Мир остановился.

Время замерло.

Дыхание застряло в горле – я не могла вдохнуть, не могла выдохнуть, просто замерла, глядя.

Сердце заколотилось бешено – так громко, так резко, что казалось, оно вырвется из груди, и весь зал услышит каждый удар.

Нет. Не может быть. Это невозможно. Это сон. Ещё один проклятый сон.

Но это была реальность.

Жестокая, неоспоримая реальность.

Он стоял в дверях – высокий, величественный, смертельно прекрасный.

Не двигался. Просто стоял, и одно его присутствие заполняло пространство, притягивало взгляды, подчиняло внимание.

Волосы серебристо-белые, длинные, распущены – падали на плечи, обрамляли лицо, некоторые пряди скользили вперёд, касаясь острых скул.

Глаза – ледяные, серебристо-голубые, светящиеся изнутри холодным светом – сканировали зал медленно, методично, оценивающе.

Одет не в привычные тёмные одежды.

Это был парадный костюм.

Рубашка белая – из тончайшего шёлка, которая переливалась под светом свечей, будто сама светилась. Расстёгнутая у ворота, открывающая ключицы, часть груди – бледную кожу, что казалась мраморной.

Жилет серебристо-серого цвета – расшитый морозными узорами, тонкими, изящными, что переливались, мерцали при каждом движении. Узоры напоминали иней на стекле – сложные, завораживающие, невозможно повторимые.

Чёрные брюки – идеально сидящие, подчёркивающие каждую линию.

Сапоги из мягкой кожи – чёрные, без украшений, но безупречного качества.

Плащ за плечами – длинный, тёмно-синий, почти чёрный, подбитый белым мехом, что казался снегом. Плащ развевался, хотя ветра не было – будто живой, будто часть его самого.

Выглядел… ослепительно.

Холодно прекрасный. Опасный. Нечеловеческий. Абсолютно, невозможно притягательный.

Взгляд его скользил по залу – по замершим фейри, по столам с едой, по свечам, по цветам.

По танцующим, что застыли в неловких позах.

По музыкантам, что перестали играть.

По Верене на троне, задержался на секунду.

Потом продолжил движение.

И остановился.

На мне.

Нашёл меня в толпе – в уголке, у колонны, где я думала быть незаметной, спрятаться, переждать.

Замер.

Полностью. Абсолютно.

Даже дыхание, казалось, остановилось.

Глаза потемнели – серебристо-голубой цвет стал глубже, насыщеннее, почти бирюзовым.

Зрачки расширились – я видела даже с этого расстояния, через весь зал.

Губы приоткрылись – короткий, резкий вдох, грудь вздымается под тонким шёлком рубашки.

Руки – до этого спокойно висевшие вдоль тела – сжались в кулаки. Костяшки побелели. Мышцы предплечий напряглись, проступили под кожей.

Несколько бесконечных секунд мы просто смотрели друг на друга.

Через весь зал.

Через десятки, сотни фейри.

Через пространство, наполненное цветами, светом, музыкой, что умерла.

Но казалось – никого больше не существует.

Только он. Только я. Только это притяжение – невидимое, неумолимое, что тянуло, жгло, требовало.

Метка на ключице вспыхнула.

Тепло – почти горячо – разлилось от неё волной, прокатилось по груди, по шее, вниз, к остальным меткам.

Над бровью – вспыхнула тоже, пульсировала.

На плече – откликнулась, засветилась ярче.

На бедре – глубоко под платьем, скрытая – загорелась, заныла, потянулась к источнику.

К нему.

Все четыре метки проснулись одновременно – синхронно, как будто ждали этого момента.

Пульсировали в такт сердцебиению – быстрому, бешеному, неконтролируемому.

Тянули. Требовали. Кричали.

Иди к нему. Подойди. Коснись. Он здесь. Близко. Наконец-то.

Нет. Нет, нет, нет. Только не это.

Атмосфера изменилась.

Весенняя лёгкость, радость, беззаботность – исчезли.

Вместо них – напряжение. Ожидание. Предчувствие чего-то неизбежного.

Верена встала с трона – плавно, грациозно, улыбка расцвела на губах.

Не удивлённая. Не шокированная.

Довольная. Торжествующая. Предвкушающая.

Она знала. Она ждала.

– Ваше Величество! – голос её зазвенел по залу – радостный, приветственный, но в нём читалась насмешка, игра. – Какая неожиданная честь!

Она спустилась с возвышения – лёгкой походкой, почти танцующей, платье из роз шелестело, лепестки рассыпались за ней.

– Как рада, что вы откликнулись на моё скромное приглашение погостить у нас!

Морфрост оторвал взгляд от меня – медленно, словно через силу, будто каждый сантиметр движения глаз причинял боль.

Повернулся к Верене.

Лицо стало маской – холодным, нечитаемым, формальным.

Склонил голову – лёгкий кивок, уважительный, но не подобострастный.

– Леди Шипов, – голос прокатился по залу, низкий, бархатный, заполняющий пространство без усилия. – Как я мог отказаться от столь… заманчивого предложения?

Пауза. Взгляд скользнул обратно ко мне – на долю секунды, быстро, но я поймала.

– Особенно учитывая… обстоятельства.

Он шагнул внутрь – один шаг, уверенный, размеренный.

Толпа расступилась мгновенно – никто не хотел стоять на его пути, никто не смел.

Фейри отступали в стороны – некоторые с уважением, некоторые со страхом, некоторые с восхищением.

Женщины смотрели с вожделением – откровенным, явным. Губы приоткрывались, глаза темнели, руки непроизвольно тянулись, будто хотели коснуться.

Мужчины – с завистью, злостью, уважением к силе.

Но никто не приблизился.

Никто не посмел.

Морфрост шёл – медленно, не торопясь, каждый шаг эхом отдавался в тишине.

Холод шёл от него волнами – ощутимый, реальный, распространяющийся с каждым шагом.

Лепестки роз под его ногами покрывались инеем. Хрустели при каждом шаге – тихо, но отчётливо.

Свечи тускнели по мере его движения – не гасли, просто становились бледнее, холоднее.

Цветы на стенах – розы, пионы – покрывались тонким слоем льда по краям лепестков.

Два мира – весна и зима – сталкивались в одном пространстве, и напряжение было почти осязаемым.

Верена встретила его в центре зала – улыбка не исчезла, стала шире, хищнее.

– Как прекрасно, что вы смогли! – Она протянула ладонь, взяла его под руку – фамильярно, почти дружески, будто они старые знакомые. – Праздник Весны без гостей из других Дворов был бы таким скучным!

Морфрост не отстранился. Позволил ей коснуться, повести.

– Благодарю за гостеприимство, – сказал он ровно, формально, но в голосе прозвучала нотка, что я не смогла расшифровать. Насмешка? Предупреждение?

Верена повела его дальше, ближе к трону, ближе ко мне.

– Располагайтесь! – Голос зазвенел весельем. – Танцуйте! Веселитесь! Наслаждайтесь!

Пауза. Она остановилась, повернулась к нему, голос стал тише, интимнее – но всё равно слышимым многим:

– Три дня вы мой гость, Ваше Величество. Три дня под защитой закона гостеприимства.

Усмехнулась.

– Уверена, вам не будет скучно.

Морфрост смотрел на неё долго – оценивающе.

Потом усмехнулся – холодно, понимающе.

– Уверен, Верена, – голос стал тише, опаснее, – что вы постарались сделать эти три дня… незабываемыми.

Они смотрели друг на друга – долгую секунду, наполненную невысказанным.

Потом Верена рассмеялась – звонко, мелодично.

– О, вы меня так хорошо знаете! – Она похлопала его по руке. – Конечно, постаралась!

Наклонилась ближе, что-то сказала – тихо, я не слышала, но видела, как губы её изогнулись в хищной усмешке.

Морфрост ответил что-то – коротко, с лёгкой, почти неуловимой улыбкой.

Верена кивнула, отпустила его руку.

– Что ж, располагайтесь! – Голос зазвенел громче. – Развлекайтесь! Это ваш дом на ближайшие три дня!

Она развернулась, хлопнула в ладоши.

– Музыка! Танцы! Продолжаем праздник!

Музыка взорвалась снова – громче, увереннее, пытаясь вернуть атмосферу веселья.

Фейри закружились в танце – но движения были скованнее, менее свободные.

Разговоры возобновились – но тише, осторожнее, с постоянными взглядами на Морфроста.

Верена вернулась к трону – лёгкой походкой, довольная собой.

Лис дёрнулся – едва заметно, но я видела. Челюсть сжалась. Взгляд метнулся к Морфросту, потом ко мне.

И в янтарных глазах читалось предупреждение, беспокойство, что-то похожее на страх – не за себя, за меня.

Морфрост стоял в центре зала.

Один. Окружённый танцующими парами, но абсолютно один.

Не двигался. Не танцевал. Не разговаривал.

Просто стоял, и взгляд его медленно, неумолимо, неотвратимо скользил обратно.

Ко мне.

Нашёл меня у колонны.

Замер.

И что-то изменилось в его лице.

Холодная маска треснула – на долю секунды.

Глаза потемнели ещё сильнее. Губы приоткрылись. Дыхание участилось – я видела, как грудь вздымается быстрее.

Руки сжались в кулаки снова, мышцы напряглись под тонкой тканью рубашки.

И он начал идти.

Медленно. Неторопливо. Каждый шаг – размеренный, уверенный, неумолимый.

Прямо ко мне.

Через зал. Через толпу. Через танцующие пары.

Фейри начали расступаться – снова, освобождая путь.

Некоторые останавливались, смотрели, шептались.

"Он идёт к ней…"

"К смертной…"

"Его добыча здесь…"

"Боги, посмотрите на него…"

"Она обречена…"

Холод шёл от него волнами – становился сильнее с каждым шагом ближе.

Серебристо-голубые глаза впились в мои – не мигая, не отпуская, гипнотизируя.

Я не могла пошевелиться.

Прижалась спиной к колонне сильнее – так сильно, что камень врезался в лопатки, причиняя боль, но я не чувствовала.

Пальцы вцепились в шершавую поверхность – холодную, твёрдую, реальную.

Дыхание сбилось – короткое, прерывистое, громкое в наступающей тишине.

Сердце колотилось так бешено, так громко, что казалось – весь зал слышит каждый удар, каждый пропущенный ритм.

Метки горели – все четыре, пульсировали яростно, откликались на его близость, тянули к нему с такой силой, что я едва сдерживалась, чтобы не шагнуть навстречу.

Это не может быть реальным. Он не может быть здесь. Верена не пустила бы его. Не позволила бы.

Если только…

Мысль ударила ледяной волной – осознание, ясное, болезненное, неоспоримое.

Она ВСЁ спланировала.

Всё. С самого начала.

Дала "простые" условия – три дня, не влюбиться.

А потом привела ЕГО.

Психологическая пытка. Изощрённая. Жестокая. Гениальная.

Три дня рядом с ним. Когда метки тянут. Когда тело откликается. Когда каждая клетка кричит о близости.

Не влюбиться.

Это невозможно.

Морфрост остановился.

В трёх шагах от меня.

Так близко, что я чувствовала холод, что исходил от него – не обжигающий, но ощутимый, проникающий сквозь тонкую ткань платья, касающийся кожи, просачивающийся в кровь.

Видела каждую деталь – как серебристые волосы падают на плечи, как одна прядь соскользнула вперёд, касаясь острой скулы. Как грудь поднимается и опускается – дыхание ровное, контролируемое, но чуть быстрее обычного. Как пульсирует вена на шее – быстро, выдавая волнение, что он пытался скрыть. Как пальцы сжимаются и разжимаются – нервно, будто борясь с желанием протянуть руку.

Взгляд скользнул по мне – медленно, сверху вниз, изучающе, жадно, будто видел впервые, будто запоминал каждую черту.

По распущенным волосам с вплетёнными белыми цветами – задержался на секунду, что-то мелькнуло в глазах, похожее на нежность.

По лицу – бледному, с широко распахнутыми глазами, с губами, что дрожали, несмотря на попытки держаться.

По шее – открытой, уязвимой, где метка на ключице светилась серебром сквозь тонкую ткань, пульсировала ярче, отчаяннее в его присутствии.

По платью – простому, почти невесомому, что обнимало тело мягко, подчёркивало изгибы, не скрывало, а выявляло каждую линию.

По рукам – сжатым в кулаки, костяшки побелели, дрожали.

Вернулся к лицу.

К глазам.

Несколько секунд молчания – тяжёлого, давящего, наполненного всем невысказанным, что накопилось за ночи снов, меток, погонь.

Потом губы изогнулись в улыбке.

Медленной. Почти нежной. Но с острым краем, с чем-то тёмным в глубине.

– Элли— произнёс он тихо, но голос прокатился по залу, заполнил пространство, несмотря на музыку.

Низкий, бархатный, знакомый до боли, до дрожи, до желания, что я боялась признать.

Имя прозвучало как молитва. Как проклятие. Как обещание.

Он сделал шаг ближе.

Музыка смолкла совсем.

Музыканты замерли – не в силах играть под тяжестью момента, под взглядом Зимнего Короля.

Весь зал замер – сотни глаз смотрели на нас, ждали, затаив дыхание.

Морфрост протянул руку – медленно, неторопливо, давая время увидеть, осознать, отказаться.

Ладонью вверх. Приглашающе.

Пальцы длинные, изящные, с выраженными костяшками. На них иней переливался в свете свечей – белый, серебристый, как живой.

– Могу ли я, – голос стал мягче, почти игривым, но в глубине звучало что-то совсем другое – голод, отчаяние, мольба, – пригласить вас на танец?

Пауза. Усмешка стала шире, но не достигла глаз.

В глазах – буря. Холодная, яростная, едва сдерживаемая.

– Если, конечно, – добавил он тише, и в голосе прозвучала колкость – над ситуацией, над собой, над невозможностью происходящего, – вы не задолжали все танцы другим кавалерам.

Я не могла пошевелиться. Не могла говорить. Не могла дышать.

Просто смотрела на его протянутую руку – на длинные пальцы, на иней, что переливался, на ладонь, что ждала, не требуя, но надеясь.

Не бери. Не соглашайся. Это ловушка. Верена смотрит. Зал смотрит. Если возьму его руку… если потанцую… если буду так близко…

Что-то во мне щёлкнуло.

Я резко отшатнулась – спиной ударилась о колонну.

Руки взлетели – прижались к груди, скрестились, защищаясь.

– Я не танцую, – вырвалось резко, истерично.

Зал ахнул – тихо, но ощутимо.

Смертная отказала Зимнему Королю.

Морфрост замер.

Рука застыла в воздухе – протянутая, отвергнутая.

Глаза вспыхнули – ледяным огнём.

Температура рухнула.

Свечи погасли.

Лепестки под ногами заледенели – хрустнули.

Он шагнул вперёд.

Один шаг – быстрый, решительный.

Оказался вплотную.

Наклонился – губы у самого уха.

Дыхание холодное скользнуло по шее.

– Ты ещё не поняла правил этого мира, – прошептал он, и голос был абсолютно властным, опасным.

Пауза.

– Тут не отказывают королю.

Его рука легла на мою – ту, что прижималась к груди.

Пальцы переплелись с моими – крепко, властно, не давая вырваться.

Оторвал от груди – одним движением, резко, но не грубо.

Вторая рука легла на мою талию – уверенно, собственнически.

Потянул за собой, не церемонясь.

Я споткнулась, но он подхватил, не дал упасть.

Повёл в центр зала – через толпу, что расступалась мгновенно.

Остановился в самом центре.

Обернулся.

Свободной рукой дёрнул застёжку на шее – одно резкое движение, металл щёлкнул.

Плащ соскользнул с плеч – тяжёлый, массивный – упал на пол с глухим звуком.

Лёг тёмной лужей у наших ног.

Теперь только рубашка и жилет – тонкая ткань, облегающая, не скрывающая линий тела.

Плечи широкие. Грудь мускулистая. Талия узкая. Руки сильные – мышцы проступали под бледной кожей.

Он повернулся ко мне.

Рука вернулась на талию – крепче теперь, увереннее.

Притянул ближе – решительно, не спрашивая.

Между нами осталось дюйма три.

Моя рука легла на его плечо – сама, автоматически, дрожащими пальцами.

Под шёлком рубашки – мышцы твёрдые, напряжённые.

Мы замерли.

Он кивнул кому-то.

Музыка началась.

Медленная. Плавная. Интимная.

Струнные запели – низкие ноты, глубокие, обволакивающие, похожие на медленное биение сердца.

Арфа вступила – серебристые переливы, нежные, почти хрупкие, как слёзы на ветру.

Флейта подхватила – высокая, чистая, пронзительная, как крик души.

Вместе они создавали мелодию, что хватала за сердце, сжимала, не отпускала.

Морфрост начал двигаться.

Шаг – плавный, уверенный, и я отступила, не думая, просто следуя за движением его тела.

Рука на талии направила влево – лёгкий нажим пальцев сквозь тонкую ткань, холод проникал, обжигал кожу. Я последовала, и юбка зашелестела, лепестки взлетели облаком вокруг наших ног.

Поворот – медленный, завораживающий, и мир закружился. Лица, свечи, цветы слились в размытое пятно, только его лицо оставалось чётким – единственная точка в кружащейся реальности.

Мы кружились, и он вёл меня – не просто вёл, творил из моих неумелых движений что-то большее, превращал мою неуверенность в танец. Я не умела танцевать, никогда не училась, но под его руками казалось, будто я родилась в танце, будто всю жизнь делала только это – кружилась в его объятиях под музыку, что плакала и пела одновременно.

Свечи горели ярче вокруг нас, выделяя из тьмы, превращая зал в сцену только для нас двоих.

Моя рука на его плече – пальцы лежали на тонком шёлке рубашки, и под тканью чувствовались мышцы, твёрдые, играющие при каждом движении. Предплечье напрягалось, когда он вёл меня в поворот, мускулы перекатывались под бледной кожей, сильные, контролируемые, завораживающие в своей точности.

Его ладонь на моей талии – большая, пальцы длинные, растопыренные, охватывающие изгиб почти полностью. Холод проникал сквозь ткань, но не обжигал – притягивал, манил, заставлял хотеть ближе.

Наши руки сплетены – его рука большая, сильная, с выраженными костяшками и длинными пальцами. Моя – хрупкая, маленькая, терялась в его ладони, как детская игрушка в руках великана. Но он держал осторожно, не сжимая слишком сильно, будто боялся сломать что-то драгоценное.

С каждым оборотом пространство между нами сокращалось – миллиметр за миллиметром, неумолимо, неизбежно.

Его голос прозвучал тихо, низко:

– Ну вот мы и встретились беглянка.

Пауза. Взгляд скользнул по моему лицу – медленно, изучающе.

– Наяву. Не во сне. Не в видениях.

Рука на талии сжалась чуть крепче.

– Реальная. Живая. Здесь.

И это была правда – он был здесь, настоящий, живой, и сны были жалким отражением, бледной тенью того, что стояло передо мной сейчас. Там, во снах, он был видением, образом, сотканным из магии и желаний. Здесь – он был древней силой, мощью, что заполняла пространство просто фактом своего существования. Аура давила, притягивала, гипнотизировала. Холод, что исходил от него, был реальным – проникал сквозь тонкий шёлк платья, касался кожи, просачивался в кровь, в кости, в самую суть. Запах зимы – хвоя, мороз, что-то древнее, первобытное – окутывал, смешивался с тяжёлым ароматом роз, создавая комбинацию невозможную, завораживающую.

Метки вспыхнули с новой силой, будто проснулись от его близости, откликнулись на реальность его присутствия.

Волны тепла прокатывались от каждой метки – вниз, вверх, в стороны, смешивались с холодом его прикосновений, создавая ощущения на грани боли и удовольствия, что заставляли задыхаться.

Мы кружились, и его рука начала скользить – медленно, почти незаметно, вниз по моей спине.

Пальцы растопырились, охватывая, поглаживая – лёгкие круги через ткань, едва ощутимые, но обжигающие.

– Ты дрожишь, – прошептал он, наклоняясь ближе. – От страха?

Рука скользнула ещё ниже – туда, где начинался изгиб, граница приличия.

Остановилась там – не пересекая, но обещание висело в воздухе.

– Или от чего-то другого?

– Отпусти, – голос сорвался, дрожал. – Не надо…

– Не надо? – Усмешка тронула губы. – Тело говорит другое.

Он притянул меня ближе – решительно, не давая отступить.

Между нами не осталось пространства.

Грудь к груди.

Я задохнулась – от близости, от холода, от того, как тело откликалось против воли.

Соски напряглись – мгновенно, предательски, выступили сквозь тонкий шёлк платья, твёрдые, чувствительные, терлись о его грудь при каждом движении.

Его взгляд скользнул вниз – на секунду, быстро, но достаточно, чтобы увидеть.

Замер.

Зрачки расширились – почти на весь глаз, серебристо-голубой превратился в тонкий ободок вокруг чёрной бездны.

Челюсть сжалась – так сильно, что скулы выступили острыми линиями.

Вена на шее вздулась – пульсировала быстро, выдавая, как сильно он боролся с контролем.

– Элиза, – вырвалось хрипло, и имя прозвучало как проклятие.

Я вздрогнула.

– Здесь меня зовут Элли, – прошептала я, пытаясь удержать последнюю защиту.

Взгляд вернулся к моему лицу – острый, понимающий.

Усмешка медленно расцвела на губах – с уважением, с чем-то тёмным.

– Я знаю, – произнёс он тише. – Умно. Очень умно.

Он наклонился ближе, губы почти касались моего уха.

– Но мне нравится видеть, как ты вздрагиваешь, когда я произношу настоящее.

Пауза. Дыхание скользнуло по шее.

– Элли, – произнёс он мягче, соглашаясь, принимая. – Скрывает твоё имя и одновременно подчёркивает твою хрупкую человеческую натуру.

Губы скользнули по краю уха – не поцелуй, почти касание, обещание.

– Маленькая. Смертная. – Голос упал до шёпота. – Моя.

– Я не твоя, – прорвалось сквозь стиснутые зубы, но слова прозвучали слабо, неубедительно.

– Ещё нет, – согласился он. – Но скоро.

Шёпот прокатился по залу – тихий, возбуждённый, плотоядный:

"Посмотрите, как он держит её…"

"Боги, Зимний Король и смертная…"

"Он же сейчас… прямо здесь, на глазах у всех…"

"Она не продержится и дня…"

Я попыталась отстраниться, сделать шаг назад, вырваться.

Его рука на спине сжалась – крепко, не давая.

– Куда ты? – голос стал жёстче, властнее. – Танец не закончен.

– Пусти, – вырвалось истерично. – Я не могу… не хочу…

– Лжёшь, – оборвал он, и в глазах вспыхнуло что-то первобытное, голодное. – Тело не лжёт.

Он провёл меня в повороте – быстром, резком.

Моя спина прижалась к его груди на секунду – плотно, без пространства.

Его свободная рука легла на мой живот – поверх платья, пальцы растопырились, почти обнимая, удерживая.

Губы оказались у моей шеи – не касаясь, но так близко, что дыхание обжигало холодом кожу.

– Чувствуешь? – прошептал он. – Как сердце бьётся. Моё. Твоё. В унисон.

Метки пульсировали яростнее – синхронно с его словами, с его близостью, кричали, требовали.

Рука на животе начала скользить вверх – медленно, по рёбрам, выше, к груди.

Остановилась под грудью – не касаясь, но близко, обжигающе близко, холод проникал сквозь тонкую ткань.

– Скоро ты сама попросишь, – выдохнул он в шею. – Не я заберу. Ты сама отдашь.

Боги, нет… но почему звучит так… правильно?

Он развернул меня обратно – резко, и я оказалась лицом к нему, вплотную, так близко, что ощущала каждую линию его тела сквозь слои ткани.

И почувствовала другое.

Его возбуждение.

Твёрдое. Реальное. Невозможно игнорировать.

Прижатое к моему животу через ткань брюк и платья.

Длинное. Толстое. Требовательное.

Я задохнулась, глаза расширились.

Боги… он… прямо здесь… на глазах у всех…

Его губы изогнулись в усмешке – тёмной, понимающей.

– Чувствуешь? – прошептал он. – Что ты делаешь со мной. Одним своим существованием.

Бёдра качнулись – едва заметно, инстинктивно, прижимая сильнее.

Я застонала – тихо, задушенно, но он услышал.

Что-то в нём сорвалось.

Рука на спине сжалась так крепко, что пальцы впились в ткань, почти разрывая. Вторая рука, что держала мою, дёрнула резче, прижимая к себе так плотно, что воздух исчез, только его холод и моё тепло, смешанные в невозможную комбинацию.

– Элиза, – голос сел, прорвался низко, дрожа. – Прошу. Не двигайся так. Не издавай таких звуков.

Но музыка требовала движения, и мы продолжали – покачивались, скользили друг о друга, каждое движение пыткой.

Пальцы на моей спине дрожали – я ощущала, как они поглаживали, гладили, цеплялись за ткань, борясь с желанием сорвать её, коснуться кожи напрямую.

Между бёдер – жар нарастал, влажность, стыдная, предательская, невозможная скрыть.

Не надо… но боги, как хорошо… это неправильно, но не хочу, чтобы останавливался…

Его лицо ближе – серебристая прядь соскользнула на лоб, упала вперёд, касаясь скулы.

Я хотела убрать её, коснуться, провести пальцами по его волосам, но руки были пленены – одна на плече, другая в его ладони.

Морфрост смотрел на меня – интенсивно, не мигая, и в глазах читалась буря, едва сдерживаемая, готовая сорваться.

– Ты не облегчаешь задачу, – прорвалось сквозь стиснутые зубы.

– Какую? – едва слышно.

– Держать себя в руках. – Голос сорвался. – Не взять тебя прямо здесь, на глазах у всех, на этом проклятом полу, среди лепестков и фейри, что наблюдают, как ты разваливаешься в моих руках.

Его бедро скользнуло между моих – твёрдое, мускулистое, намеренно.

Прижалось – там, где жар и влажность, где стыд и желание смешались в одно.

Я застонала – тихо, но в тишине зала звук был слишком громким.

Головы обернулись – любопытные, возбуждённые, жадные.

Морфрост прикрыл – наклонился быстро, будто что-то шептал на ухо, но на самом деле просто держал, не давая застонать снова, не давая выдать, что происходит.

– Тише, – выдохнул он, и голос дрожал, ломался. – Или все узнают.

Бедро сместилось – лёгкое движение, покачивание, но трение было достаточным.

Я прикусила губу до боли, до крови, сдерживая звук, что рвался наружу.

– Боги, – прорвалось у него. – Ты такая… отзывчивая. Чувствую тебя. Жар. Влажность. Сквозь слои ткани.

Дыхание участилось – короткое, рваное, не контролируемое больше.

Грудь вздымалась быстрее, прижимаясь ко мне с каждым вдохом.

Пальцы на спине дрожали сильнее – поглаживали, гладили поясницу, опускались ниже, к изгибу, ещё ниже, туда, где кончалась спина и начиналось запретное.

Не пересекали. Но обещание, угроза, желание читались в каждом движении.

На троне Верена сидела, откинувшись назад – улыбка хищная, довольная, азартная.

Рядом Лис – лицо напряжённое, в янтарных глазах беспокойство, что-то похожее на страх за меня, на понимание, что я проигрываю битву с каждой секундой. Битву, которая даже не успела начаться.

Музыка замедлилась – стала почти неприличной, чувственной, интимной, будто оркестр понимал, что происходит, играл для нас, помогал, подталкивал.

Мы почти не двигались больше – просто покачивались на месте, прижатые так плотно, что каждое дыхание, каждый удар сердца передавался друг другу.

Метки горели, пульсировали в унисон, создавали волны тепла, что накатывали, отступали, накатывали снова, смешивались с его холодом, порождая ощущения, что граничили с безумием.

Между нами – его возбуждение, твёрдое, требовательное, прижатое к животу, и моя влажность на бедре, что он чувствовал, я знала по тому, как потемнели глаза до черноты, как губы приоткрылись, как вздрогнуло всё тело.

– Элиза, – выдохнул он, и имя растворилось между нами, стало частью воздуха.

Лоб коснулся моего – легко, но прикосновение обожгло сильнее любого огня.

Дыхание смешалось – холодное и горячее, создавая белые облачка пара в миллиметре между губами.

Губы так близко – я видела каждую линию, каждый изгиб, чувствовала холод, что манил, обещал.

Если он поцелует сейчас… на глазах у всех… я не смогу… не смогу сделать вид, что ничего не значит… не смогу остановиться…

– Что ты делаешь со мной, – прошептал он, и голос ломался, срывался на каждом слове. – Четыре ночи я держался. Контролировал. Ставил метки и останавливался, когда всё во мне кричало взять, не отпускать, закончить.

Глаза закрылись на секунду – долгую, мучительную.

Когда открылись – в них плескалось что-то первобытное, древнее, что не должно было вырываться наружу.

– Но здесь… сейчас… когда ты настоящая, тёплая, дрожащая, влажная для меня…

Не договорил.

Губы приоткрылись – вдох короткий, перед падением.

Наклонился – последний миллиметр, губы в волоске от моих, ещё чуть-чуть, вдох, и—

Хлопок.

Громкий, резкий, разрывающий момент, как удар грома среди тишины.

Морфрост замер – не коснувшись, на самой грани.

Глаза распахнулись – в них взорвалась ярость, такая холодная, что свечи вокруг погасли разом.

Челюсть сжалась так сильно, что я услышала, как скрипнули зубы.

Хлопок снова – звонкий, властный, насмешливый.

– Прошу к столам! – голос Верены зазвенел по залу, радостный, торжествующий. – Пир начинается! Гости мои, насладитесь угощениями! Праздник только начинается!

Морфрост не двигался – смотрел на меня, губы в миллиметре, дыхание всё ещё смешанное, всё тело напряжено, дрожит от сдерживаемого желания.

В глазах читалось обещание: Позже. Обязательно. Это только начало. Я не остановлюсь в следующий раз.

Медленно – мучительно медленно, будто каждый миллиметр отступления причинял физическую боль – начал отстраняться.

Лоб оторвался от моего.

Губы отдалились – на дюйм, на два.

Руки начали разжиматься – пальцы цеплялись за ткань на спине, не желая отпускать, скользили, оставляя холод на коже.

Рука, что держала мою, сжалась на секунду крепче – почти до боли, до хруста костяшек – потом медленно, неохотно разжалась, выпустила.

Он отступил на шаг.

Руки опустились вдоль тела – но дрожали, пальцы сжимались в кулаки, разжимались, сжимались снова, борясь с желанием схватить обратно.

Я пошатнулась – мир закружился, ноги подкосились, не держали.

Морфрост шагнул вперёд инстинктивно – руки взлетели, чтобы подхватить.

Но остановился – с огромным усилием, на полушаге, вена на шее пульсировала яростно.

Я выпрямилась – сама, из последних крох гордости, вцепившись в остатки контроля.

– Я… в порядке, – прошептала я, но голос дрожал, выдавал ложь.

Морфрост смотрел долго – не веря, оценивая, проверяя.

Потом медленно кивнул.

Склонился в поклоне – изящном, формальном, безупречном, но в глазах, что не отрывались от моих, читалось что-то совсем неформальное, обещающее, голодное.

– До скорой встречи, Элли, – голос зазвучал громче, для всех, но слова предназначались только мне. – Очень скорой. Надеюсь, следующий танец закончится… иначе.

Усмешка – тёмная, обещающая.

Выпрямился, развернулся – резко, рывком, будто боялся остаться, сорваться, доделать то, что начал.

Плащ на полу – оставил лежать, забытый, ненужный.

Пошёл прочь – быстро, напряжённо, плечи жёсткие, спина прямая, руки сжаты в кулаки так сильно, что костяшки белели.

К Верене.

Она встретила его у подножия трона – улыбаясь, довольная, торжествующая.

Сказала что-то – тихо, я не слышала, но видела, как губы изогнулись в хищной усмешке.

Морфрост кивнул, не глядя на неё, не слушая.

Смотрел на меня.

Через весь зал. Не отрываясь.

Поднял руку – ту самую, что держала мою талию, гладила спину, чувствовала мой жар.

Поднёс к лицу.

Вдохнул – глубоко, жадно, с закрытыми глазами, будто это был самый ценный аромат в мире.

Мой запах. Мой жар. На его руке.

Открыл глаза – встретил мой взгляд через зал.

Медленно, очень медленно лизнул ладонь – там, где касался моей спины, моей талии.

Не отводя взгляда.

Прямо. Откровенно. Вызывающе.

Зал ахнул – шокировано, возбуждённо.

Я задохнулась, прижала руку к груди.

Между бёдер стало жарче, влажнее, тело откликнулось предательски.

Морфрост усмехнулся – видел мою реакцию даже с этого расстояния, читал по лицу, по дыханию, по тому, как я дрогнула.

Опустил руку.

Верена рассмеялась – звонко, мелодично, победно.

Похлопала его по плечу, сказала что-то ещё.

Он кивнул, развернулся, исчез в толпе фейри, что окружили его мгновенно – женщины тянулись, пытались коснуться, привлечь внимание, но он не смотрел ни на одну.

Музыка взорвалась снова – яркая, радостная, возвращая атмосферу праздника.

Фейри закружились, смех заполнил пространство.

Разговоры возобновились – но тише, с постоянными взглядами на меня, на то место, где мы танцевали, на лепестки, покрытые инеем от его холода.

Шёпот прокатился:

"Видели?!"

"Боги, он же… прямо на ней…"

"Она даже не сопротивлялась…"

"Смертная девочка обречена…"

"Не продержится и ночи…"

Я стояла в центре зала – одна, окружённая весельем, под сотнями взглядов.

Ноги тряслись так сильно, что едва держали. Дыхание – короткое, прерывистое, невозможно выровнять. Сердце колотилось бешено – так быстро, что казалось, разорвётся.

Метки пульсировали – все четыре, не унимались, кричали, требовали его обратно.

Между бёдер – влажность, жар, стыдная реальность того, что произошло.

На глазах у сотен.

Я медленно – с огромным усилием, заставляя ноги двигаться – пошла к краю зала.

К колонне. К тени.

Споткнулась, едва удержалась – схватилась за холодный камень, прислонилась спиной, обхватила себя руками.

Боги… что он со мной делает…

Это был просто танец.

Но почему ощущается, будто…

Будто он забрал часть меня. Прямо там. В центре зала.

Верена хлопнула в ладоши снова – весело, довольно.

– К столам, дорогие мои! Пир ждёт! Насладитесь дарами Весны!

Фейри потянулись к столам – оживлённо, радостно, будто ничего не произошло.

Но некоторые всё ещё смотрели на меня – с любопытством, жалостью, пониманием.

Лис поднялся с места у трона – медленно, осторожно, ошейник на шее блеснул в свете свечей.

Пошёл в мою сторону – через зал, сквозь толпу.

Остановился рядом, прислонился к колонне плечом.

Не смотрел на меня. Просто стоял.

– Элиза, – голос тихий, осторожный. – Ты в порядке?

Я не ответила. Не могла.

Просто стояла, дрожа, понимая.

Это только начало.

Первый танец.

Первый, реальный почти-поцелуй.

Три дня рядом с ним.

Три дня этого безумия.

Я не выдержу.

Даже одного.

Музыка играла. Свечи горели. Смех наполнял зал.

Праздник продолжался.

А я стояла в тени, обхватив себя руками, и чувствовала.

Его холод на коже – как призрак, как обещание.

Его взгляд на себе – через зал, не отпускающий.

Метки, что пульсировали, не унимались.

И знала.

Я уже проиграла.