркнул – скептически, кажется.

Снова свернулся, но не двинулся с места.

Капризный.

Я выпрямилась, прицелилась снова – внимательнее, серьёзнее.

Ударила – чуть сильнее, увереннее.

Спайк покатился – на этот раз в правильную сторону, к первой арке.

Но медленно. Очень медленно. Будто нехотя, будто проверял каждый дюйм травы перед собой.

Через каждый ярд останавливался полностью, разворачивался, смотрел на меня – типа "Точно туда?"

– Да, туда! – прошептала я отчаянно. – Давай, милый, почти дошли! Ещё чуть-чуть!

Смех прокатился по зрителям – громче теперь, не сдерживаемый.

– Она подбадривает спайка!

– Как будто он понимает человеческую речь!

– Может, ей спеть ему колыбельную?

– Полоумная смертная!

Я сжала зубы так сильно, что челюсть заболела мгновенно, мышцы напряглись.

Плечи выпрямила – инстинктивно, гордость не давала согнуться, показать, что задевает.

Спина напряглась, подбородок поднялся.

Не слушать. Игнорировать. Просто играть дальше.

Спайк наконец – наконец! – докатился до первой арки.

Я подбежала, замахнулась, вдохнула, задержала дыхание.

Ударила – точно, ровно.

Спайк проскочил через арку!

– Да! – вырвалось тихо, облегчённо, я сжала кулак от радости. – Умница!

У дерева, где стоял Морфрост, что-то изменилось.

Он дёрнулся – едва заметно, но я краем глаза уловила движение.

Руки, что были скрещены на груди, разжались.

Плечи чуть расслабились.

Губы дрогнули – в подобии улыбки, тёплой, не насмешливой, почти… гордой?

Но когда я моргнула, взглянув прямо – лицо снова было холодной маской, нечитаемым.

Показалось?

Первая арка. Осталось девять. Всего девять.

Я справлюсь.

Но радость была недолгой.

Вторая арка впереди – из розовых роз, чуть уже первой.

Я подбежала к спайку, что ждал терпеливо, прицелилась, прищурившись от солнца, что било в глаза.

Ударила.

Спайк покатился – прямо к арке, ровно, быстрее, чем раньше.

Почти дошёл – и вдруг арка дрогнула.

Медленно, плавно, корни под землёй зашевелились – я видела, как трава вспучилась, как земля сдвинулась.

Арка переместилась влево – на фут, медленно, будто живое существо, решившее отойти с дороги.

Спайк промахнулся, проскочил мимо, врезался носом в траву, остановился.

Я замерла, не веря глазам, моргнула.

– Что?! – вырвалось громко, возмущённо, голос эхом прокатился по лужайке. – Она двигается! Это нечестно!

Я обернулась к Верене, что сидела на своём кресле у края, пила вино из хрустального бокала.

Она рассмеялась – запрокинув голову, звонко, заливисто, от души.

– Дорогая, это магия! – Она развела руками широко, театрально, вино плеснулось в бокале. – Арки живые! Я же говорила в самом начале!

Зрители захохотали – громко, весело, кто-то захлопал.

Кто-то крикнул:

– Добро пожаловать в фейри-крокет, смертная!

Я стояла, сжимая молоток так крепко, что пальцы побелели до костей, суставы заболели, дерево впилось в кожу ладоней, оставляя красные отметины.

Вдохнула глубоко – через нос, медленно, пытаясь успокоиться, унять ярость, что кипела в груди горячей волной.

Хорошо. Понятно. Магия. Живые арки.

Так играем.

Пройду эту игру. Любой ценой.

Побежала к спайку, подняла молоток снова.

Прицелилась – быстрее теперь, не давая арке времени среагировать.

Ударила резко.

Спайк покатился – быстро, проскочил через вторую арку раньше, чем она успела сдвинуться снова!

– Да! – вскрикнула я, подпрыгнув от радости непроизвольно.

Получилось!

Побежала дальше, за спайком, молоток в руках, юбка путалась в ногах, но плевать.

Третья арка впереди – из жёлтых роз, средняя по высоте.

Я замахнулась, целясь, прикусила губу от концентрации.

Ударила.

И молоток вдруг стал тяжёлым.

Резко. Мгновенно. Без предупреждения.

Будто кто-то налил внутрь свинец, утроил вес за секунду.

Руки не удержали – молоток рванул вниз под собственной тяжестью, потянул за собой.

Рукоять выскользнула из пальцев, гладкое дерево обожгло кожу ладоней горячей полосой, что заставило зажмуриться от боли.

Что за чёрт?!

Я схватила крепче – обеими руками, всеми пальцами, мышцы предплечий напряглись мгновенно, вздулись под кожей, заболели от усилия, бицепсы натянулись, задрожали мелкой дрожью.

Подняла молоток – с огромным трудом, руки тряслись так сильно, что головка молотка описывала круги в воздухе, плечи горели, спина напряглась, пресс включился, чтобы держать баланс.

Замахнулась – неуклюже, потеряв равновесие, чуть не упала, пошатнулась.

Ударила – слишком сильно, потому что вложила всю силу, что была, компенсируя вес.

Спайк взлетел.

Буквально взлетел в воздух высокой дугой, как мячик, брошенный рукой.

Перелетел не только через третью арку, но и через четвёртую, через пятую даже, упал где-то далеко в кустах за краем поля с тихим протестующим фырканьем, что я услышала даже отсюда.

– Нет! – вырвалось отчаянно, голос сорвался на крик почти. – Прости!

Взрыв смеха со всех сторон – громкий, заливистый, безудержный.

– Она запустила спайка как пушечное ядро!

– Он улетел в соседнее королевство!

– Кто-то, поймайте его, пока не убежал в лес!

– Может, ей дать рогатку вместо молотка?

Я побежала к кустам – молоток волочился за мной по траве, оставляя борозду, царапал, такой тяжёлый, что едва тащила, руки онемели.

Раздвинула ветки, заглянула.

Спайк сидел на толстой ветке, выглядел крайне растрёпанным – иголки взъерошены во все стороны, одно ушко загнулось, смотрел на меня с явным, нескрываемым укором в чёрных бусинках, даже обиженно как-то.

– Прости, малыш, – выдохнула я, осторожно снимая его с ветки, беря в ладони, поглаживая мягко. – Молоток взбесился, стал тяжёлым, я не специально, клянусь, я не хотела…

Спайк продолжал смотреть – долго, оценивающе.

Потом фыркнул – обиженно, громко, но свернулся обратно в шар.

Ладно. Прощаю. Но больше так не делай.

Вышла из кустов осторожно, держа его бережно.

Остановилась на краю поля, огляделась – ищущим взглядом, пытаясь понять, где третья арка.

Вон она – из жёлтых роз, средней высоты, ярдах в двадцати слева.

Туда и не попали.

Побежала к ней – через поле, мимо других игроков, что уже прошли половину дистанции, смеялись, соревновались.

Добежала, остановилась перед третьей аркой.

Положила спайка на траву осторожно, бережно, погладила.

– Начнём правильно, – прошептала ему. – С третьей. Хорошо?

Спайк развернулся, посмотрел на арку, кивнул – едва заметно.

Хороший мальчик.

Я замахнулась, прицелилась – внимательно, серьёзно.

Ударила.

Спайк покатился – послушно, ровно, быстро.

Проскочил через третью арку без проблем!

– Да! – вырвалось тихо, облегчённо, кулак сжался от радости. – Умница!

Взгляд метнулся к четвёртой арке – из белых роз, низкой, широкой.

Побежала следом, не теряя темпа.

Замахнулась снова, ударила – точно, уверенно.

Спайк прокатился через четвёртую арку – ровно, послушно, будто мы всегда были командой.

– Отлично! – крикнула я ему, смеясь от восторга. – Ещё шесть! Мы можем!

Пятая арка впереди – из красных роз, высокая.

Я подбежала, остановилась, вытерла пот со лба тыльной стороной ладони.

Вдохнула глубоко, прицелилась.

И в этот момент – краем глаза – уловила движение.

У дерева.

Морфрост стоял, как и раньше – руки скрещены на груди, поза расслабленная.

Но лицо…

Лицо изменилось.

Губы изогнулись – не в усмешке холодной, привычной.

В улыбке.

Настоящей. Тёплой. Мягкой.

Уголки губ приподняты, глаза чуть прищурены, в них что-то светлое, доброе, что я никогда не видела раньше.

Смотрел на меня – не отрываясь, не скрывая.

И улыбался.

Просто улыбался – будто гордился, будто радовался за меня, будто…

Сердце пропустило удар – один, болезненный.

Он… он улыбается. Впервые.

Или солнце мне напекло голову?

Моргнула, посмотрела снова.

Но он уже отвернулся – к соседу, что-то сказал, лицо снова холодное, маска вернулась.

Показалось. Наверное.

Тряхнула головой, прогоняя мысли.

Некогда Элиза. Игра. Сосредоточься.

Прицелилась на пятую арку – из красных роз, высокую.

Вдохнула, задержала дыхание, сконцентрировалась полностью.

Ударила – точно, уверенно.

Спайк покатился – и совсем иначе теперь.

Быстро. Ровно. Послушно. Прямо к арке без остановок, без капризов.

Арка дрогнула, начала смещаться влево, корни зашевелились.

Но спайк ускорился – сам, я клянусь, сам! – будто понял опасность.

Проскочил через арку раньше, чем она успела уйти далеко!

– Да! – крикнула я, не сдержавшись, голос сорвался от радости. – Умница! Ты гений!

Побежала за ним, молоток в руках, сердце колотилось, но уже не от страха – от азарта, от надежды.

Мы можем! Мы справимся!

Шестая арка.

Я ударила – спайк покатился точно, быстро.

Арка начала сужаться – стебли переплетались теснее, проход становился всё уже, лепестки закрывались, будто пасть захлопывается.

Но спайк сжался сильнее – стал меньше, компактнее, плотнее.

Протиснулся через сужающийся проход – едва-едва, иголки задели лепестки, но прошёл!

– Да! Да! – вскрикнула я, подпрыгнув от восторга, сжав кулак в воздухе.

Аплодисменты прокатились – не насмешливые больше.

Искренние. Удивлённые. Одобрительные.

Смех стал тише – некоторые зрители смотрели уже с интересом, а не издёвкой, переглядывались, шептались.

– Она… она справляется!

– Как она договорилась со спайком?

– Смотрите, он ей реально помогает!

– Упрямая девчонка, надо признать!

Я не слушала – не было времени.

Седьмая арка впереди.

Замахнулась, ударила.

Молоток стал лёгким – как пёрышко, невесомым, почти исчез в руках.

Замахнулась, не рассчитала силу – молоток взлетел слишком высоко, едва удержала, споткнулась от неожиданности.

Промахнулась полностью, упала на одно колено, ладонь ударилась о траву, поймала равновесие.

Вскочила быстро – щёки горели от стыда, от злости на себя, отряхнула ладонь.

Сосредоточься!

Попробовала снова – осторожнее, медленнее, рассчитала лёгкость молотка.

Попала.

Спайк покатился, прошёл через седьмую арку ровно, без проблем.

Но коса окончательно развалилась – пряди выбились полностью, падали на лицо мокрыми от пота прядями, липли к щекам, ко лбу, к шее, мешали видеть.

Тряхнула головой резко – раздражённо, яростно, отбрасывая волосы назад.

Платье прилипло к спине от пота, ткань натирала под мышками, между лопаток, на талии. Дыхание сбилось – короткое, прерывистое, хриплое, лёгкие горели. Ноги устали так, что мышцы бёдер ныли тупой, пульсирующей болью, икры горели огнём, стопы болели в лёгких туфлях.

Это просто игра, боги милостивые! Почему так тяжело?!

Восьмая арка.

Прицелилась, ударила – попала.

Спайк покатился.

Арка резко сместилась вправо – быстрее, чем раньше, будто разозлилась.

Но спайк среагировал молнией – повернул сам, изменил траекторию, проскочил в последний момент!

– Ты невероятный! – крикнула я, смеясь от облегчения.

Аплодисменты громче, теплее.

– Давай, смертная! Ещё две!

– Почти у цели!

– Не сдавайся!

Девятая арка – предпоследняя.

Подбежала, замахнулась, вложив все силы.

Ударила.

Спайк покатился послушно.

Арка попыталась опуститься – стебли согнулись, проход стал ниже.

Но спайк пролетел под ней – низко, прижался к земле, проскользнул!

– Боги, ты гений! – закричала я восторженно.

Последняя арка – десятая, финишная.

Самая большая, самая красивая – из роз всех цветов радуги, украшенная золотыми и серебряными лентами, маленькими колокольчиками, что звенели тихо.

Спайк докатился, остановился в паре ярдов.

Развернулся, посмотрел – устало, иголки поникли, дыхание участилось.

Он устал. Как и я.

Опустилась на колени рядом, погладила осторожно.

– Последняя, милый, – прошептала хрипло. – Совсем последняя. Ещё одно усилие. Мы почти сделали это. Вместе.

Спайк посмотрел долго.

Фыркнул тихо – устало, но решительно.

Давай. Закончим.

Поднялась, собрала остатки сил.

Подняла молоток – тяжёлый снова.

Напрягла всё тело.

Замахнулась – медленно, прицелилась точно.

Вдохнула, задержала дыхание, мир сузился.

Ударила – вложив всё.

Молоток звонко ударил.

Спайк покатился – ровно, прямо к финишной арке.

Медленно – устало, но верно.

Ярд. Два. Три.

Почти дошёл – фут оставался.

Затаила дыхание, сердце замерло.

Почти… почти…

И вдруг.

Вспышка.

Яркая, ослепительная, зелёного цвета – вырвалась из-под арки, из земли, прокатилась волной магии видимой, ощутимой, что заставила воздух задрожать, исказиться, как от жара.

Земля дрогнула – едва заметно, но я почувствовала, как под ногами качнулось.

Спайк, что катился к арке, дёрнулся.

Резко. Неестественно.

Замер на месте – в дюйме от арки, в дюйме от финиша, так близко, что иголки почти касались лепестков роз.

Застыл абсолютно.

Секунда тишины – мёртвой, давящей.

Потом медленно, мучительно медленно начал разворачиваться.

Иголки опустились, поникли.

Лапки высунулись – безвольно, не двигались.

Головка склонилась набок.

Глаза – чёрные бусинки – потускнели, стекленели, жизнь ушла из них мгновенно.

Маленькое тельце обмякло, осело на траву.

Неподвижно.

Нет.

Я замерла, не дыша, не веря, не понимая.

Что… что только что произошло?

Шагнула вперёд – неуверенно, на ватных ногах.

Ещё шаг.

Упала на колени рядом с ним – резко, больно, не почувствовала удара.

Взяла его в ладони осторожно, бережно, как самую хрупкую вещь на свете.

Тёплый ещё. Но неподвижный. Совсем неподвижный.

Не дышит. Сердечко не бьётся под иголками.

Нет. Нет, нет, нет.

– Малыш? – прошептала я, голос дрожал, ломался. – Эй… проснись. Пожалуйста. Мы же почти… мы же сделали это…

Потрясла осторожно.

Ничего. Никакой реакции.

– Проснись, – голос стал громче, отчаяннее. – Пожалуйста, не надо… мы же договорились… команда… ты обещал…

Слёзы жгли глаза – горячие, жгучие, невозможно сдержать больше.

Одна скатилась по щеке, капнула на золотистые иголки.

Он не пошевелился.

Мёртв. Он мёртв. Из-за магии. Из-за этой проклятой игры.

Из-за меня.

Что-то лопнуло внутри – все сдерживаемое, всё подавляемое, вся ярость, что копилась.

Я поднялась резко – рывком, спайк прижала к груди одной рукой.

Обернулась к Верене – которая сидела на кресле, смотрела со снисходительной улыбкой.

И что-то во мне взорвалось.

– Вы его убили, – голос вырвался низко, дрожа от сдерживаемой ярости.

Шагнула вперёд, руки тряслись, всё тело напряглось.

– ВЫ УБИЛИ ЕГО! – крик сорвался, эхом прокатился по лужайке, заставил птиц взлететь с деревьев, нескольких фейри вздрогнуть.

– Живое существо! Он был живой! – Голос сорвался выше, задрожал от слёз. – Дышал! У него было сердце! Он чувствовал!

Прижала его к груди сильнее, защищая, хотя было уже поздно.

Слёзы катились по щекам – горячие, неостановимые, я не вытирала, не стыдилась больше.

– Он мне доверился, – голос дрожал, ломался. – Мы были командой. Он прошёл девять арок со мной. Устал. Но не сдался.

Вытерла слёзы тыльной стороной руки резко, размазав грязь по щеке.

– А вы убили его. – Голос стал тише, но яростнее. – Просто так. Чтобы я не выиграла вашу проклятую игру. Чтобы доказать, что смертная не может. Чтобы унизить меня.

Шагнула ближе, не боясь больше.

– Вы жестокая. Жестокая и циничная. Для вас это игра. Развлечение. А для него это была жизнь. Его единственная жизнь.

Прижала его к груди ещё сильнее, склонилась, защищая.

– И вы отняли её. Как будто это ничего не значит. Как будто он – просто предмет. Игрушка.

Верена слушала – спокойно, с той же улыбкой, но в глазах мелькнуло что-то – раздражение? удивление?

– Дорогая, ты слишком эмоциональна, – произнесла она тихо, наклонив голову. – Это смертная слабость – привязываться к…

– Это не слабость, – перебила я, голос дрожал, но был тверже. – Это называется сочувствие. Сострадание. Уважение к жизни.

Вздохнула дрожаще, слёзы продолжали течь.

– Но вы этого не понимаете, правда? Для вас он – ничто. Расходный материал для вашей игры.

Вытерла слёзы снова.

– Я видела магию, – голос стал тверже. – Вспышку. Зелёную. Из-под арки. В последний момент. Когда он был в дюйме от финиша.

Указала дрожащей рукой на арку.

– Все видели. Волна прошла по полю. Земля дрогнула.

– Он не заслуживал этого. Он был невиновен. Он просто играл. Доверился мне. А я… – голос сломался, – я не смогла его защитить.

Тишина абсолютная по всей лужайке.

Никто не шептался. Никто не смеялся.

Просто смотрели – на растрёпанную, грязную, мокрую от слёз смертную девочку, что держала мёртвого спайка и обвиняла королеву.

Верена смотрела на меня долго – холодно, оценивающе.

Улыбка не исчезла, но стала острее, опаснее, губы изогнулись хищно.

– Осторожнее со словами, смертная, – голос зазвенел тихо, но угроза читалась в каждом слоге. – Ты обвиняешь королеву Весеннего Двора. В убийстве. В жульничестве. На её земле. При её дворе.

Она шагнула вперёд – медленно, грациозно, но в движении читалась опасность хищника, что сближается с добычей.

– Подумай о последствиях таких слов, дорогая.

Ещё шаг ближе.

Воздух начал меняться.

Температура поползла вверх – медленно, но ощутимо, становилось душно, тяжело дышать.

Магия просачивалась в воздух – зелёная, весенняя, но не добрая, не тёплая.

Хищная. Дикая. Первобытная.

Цветы на арках вокруг начали распускаться – резче, шире, лепестки дрожали, стебли начали двигаться, извиваться, будто змеи проснулись.

Трава под ногами потемнела – зазеленела ярче, неестественно, начала расти, тянуться вверх, обвивать мои лодыжки тонкими стеблями.

– Ты смеешь обвинять меня, – голос Верены стал громче, зазвенел по лужайке, – в моём доме? На моей земле? При моих гостях?

Глаза вспыхнули – изумрудным огнём, ярким, нечеловеческим.

Она шагнула ещё ближе.

Протянула руку – медленно, пальцы растопырились, ногти блеснули острыми, длинными, будто когти.

– Знаешь, что я могу сделать с дерзкой смертной, что оскорбила меня? – Голос стал тише, опаснее, каждое слово капало ядом.

Магия усилилась – воздух сгустился, стало трудно дышать, грудь сжалась.

Цветы на арках распустились полностью – огромные, неестественные, лепестки начали осыпаться, кружиться в воздухе, но не падали, висели, будто ждали команды.

Стебли роз потянулись ко мне – медленно, угрожающе, шипы блестели острыми.

– Я могу приказать земле поглотить тебя, – прошептала Верена, и в голосе зазвучала сила древняя, абсолютная. – Корни оплетут, затянут вниз, и ты станешь удобрением для моих роз. Навсегда.

Рука приблизилась – ещё на дюйм, пальцы почти касались моего лица.

– Или позволю лозам задушить. Медленно. Красиво. Под пение птиц и смех гостей. – Улыбка стала шире, безумнее. – Они будут аплодировать, пока ты задыхаешься.

Магия давила – почти физически, я чувствовала вес её на плечах, на груди, воздух стал вязким, каждый вдох давался с трудом.

Трава обвила лодыжки крепче – тонкие стебли впивались, держали, не давая отступить.

– Или, – Верена наклонилась ближе, голос упал до шёпота интимного, страшного, – просто превращу в цветок. Прекрасную розу. Белую, невинную. Посажу у себя в саду. И ты будешь цвести каждую весну, помня, что была человеком, но не в силах кричать, двигаться, убежать.

Пальцы коснулись моей щеки – легко, почти нежно.

Магия обожгла – зелёным огнём, болезненным, проникающим.

Я вздрогнула, но не могла отступить – трава держала.

– Так что подумай, дорогая, – Верена усмехнулась, – стоит ли того мёртвый спайк? Стоит ли твоей жизни? Твоей свободы? Твоего… человечества?

Рука начала светиться – зелёным светом, ярким, магия концентрировалась в пальцах, готовая.

Воздух раскалился – невыносимо, я задыхалась, пот катился по вискам.

Цветы вокруг распустились так широко, что стебли трещали, лепестки осыпались дождём, кружились, окружали нас.

И вдруг – холод.

Резкий. Ледяной. Обрушился волной.

Температура рухнула мгновенно – с жары к морозу за секунду.

Магия Верены споткнулась – зелёный свет на её руке дрогнул, затрепетал, начал гаснуть.

Цветы замерли – лепестки перестали кружиться, зависли в воздухе.

Трава отпустила лодыжки – стебли ослабли, съёжились.

Все обернулись.

Морфрост стоял у края поля – напряжённо, руки сжаты в кулаки так сильно, что костяшки побелели.

Лицо холодное – абсолютно нечитаемое, но глаза…

Глаза горели белым огнём – ледяным, яростным, древним.

Он шагнул вперёд – один шаг, медленный, размеренный.

Иней вспыхнул под ногами – мгновенно, распространился кругами, трава покрылась серебристым налётом, хрустнула.

Ещё шаг.

Температура падала с каждым его движением.

Дошёл, остановился – между мной и Вереной, спиной ко мне, лицом к королеве.

Не сказал ни слова.

Просто стоял – и одно его присутствие было заявлением, предупреждением, угрозой.

Тронешь её – пройдёшь через меня.

Верена смотрела на него долго – оценивающе, с лёгкой усмешкой, но глаза стали острее, осторожнее.

Убрала руку – медленно, опустила вдоль тела.

Зелёный свет погас полностью.

– Ваше Величество, – произнесла она мягко, но в голосе читалась сталь. – Вмешиваетесь?

Морфрост не ответил сразу.

Просто смотрел на неё – холодно, пронзительно, несколько бесконечных секунд.

Потом повернулся – резко, ко мне.

Посмотрел сверху вниз – холодно, отстранённо, будто смотрел на надоедливое насекомое.

– Достаточно, – произнёс он ледяным голосом, каждое слово как удар. – Хватит истерик.

Я дёрнулась, посмотрела на него – не веря.

Он посмотрел на меня – долго, холодно, без капли тепла.

– Ты проиграла, – сказал он жёстко, безразлично. – Спайк умер. Такое случается в играх. Это риск, на который ты согласилась, когда приняла вызов.

Голос стал громче, формальнее – для всех:

– Магия здесь ни при чём. Тебе показалось. Ты устала, напряжена, видишь то, чего нет.

Он повернулся к Верене, склонил голову – вежливо, уважительно.

– Прошу прощения, Леди Верена, за неуместное поведение смертной гостьи. Она не знает, как вести себя при дворе. Не понимает, что непозволительно смертной оспаривать слова королевы.

Верена смотрела на него – долго, оценивающе.

Потом усмехнулась – медленно, понимающе.

– Конечно, Ваше Величество. Понимаю. – Голос стал мягче. – Смертные эмоциональны. Привязываются к… незначительным вещам.

Морфрост кивнул – один раз, холодно.

Потом повернулся ко мне снова.

Взгляд ледяной, голос жёсткий:

– Учись проигрывать достойно, смертная. – Каждое слово будто плетью. – Принимать поражение без истерик и обвинений. Как делают взрослые.

Пауза, взгляд стал острее.

– Игра окончена. Ты проиграла. Уходи. Немедленно. Пока не опозорилась ещё больше.

Я смотрела на него – не веря, не понимая.

Он… он на её стороне? Он защищает её?

Боль ударила – острая, неожиданная, сильнее, чем от слов Верены.

Он такой же. Бесчувственный. Циничный.

Слёзы хлынули сильнее – не только от горя по спайку, но от предательства, разочарования.

– Ты… – голос сорвался, задрожал. – Ты тоже. Такой же, как она. Бесчувственный.

Морфрост не дрогнул, смотрел холодно.

– Уходи, – повторил он жёстко. – Сейчас.

***

Я пошла прочь – быстро, почти бегом, через поле, через толпу, что расступалась молча.

Слёзы слепили глаза, но я не останавливалась, не вытирала.

Не во дворец – туда не могла, не хотела видеть их лица, их снисходительные взгляды.

В другую сторону – к дальнему краю сада, туда, где деревья гуще, где можно спрятаться, где никого не будет.

Ненавижу их. Ненавижу всех.

Верену за жестокость.

Его – за холодность, за слова, что ранили сильнее, чем её магия.

Всех, кто смотрел и молчал.

Ноги несли сами – по дорожкам, мимо фонтанов, беседок, цветущих клумб, что издевательски ярко сияли в вечернем свете.

Музыка доносилась издалека – праздник продолжался, как будто ничего не произошло, как будто маленькая жизнь не оборвалась.

Дошла до края ухоженной части сада – там, где начинались старые деревья, полудикая роща.

Увидела сарай садовников – покосившийся, старый, дверь приоткрыта.

Зашла, не думая.

Внутри темно, пахнет землёй, травой, старым деревом.

Инструменты на стенах, в углах – грабли, секаторы, мотыги.

Взяла лопату – маленькую, лёгкую, для клумб.

Вышла, захлопнула дверь.

Пошла дальше – в рощу, глубже, туда, где деревья смыкаются кронами, где сумрачно даже днём.

Шла долго – не считая времени, просто шла, пока ноги несли.

Ветки цеплялись за платье, царапали руки, но не обращала внимания.

Только вперёд. Прочь от них всех.

Наконец вышла на маленькую поляну.

Круглая, окружённая старыми дубами, их стволы толстые, покрыты мхом.

Тихо. Спокойно. Только птицы поют где-то высоко, ветер шелестит листвой мягко.

Свет пробивался сквозь кроны – золотистый, предзакатный, ложился пятнами на траву, на мох.

Я остановилась в центре, огляделась.

Здесь. Здесь хорошо.

Опустилась на колени, осторожно положила спайка рядом – на мягкую подушку из мха, зелёного, влажного.

Он лежал свернувшись, золотистые иголки тускло блестели в пробивающемся свете.

Я смотрела на него долго – на маленькое тельце, что больше не дышало, не двигалось.

Слёзы катились снова, тихо, я не сдерживала больше.

– Прости, – прошептала хрипло, голос сел полностью. – Прости, что не смогла защитить. Что подвела.

Взяла лопату обеими руками.

Воткнула в землю – та поддалась легко, мягкая, влажная.

Начала копать.

Лопата врезалась в землю снова и снова – механично, яростно, с каким-то отчаянием.

Земля летела в сторону, яма углублялась.

Руки начали болеть – ладони, что уже были ободраны после крокета, горели огнём, мозоли лопнули, кровь выступила, смешалась с грязью на рукояти.

Не останавливалась.

Копала глубже, быстрее, будто это могло что-то изменить, вернуть, исправить.

– Прости, – шептала сквозь слёзы, что капали в яму. – Прости, прости, прости…

Мантра, что не помогала, но не могла остановиться.

Полфута. Фут.

Достаточно глубоко.

Я отбросила лопату – та упала на траву с глухим звуком.

Вытерла лицо тыльной стороной руки – размазала грязь по щеке, по лбу, по носу, но плевать.

Руки дрожали – от усилия, от усталости, от эмоций.

Ладони окровавлены, земля въелась под ногти.

Взяла спайка в ладони последний раз.

Такой лёгкий. Такой маленький.

Посмотрела на мордочку – неподвижную, мирную, будто спит.

– Спасибо, – прошептала тихо, голос дрожал, ломался. – За то, что доверился мне. За то, что старался. За то, что не сдавался, когда я почти сдалась.

Поцеловала его между ушками – легко, нежно, последнее прощание.

– Ты был храбрым. Хорошим. Лучше, чем все они вместе взятые.

Опустила его в ямку – осторожно, бережно, на мягкие листья, что постелила на дно.

Он лежал там свернувшись, золотой шарик на тёмной земле.

Я сидела на краю ямы, смотрела – не в силах начать засыпать, будто это сделает смерть окончательной, реальной, безвозвратной.

Но нужно было.

Взяла горсть земли дрожащими пальцами, медленно начала сыпать.

Земля падала тихо, покрывала золотистые иголки, мордочку.

Слёзы лились сильнее, я всхлипывала, задыхалась, не сдерживала больше.

Ещё горсть. Ещё.

Потом взяла лопату, начала засыпать быстрее – через силу, через слёзы, через острую боль в окровавленных руках.

Засыпала полностью, разровняла дрожащими руками.

Маленький холмик – едва заметный, скромный, одинокий.

Отбросила лопату в сторону – та упала на траву с глухим звуком.

Села перед холмиком, обхватила колени, положила на них голову, закрыла глаза.

– Пусть земля будет тебе легка, малыш, – прошептала в колени, голос заглушённый, сломанный. – Спи спокойно. Ты заслужил покой. Больше, чем кто-либо здесь.

Тишина ответила – только ветер в листве, только птицы вдалеке.

Сидела так долго – не двигаясь, не думая, просто существуя в этой боли, в этой тишине.

И вдруг – голос.

За спиной. Тихий. Знакомый. Холодный.

– Элиза.

Я замерла, дыхание застряло.

Нет.

– Что ты делаешь?

Голос ближе, чем ожидала – в нескольких шагах позади.

Морфрост.

Ярость вспыхнула – мгновенно, белая, жаркая, выжигающая всё остальное.

Я резко подняла голову, обернулась, вскочила на ноги рывком.

Он стоял у края поляны – в нескольких шагах, вышел из тени деревьев бесшумно.

Серебристые волосы светились в закатных сумерках. Лицо спокойное, серьёзное. Глаза холодные, пронзительные.

Смотрел на меня. На могилку. Обратно на меня.

– Что я делаю?! – голос вырвался яростно, сорвался на крик. – РАЗВЕ НЕ ВИДНО?!

Шагнула к нему, руки сжались в кулаки, всё тело тряслось – от злости, от боли, от всего сразу.

– Я ХОРОНЮ ЕГО! ТО, ЧТО ВЫ ВСЕ СОЧЛИ НЕДОСТОЙНЫМ ВНИМАНИЯ!

Слёзы катились, но не от горя сейчас – от ярости.

– Или, – голос стал язвительным, ядовитым, полным сарказма, – ты опять стоял слишком далеко, чтобы что-то разглядеть?! Как на поле?! Когда мне "показалось"?!

Морфрост не дрогнул, смотрел спокойно – слишком спокойно, что злило ещё сильнее.

– Элиза… – начал он тихо, голос осторожный.

– НЕ НАДО! – перебила я резко, отступила, подняла руку, останавливая. – Не надо! Уходи! Просто уходи отсюда!

Голос сломался, задрожал:

– Я хочу побыть одна. Без вас всех. Без твоих слов. Без твоего… – не договорила, махнула рукой.

Морфрост стоял, не двигался, смотрел – долго, пронзительно.

Что-то мелькнуло в глазах – боль? сожаление? что-то другое, что я не смогла прочитать в темноте.

– Уходи, – повторила я тише, устало, голос сел. – Пожалуйста. Просто… оставь меня.

Развернулась к нему спиной, вернулась к могилке, опустилась на колени перед ней.

Обхватила себя руками, склонила голову.

Уйди. Пожалуйста, уйди.

За спиной – тишина.

Долгая. Тяжёлая.

Я не оборачивалась, не смотрела, ждала услышать шаги – удаляющиеся, уходящие.

Но их не было.

Только тишина.

Только ветер.

Только моё дыхание – прерывистое, дрожащее.

Потом – шаги.

Но не удаляющиеся.

Приближающиеся.

Тихие. Медленные. Осторожные.

По траве, по листьям.

Я напряглась, сжала руки сильнее, но не обернулась.

Уйди. Почему ты не уходишь?

Шаги остановились.

Молчание.

Потом – голос.

Тихий. Серьёзный. Без холода, что был при дворе.

– Я не стоял слишком далеко, – произнёс он медленно, каждое слово взвешенное. – Я видел. Всё видел. Вспышку. Волну. Как он умер.

Пауза, голос стал тише:

– И солгал. Намеренно. При всех. Чтобы спасти твою жизнь.

Я замерла, дыхание сбилось.

Что?

Медленно обернулась – не вставая, с колен, посмотрела на него через плечо.

Он стоял близко – в двух шагах, смотрел вниз на меня.

Лицо серьёзное, открытое, без маски.

Глаза не холодные – что-то другое в них, тёплое, болезненное.

– Ты обвинила королеву публично, Элиза, – продолжил он тихо, голос стал жёстче. – На её земле. При её дворе. Это смертный приговор. Она могла убить тебя на месте. И никто не остановил бы. Это её право.

Он шагнул ближе, опустился на одно колено – медленно, чтобы быть на одном уровне, смотреть в глаза.

– Единственный способ спасти тебя – обесценить твои слова. Показать, что ты не понимаешь, что говоришь. Что эмоциональна. Истерична. – Голос стал мягче, почти извиняющийся. – Унизить тебя, чтобы Верена не приняла обвинение всерьёз.

Пауза, взгляд впился в мой:

– Я не мог встать на твою сторону открыто. Это объявление войны. Но я мог… сделать так, чтобы ты осталась жива. И сделал. Единственным способом, что был.

Я смотрела на него – долго, не зная, верить ли, что чувствовать.

– Ты… защищал меня? – прошептала хрипло, голос дрожал. – Называя истеричкой?

– Да, – ответил он просто, без колебаний. – Знаю, что ранил. Но это сработало. Ты жива.

Слёзы хлынули снова – но другие, не от злости.

От чего-то сложного, запутанного, непонятного.

Я отвернулась, посмотрела на могилку.

– А он нет, – прошептала. – Он мёртв. Из-за неё. Из-за магии. Из-за… игры.

– Знаю, – голос Морфроста стал мягче, почти нежным. – И это… неправильно. Жестоко. Бессмысленно.

Молчание.

Потом он медленно протянул руку, положил ладонь на землю рядом с холмиком – осторожно, уважительно.

Холод вырвался мгновенно.

Земля покрылась серебристым инеем – тонким, изящным, сверкающим.

Из земли начали прорастать кристаллы – ледяные, прозрачные, крошечные.

Формировались в цветы – десятки, сотни, окружили холмик кольцом сияющим.

Я задохнулась, смотрела, не веря.

– Что ты…

– Памятник, – ответил он тихо, не убирая руку. – Достойный. Который не растает. Не исчезнет. Будет здесь, пока я не решу иначе.

Посмотрел на меня – долго, серьёзно.

– Ты дала ему то, что мало кто даёт здесь. Достоинство. Честь. Память. – Голос стал тише. – Это редкость. Ценность. И я… уважаю это.

Пауза:

– Уважаю тебя. За это.

Я смотрела на него, слёзы катились тихо.

Не знала, что сказать, что ответить.

Он медленно встал, протянул руку вниз.

– Пойдём, – сказал тихо. – Темнеет. Холодает. Руки нужно обработать. И ты… ты устала. Очень.

Я посмотрела на его руку – холодную, но не угрожающую.

Потом на могилку – на ледяные цветы, что сверкали.

Медленно взяла его ладонь.

Холодная. Крепкая. Уверенная.

Он помог подняться, придержал, пока ноги перестали дрожать.

Не отпустил руку сразу.

Мы стояли рядом, смотрели на могилку с ледяными цветами.

– Спасибо, – прошептала я хрипло, голос дрожал. – За… за это. За цветы. За память ему.

Морфрост замер.

Что-то мелькнуло на лице – быстро, едва уловимо.

Потом губы изогнулись в усмешке.

Циничной. Холодной. Знакомой той, что была при дворе.

Он повернулся ко мне, посмотрел сверху вниз – пронзительно.

– Разве ты забыла первое правило фейри, Элиза? – голос стал насмешливым, с лёгким укором.

Я моргнула, не понимая.

– Что?

Усмешка стала шире, острее.

– Не благодари, – произнёс он медленно, каждое слово отчётливо. – Никогда. Ни за что.

Он шагнул ближе, наклонился чуть, взгляд впился в мой.

– Благодарность у фейри формирует долг, – голос стал тише, серьёзнее, обучающий. – Магический. Связывающий. Ты говоришь "спасибо" – ты признаёшь, что теперь должна. Обязана отплатить равным или большим.

Пауза, усмешка не исчезла, но глаза стали жёстче:

– А мне он не нужен. Твой долг. Не такой. Не этот. Не за это.

Голос упал до шёпота, стал мягче, почти нежным, но с горечью:

– Не хочу, чтобы ты была мне должна за то, что я сделал правильное. За то, что должен был сделать любой, у кого осталась хоть капля чести.

Он выпрямился, отпустил мою руку – медленно, пальцы скользнули, оставляя холод.

– Запомни, – голос стал холоднее. – С фейри не благодарят. Кивнул головой – достаточно. Или промолчал. Но не слова. Никогда слова благодарности. Если не хочешь связать себя долгом на годы, десятилетия, столетия.

Он развернулся, сделал шаг к тропинке.

Остановился, обернулся через плечо.

– Особенно со мной, – добавил тихо, и в голосе прозвучало что-то странное – предупреждение? забота? – Я Зимний Король. Мои долги… тяжелы. Холодны. Не то, что смертная вынесет.

Усмешка исчезла, лицо стало серьёзным:

– Так что забери своё "спасибо" обратно, Элиза. Я не принимаю его. Не хочу.

Я стояла, смотрела на него, не зная, что сказать.

Долг. Магический долг. Я позабыла. Не думала.

Он отказывается. Защищает меня даже от этого.

Медленно кивнула – один раз.

– Я… понимаю, – прошептала хрипло. – Не буду больше. Обещаю.

Он смотрел долго – серьёзно, оценивающе.

Потом кивнул – удовлетворённо.

– Хорошо. Умная девочка. Учишься быстро. – Усмешка вернулась, лёгкая. – Это поможет выжить здесь.

Он повернулся, пошёл к тропинке.

– Пойдём. Правда пора. Твои руки не будут ждать вечно, пока мы тут философствуем о долгах.

Я посмотрела на могилку последний раз – на ледяные цветы, что сверкали, охраняли покой.

Прощай, малыш.

Пошла следом за Морфростом – молча, на расстоянии пары шагов.

Он не предлагал руку больше.

Я не просила.

Шли молча – через тёмную рощу, между деревьев, по тропинке к огням.

Только ветер, только листва шелестела.

Но между нами что-то было – невидимое, тонкое, как ледяные кристаллы.

Связь. Понимание. Начало чего-то.

Не дружба. Не доверие полное. Не любовь.

Но что-то настоящее.

Что-то, за что не нужно было благодарить словами.

Потому что оно просто было.

И этого было достаточно.

Пока.