Я проснулась с криком – резко, задыхаясь, вцепившись в простыни так сильно, что ткань порвалась под пальцами.

Комната в Весеннем Дворе. Рассвет за окном, розовато-золотой, проникающий сквозь прозрачные занавески.

Реальность.

Но тело помнило. Всё.

Между бёдер – влажность. Реальная. Физическая. Предательская.

От сна. От его прикосновений. От того, как он рисовал метку. От того, как я не сопротивлялась в конце.

Сдалась.

Рука метнулась к бедру – нащупала через тонкую ткань ночной рубашки.

Чувствовала.

Новую метку.

Четвёртую.

Медленно, дрожащими руками подняла край рубашки.

Посмотрела.

Серебристый узор инея опоясывал внутреннюю сторону бедра – высоко, интимно, изящно, как кружево из замёрзшей воды. Тонкие линии переплетались, образуя сложный орнамент, что светился тускло в утреннем свете.

Я провела пальцами по узору – осторожно, едва касаясь.

Метка вспыхнула ярче под прикосновением, отозвалась волной тепла, что прокатилась вверх, заставляя задохнуться, сжаться внутри.

Резко убрала руку, опустила рубашку.

Обхватила себя руками, сжалась в комок.

Четыре метки.

Три ночи осталось.

И тело уже не сопротивляется.

Я проигрываю эту войну. С каждой ночью. С каждой меткой.

Скоро не останется ничего, кроме желания, что я не могу контролировать.

Дверь приоткрылась тихо – осторожно, будто боялись разбудить.

Мирелла заглянула, увидела, что я не сплю.

– Леди Элли, – голос мягкий, сочувствующий. – Доброе утро.

Она вошла, неся поднос с едой – фрукты, хлеб, мёд, кувшин с водой.

Поставила на столик у окна, обернулась.

Взгляд скользнул по мне – по растрёпанным волосам, бледному лицу, дрожащим рукам.

Что-то мелькнуло в её карих глазах – понимание? сочувствие?

– Плохо спали? – спросила она тихо, подходя ближе.

Я кивнула молча, не в силах говорить.

Мирелла присела на край кровати, взяла мою руку – тепло, по-матерински.

– Знаю, – прошептала она. – Сны в этом Дворе бывают… яркими. Особенно для тех, кто несёт метки.

Сжала мою руку крепче.

– Но день начался, Леди Элли. И сегодня… – Пауза. – Сегодня начинается игра.

Желудок сжался.

– Леди Шипов ждёт вас в тронном зале. – Мирелла встала, прошла к шкафу. – Нужно одеться. Привести вас в порядок.

***

Платье было из тонкого шёлка – цвета слоновой кости, почти белое, с лёгким перламутровым отливом. Лёгкое, струящееся, почти невесомое на ощупь. Покрой простой – без корсета, без турнюра, без лишних украшений. Просто ткань, что обнимала тело мягко, подчёркивая естественные изгибы, не сковывая движений.

Рукава фонариком, из полупрозрачной органзы. Декольте не глубокое, но открывало ключицы – и метку на одной из них, что светилась серебром сквозь тонкую ткань.

Юбка длинная, в пол, летящая – просто лёгкие волны ткани, что шелестела при каждом шаге.

Никаких украшений. Никаких драгоценностей.

Только платье. И кожа. И метки, что невозможно скрыть полностью.

Мирелла уложила волосы – не сложной причёской, просто распустила, расчесала до блеска, дала им свободно падать волнами на плечи и спину. Несколько тонких прядей у лица заплела – едва заметно, изящно – и вплела в них мелкие белые цветы.

Обувь – туфли из мягкой кожи на небольшом каблучке. Простые, удобные, почти незаметные под длинной юбкой.

Я смотрела на своё отражение в зеркале и не узнавала себя.

Не невеста. Не королева. Не воительница.

Просто… девушка.

Юная, хрупкая, почти невинная на вид.

Но в глазах – что-то другое. Усталость. Решимость. Страх, смешанный с чем-то тёмным, что я боялась назвать.

– Вы прекрасны, Леди Элли, – сказала Мирелла тихо, стоя за моей спиной. – Простота подчёркивает то, что внутри. Силу. Волю.

Она положила руки на мои плечи – осторожно, тепло.

– Помните, что я говорила вчера. Слушайте не слова. Слушайте то, что между слов. – Голос стал тише. – И не принимайте ничего, что вам предложат. Ни еды. Ни питья. Ни подарков.

Я кивнула, горло сжалось.

– И ещё… – Мирелла наклонилась ближе, голос упал до шёпота. – Не верьте ничему, что увидите сегодня. Весенний Двор – мастер иллюзий. Здесь правда и ложь танцуют вместе, и не разобрать, где одно, где другое.

Она выпрямилась, сжала мои плечи последний раз.

– Идёмте, Леди Элли. – Голос стал формальнее. – Леди Шипов не любит ждать.

***

Тронный зал ослеплял.

Сотни, тысячи свечей в хрустальных люстрах, что свисали с высокого сводчатого потолка на тонких цепях. Каждая горела ярким, тёплым пламенем, отражалась в хрустале, разбиваясь на радужные блики, что плясали по стенам, полу, лицам собравшихся.

Стены украшены живыми цветами – не просто гирляндами, целыми композициями. Розы, пионы, магнолии, орхидеи – все оттенки от белого до пурпурного – росли прямо из камня, переплетались, образовывали арки, колонны, узоры.

Пол – мраморный, отполированный до зеркального блеска – усыпан лепестками. Белыми, розовыми, красными. Мягкими под ногами, шелестящими при каждом движении.

В центре зала – танцующие.

Десятки пар фейри кружились в танце – и каждый был иным.

Высокие и утончённые – с острыми скулами, миндалевидными глазами, кожей, светящейся изнутри. Платья шелестели шёлком, бархатом, кружевом. Волосы – серебряные, золотые, цвета меди – струились по спинам.

Низкорослые и жилистые – с кожей оттенка коры, зелёными бликами в глазах, пальцами, что казались ветвями. Одежда из мха, листьев, сотканных цветов.

С крыльями – прозрачными, переливающимися, похожими на стрекозьи или мотыльковые. Порхали над полом, едва касаясь лепестков.

С рогами – оленьими, козлиными, витыми, украшенными цветами и лентами.

С кожей, покрытой узорами – как кора деревьев, как лепестки роз, как весенние ручьи.

Все разные. Все прекрасные – но не человеческой красотой.

Дикой. Опасной. Завораживающей.

Музыка – живая, яркая – наполняла зал. Скрипки пели высоко, нежно. Флейты вторили серебристыми трелями. Арфа плела мелодию – плавную, завораживающую, почти гипнотическую.

Вдоль стен – столы. Длинные, резные, покрытые белоснежными скатертями.

На них – еда.

Фрукты – персики, виноград, ягоды, что блестели влагой. Мясо – запечённое, ароматное, источающее пар. Сладости – пирожные, пудинги, торты, украшенные цветами из сахара. Вино в хрустальных кубках – красное, золотое, переливающееся.

Запах еды смешивался с ароматом цветов – создавая почти осязаемую смесь, что кружила голову, вызывала голод, жажду и тошноту.

Не принимай ничего, Элиза – напомнила я себе, сжав кулаки. – Ничего.

Фейри ели, пили, смеялись, флиртовали.

Праздник.

Пир.

В мою честь? Или просто потому, что Верена любит зрелища?

Я стояла у входа, не зная, куда идти, что делать.

Никто не обращал на меня внимания – все были поглощены танцами, разговорами, весельем.

Взгляд скользнул к дальнему концу зала.

К возвышению.

К трону. К Верене.

Она сидела, откинувшись назад, одна нога элегантно закинута на подлокотник. Поза расслабленная, почти ленивая, но в ней читалась власть.

Платье из живых роз – белых, кремовых, бледно-розовых. Лепестки переплетались, образовывали лиф, юбку, рассыпались по ступеням.

Волосы тёмные, изумрудные, распущены. На голове венок из жасмина и роз.

Прекрасная. Смертельно прекрасная.

А у подножия трона, на ступенях сидел Лис.

Поза расслабленная – одна нога согнута, рука на колене.

На шее – ошейник. Тонкий, серебряный, переплетённый с живыми стеблями роз. Шипы впивались в кожу. Красные капельки крови проступали.

Но лицо его было насмешливым. Губы изогнуты в ухмылке. Глаза янтарные блестели вызовом.

Несгибаемый.

Даже в цепях – горд.

Верена время от времени проводила пальцами по его волосам – небрежно, собственнически.

Лис не отстранялся. Просто сидел.

Верена встала – плавно, грациозно.

Платье зашелестело, лепестки рассыпались.

Музыка замерла – постепенно, затихая.

Танцующие остановились, обернулись.

Разговоры стихли.

Все повернулись к трону.

Она раскинула руки – жест приветственный, театральный.

– Друзья мои! – голос зазвенел по залу, ясный, мелодичный. – Гости дорогие!

Зал замер.

Верена стояла на возвышении – величественная, сияющая, опасная.

Улыбка играла на губах – медленная, хищная, предвкушающая.

Она не спешила говорить. Просто стояла, наслаждаясь вниманием, властью, моментом.

Тишина затягивалась – напряжённая, тяжёлая.

Потом она медленно – очень медленно – спустилась по ступеням.

Каждый шаг – театральный, точный. Лепестки роз взлетали под босыми ногами, кружились в воздухе, падали обратно.

Платье струилось, шелестело – живое, дышащее.

Она остановилась у возвышения, у самого края.

– Сегодня, – голос зазвенел по залу, мелодичный, завораживающий, – день особенный.

Пауза. Взгляд скользнул по собравшимся – медленно, оценивающе.

– День, которого я ждала.

Улыбка стала шире.

– Потому что сегодня… – Она сделала паузу для драмы, наслаждаясь вниманием. – …к нам пришла гостья. Необычная. Смелая. Или безрассудная?

Смех прокатился по залу – тихий, насмешливый.

Верена подняла руку – и тишина вернулась мгновенно.

– Смертная девочка, – голос стал мягче, почти нежным, но с острым краем, – что дерзнула войти в Подгорье. Что пережила встречу с Белой леди, троллями в Мёртвом логе. Что сбежала из рук самого Оберона. Что стоит здесь, передо мной, с четырьмя метками Зимнего Короля на коже… и всё ещё жива.

Зал зашептал – восхищённо, недоверчиво.

Верена усмехнулась.

– Элли! – Голос взлетел, звонкий, повелительный. – Где ты, дорогая? Не прячься!

Все головы повернулись – ищущие.

Я замерла у входа, прижавшись спиной к двери.

Нет. Не хочу. Не хочу выходить.

Но Верена уже смотрела прямо на меня – через весь зал, через сотни голов.

Глаза жёлто-зелёные, острые, пронзительные – нашли меня мгновенно.

Улыбка стала хищнее.

– Вот ты где. – Голос стал мягче, почти ласковым. – Подойди, милая. Не бойся. Здесь ты под защитой древнего закона гостеприимства.

Она сделала приглашающий жест – изящный, властный.

– Никто не посмеет тронуть тебя. Обещаю.

Толпа начала расступаться – медленно, неохотно.

Фейри оборачивались, смотрели на меня – с любопытством, насмешкой, презрением, некоторые с жалостью.

Шёпот прокатился:

"Это она… та самая…"

"Четыре метки… боги, уже четыре…"

"Бедная дурочка… думает, сможет сбежать…"

"Морфрост не отпускает добычу…"

Я стояла, не в силах пошевелиться.

Не хочу идти туда. Не хочу быть в центре внимания. Не хочу играть в её игру.

Но Верена ждала – терпеливо, с улыбкой, что становилась всё шире.

– Или тебе помочь? – голос зазвенел весельем, но в нём прозвучала угроза.

Она щёлкнула пальцами – лёгкий, почти игривый жест.

И я почувствовала.

Невидимая сила – мягкая, но неумолимая – толкнула меня вперёд.

Не грубо. Не болезненно.

Просто… подтолкнула.

Ноги двинулись сами – один шаг, второй, третий.

Я шла по залу – через толпу, что расступалась, освобождая путь.

Лепестки роз шелестели под ногами – мягкие, скользкие.

Свечи горели ярче, будто освещая мой путь специально.

Музыка не играла, но в тишине слышалось моё дыхание – прерывистое, неровное, громкое.

Я дошла до возвышения.

Остановилась у подножия, подняла взгляд.

Верена стояла надо мной – прекрасная, сияющая, недосягаемая.

Улыбка на губах – довольная, хищная.

А чуть сбоку, на ступенях – Лис.

Наши взгляды встретились на секунду.

Он медленно моргнул – будто говоря: Держись. Не показывай страха.

Верена спустилась – лёгкой походкой, почти танцующей.

Остановилась передо мной – так близко, что я чувствовала аромат роз, что исходил от её платья. Сладкий, густой, почти удушающий.

Протянула руку, взяла мою – тепло, почти по-дружески.

Но пальцы сжались крепко – не больно, но ощутимо.

– Элли— голос стал мягче, интимнее, обращённым только ко мне, но всё равно слышимым всеми, – пришла ко мне с просьбой.

Пауза. Она повернулась к залу, не отпуская мою руку.

– Просит проход через мои земли к Пограничью. – Улыбка. – Смелая просьба. Дерзкая.

Голос зазвенел громче:

– Смертная девочка, которая осмелилась прийти ко мне не с мольбой… – Пауза, улыбка.

– А с вызовом.

Зал зашептал – заинтригованно.

– Она предложила мне игру, – голос Верены зазвенел весельем. – За право прохода через мои земли.

Верена подняла свободную руку, призывая к тишине.

– Но! – Голос взлетел, радостный, ликующий. – Я великодушна сегодня! Потому что завтра – Праздник Весны!

Она обернулась ко мне, и в зелёных глазах вспыхнуло что-то тёплое, почти материнское – но под этим теплом читалось что-то холодное, расчётливое.

– Древний праздник обновления, прощения, гостеприимства! – Голос стал торжественнее. – Традиция, старше Дворов, старше королей, требует – открой двери страннику! Не отказывай в крове! Будь добра к тем, кто ищет укрытия!

Она сжала мою руку крепче, притянула на шаг ближе.

– Так что я не буду устраивать испытаний. – Голос стал мягче, нежнее. – Не буду требовать загадок, поединков, жертв.

Усмехнулась.

– Просто будь моей гостьей, дорогая Элли. Три дня.

Сердце пропустило удар.

Три дня? Только это?

Верена будто услышала мои мысли – улыбка стала шире.

– Всего три дня! – Голос зазвенел весельем. – Живи здесь, в моём Дворе! Наслаждайся праздником! Танцуй до рассвета! Ешь, пей, веселись!

Она отпустила мою руку, отступила, раскинула руки широко.

– А через три дня, когда последняя свеча погаснет, когда последний гость покинет зал… – Голос стал серьёзнее. – Я лично провожу тебя к Вратам Пограничья. Дам охрану. Дам припасы. Гарантирую безопасный проход.

Зал замер – в ожидании.

Это звучало слишком хорошо. Слишком просто.

Где подвох?

Верена усмехнулась – словно прочитала мысли.

– Но, – голос стал чуть жёстче, острее, и улыбка приобрела хищный оттенок, – было бы скучно без маленьких… условий.

Желудок сжался.

Вот оно.

– Двух маленьких условий, – добавила она, начиная медленно обходить меня кругом.

Платье шелестело. Аромат роз усиливался с каждым её движением.

– Первое, – произнесла она, останавливаясь за моей спиной, голос прозвучал прямо у уха, – ты сама не должна захотеть остаться.

Пауза. Дыхание – тёплое, с ароматом мёда и цветов – коснулось моей шеи.

– То есть если через три дня ты подойдёшь ко мне, – голос стал вкрадчивым, почти гипнотическим, – и скажешь: "Леди Верена, я не хочу уходить. Позволь мне остаться"… что ж.

Она обошла, встала передо мной, улыбаясь.

– Значит, сама выбрала. И я с радостью позволю. Ты останешься. Навсегда. Частью моего Двора. Счастливо. По собственной воле.

Я кивнула медленно.

Не попрошу. Никогда. Я хочу домой.

– Второе условие, – Верена наклонила голову, изучая моё лицо, и в кошачьих глазах плескалось что-то хищное, предвкушающее, – гораздо интереснее.

Она шагнула ближе – так близко, что между нами осталось дюйма два.

Протянула руку, провела пальцем по моей щеке – легко, почти ласково, но прикосновение обжигало.

– Ты не должна влюбиться, – произнесла она, и голос зазвенел по залу – ясно, отчётливо.

Зал ахнул.

Я моргнула.

– Что?

Верена рассмеялась – звонко, мелодично, радостно, как смеются над наивным ребёнком.

– О, милая моя, – она провела пальцем по моему лицу снова, – всё очень просто.

Шагнула ещё ближе – теперь её лицо в дюйме от моего.

– Если через три дня твоё сердце останется свободным, – голос стал тише, интимнее, – незанятым, холодным, не привязанным ни к кому… ты уходишь. Я сдержу слово. Проведу к Вратам. Отпущу.

Пауза. Глаза впились в мои – зелёные, яркие, проникающие.

– Но если влюбишься… – Голос упал до шёпота. – Если сердце твоё запылает страстью. Если будешь думать о ком-то, жаждать его прикосновений, мечтать остаться рядом…

Усмехнулась – хищно.

– Тогда, дорогая, игра окончена. Ты проиграла. И останешься здесь. Навсегда.

– Как вы узнаете? – спросила я, пытаясь держать голос ровным, но он дрожал.

Верена протянула руку, положила ладонь на мою грудь – над сердцем, через тонкую ткань платья.

Ладонь тёплая, почти горячая.

Магия вспыхнула – мягкая, проникающая, обволакивающая.

– Я – Весна, дорогая, – прошептала она, и в голосе зазвучала сила – древняя, первобытная, неоспоримая. – Я – сама Жизнь. Само Пробуждение. Сама суть всего живого, что дышит, растёт, чувствует.

Глаза вспыхнули ярче – изумрудным огнём.

– Я ощущаю каждое сердце в моих землях. Каждый удар. Каждое ускорение. Каждое трепетание от прикосновения любимого.

Магия усилилась – тёплая волна прокатилась по моему телу, проникла внутрь, коснулась сердца.

Я вздрогнула, попыталась отступить, но её рука удерживала крепко.

– Сердце не лжёт, милая, – прошептала Верена, и улыбка стала хищнее. – Оно не умеет. Особенно здесь, где я чувствую каждую эмоцию, каждое желание, каждую… страсть.

Она убрала руку – медленно, неохотно.

Отступила на шаг.

– Вот и всё! – Голос зазвенел громче, обращаясь ко всем. – Два простых условия!

Она развернулась к залу, раскинула руки в стороны.

– Не проси остаться! Не влюбись! – Улыбка стала шире. – И через три дня – свобода!

Зал взорвался аплодисментами, возгласами, смехом.

Верена обернулась ко мне, и в зелёных глазах вспыхнуло что-то лукавое, довольное.

– А, да, – протянула она, будто вспомнив что-то незначительное, – чуть не забыла упомянуть.

Шагнула ближе, голос стал мягче, почти заботливым.

– В связи с твоей… ситуацией, – пауза, взгляд скользнул по мне, задержался на ключице, где метка светилась сквозь ткань, – я решила быть великодушной.

Протянула руку, провела пальцем по моей щеке – медленно, нежно, будто стирая что-то невидимое.

Магия вспыхнула вновь.

Я вздрогнула, попыталась отступить, но её рука удерживала – крепко, не больно, но настойчиво.

– Чтобы всё было честно, – голос зазвенел весельем, но в нём читалась насмешка, – я блокирую твои сны.

Желудок сжался.

– Что? – прошептала я.

Верена усмехнулась, убрала руку.

– Ночью ты сможешь спать спокойно, дорогая. – Голос стал громче, обращаясь ко всем. – Никто не потревожит твой сон. Никакие… визиты. Никакие видения.

Она подмигнула – заговорщически, будто делала мне одолжение.

– Три ночи полноценного отдыха! Разве не чудесно?

Зал зашептал – одобрительно, восхищённо.

"Как великодушна Леди Верена…"

"Даёт смертной шанс…"

"Блокирует сны Зимнего Короля…"

Я стояла, не в силах пошевелиться.

Блокирует сны.

Никаких визитов ночью.

Никаких меток во сне.

Это должно было быть облегчением.

Передышкой.

Но почему-то… почему-то в груди сжалось что-то холодное, тяжёлое и липкое.

Верена смотрела на меня – с улыбкой, что не достигала глаз.

– А теперь – музыка! Праздник начинается!

Музыка взорвалась – яркая, радостная, захватывающая.

Фейри закружились в танце.

Смех, разговоры, веселье заполнили зал мгновенно.

Верена развернулась – платье взметнулось, лепестки взлетели – и вернулась к трону.

Поднялась по ступеням лёгкой походкой, грациозно опустилась, закинула ногу на ногу.

Протянула руку, вновь провела пальцами по волосам Лиса – небрежно, собственнически.

Он не пошевелился. Просто сидел, с той же несгибаемой ухмылкой на губах.

Но взгляд его был направлен на меня – и в янтарных глазах читалось беспокойство.

Я стояла в центре зала – окружённая весельем, музыкой, светом.

И медленно начала осознавать.

Это слишком легко.

Три дня? Не влюбиться?

В кого здесь влюбляться?

Облегчение накатило – тёплое, почти головокружительное.

Я справлюсь. Это просто. Три дня – ничто.

Буду держаться в стороне. Не буду ни с кем сближаться. Просто переживу.

И уйду домой.

Я медленно отошла от центра – к краю зала, к колонне, обвитой розами.

Прислонилась спиной к холодному камню.

Выдохнула – впервые за долгое время по-настоящему.

Всё будет хорошо.

Фейри танцевали, смеялись, не обращая на меня внимания.

Музыка играла – завораживающая, живая.

Свечи горели ярко.

Я начала расслабляться.

Плечи опустились. Дыхание выровнялось. Сжатые кулаки разжались.

Может, действительно всё обойдётся. Может, Верена действительно отпустит. Может…

И в этот момент – температура упала.

Резко. Ощутимо. Как будто кто-то распахнул дверь в зимнюю стужу.

Холод прокатился волной по залу – не обжигающий, но заметный, невозможный игнорировать. Контраст с весенним теплом был таким резким, что я почувствовала мурашки на коже, несмотря на тонкую ткань платья.

Музыка споткнулась.

Одна скрипка взяла фальшивую ноту – резкую, диссонирующую.

Арфа замолчала на мгновение.

Флейта сбилась с ритма.

Танцующие замедлились – постепенно, неуверенно, оглядываясь.

Разговоры начали стихать – сначала те, что ближе к входу, потом дальше, волной распространяясь по залу.

Смех оборвался.

Все головы повернулись – медленно, синхронно, будто управляемые одной волей.

К входу.

И я, следуя за сотнями взглядов, обернулась тоже.

Сердце пропустило удар – один, болезненный, будто споткнулось.

Нет.

Двери – всё ещё приоткрытые – распахнулись шире.

Бесшумно. Плавно. Как будто сами по себе.

Холод усилился – хлынул внутрь волной.

Свечи в люстрах задрожали – пламя заплясало, затрепетало, будто от ветра, которого не было.

Некоторые погасли – не все, но достаточно, чтобы свет в зале стал тусклее, холоднее.

Лепестки роз на мраморном полу начали меняться – медленно, завораживающе. Белый иней расползался по розовым и красным лепесткам, превращая их в хрупкие, хрустальные копии самих себя.

Запах в воздухе изменился – к сладкому аромату роз, жасмина, пионов примешалось что-то другое. Свежее. Морозное. Хвоя. Зима.

Невозможная комбинация – весна и зима в одном пространстве.

И он вошёл.

Кейлан Морфрост. Король Ледяного Двора