Дверь закрылась за Дрейвеном с тихим щелчком, и я осталась одна.

Прислонилась спиной к массивной деревянной створке, медленно сползая вниз, пока не оказалась на полу – просто села, обхватив колени руками, уткнувшись в них лбом.

Тишина обрушилась мгновенно – тяжёлая, давящая, звенящая в ушах после гула пирующего зала.

Несколько долгих минут просто дышала – вдох, выдох, вдох, выдох – пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, унять дрожь в руках, собрать мысли в хоть какое-то подобие порядка.

Что я наделала?

Бросила вызов Леди Шипов. Согласилась на игру, которую никто не выигрывал за тысячу лет. Поставила на кон всё – свою жизнь, душу, волю, память. И свободу Лиса.

Безумие. Чистое, абсолютное безумие.

Но что ещё оставалось?

Позади – Морфрост, погоня, новые метки, потеря себя другим способом.

Впереди – эта игра. Последний шанс.

Время тянулось вязко, как мёд. Я сидела, не двигаясь, глядя в одну точку перед собой, не видя ничего. Мысли путались, наплывали одна на другую, не давая зацепиться.

За окном свет медленно менялся. Золотистый вечерний, что пробивался сквозь занавески, становился всё более тусклым, холодным. Розовый закат сменялся сумерками – серыми, мутными, ползущими по комнате тенями.

Я не вставала. Не двигалась. Просто сидела у двери, обхватив колени, чувствуя, как тело немеет, как холод мрамора проникает сквозь ткань штанов.

Оцепенение. Защитная реакция. После слишком многих потрясений мозг просто… отключался. Переставал обрабатывать. Переставал чувствовать.

Свечи в канделябрах по стенам зажглись сами – мягкое золотистое пламя вспыхнуло одновременно во всех, отгоняя сумерки, наполняя комнату тёплым светом.

Магия. Всё здесь было магией.

Я наблюдала за танцем огоньков отстранённо, будто это происходило не со мной, не здесь, а где-то далеко.

Сколько прошло времени? Час? Два?

Не знала. Не важно.

Наконец тело взбунтовалось – затёкшие ноги заныли, спина заболела от неудобной позы, холод от пола стал нестерпимым.

Я медленно поднялась – на дрожащих, онемевших ногах, придерживаясь за дверь.

Огляделась, на этот раз по-настоящему видя комнату.

Большая. Красивая. Роскошная.

Высокие потолки, украшенные лепниной в форме виноградных лоз и роз. Стены цвета слоновой кости. Кровать у дальней стены – огромная, с резными столбиками из тёмного дерева, балдахином из прозрачной ткани. Простыни белоснежные, шёлковые. Горы подушек.

Подошла к окну, отдёрнула занавеску.

Розарий простирался внизу – огромный, даже в сумерках впечатляющий. Розы всех цветов цвели так обильно, что земля казалась покрытой живым ковром. Между кустами – статуи фейри в разных позах.

Слишком реалистичные. Слишком живые.

"Ты станешь пустой оболочкой. Куклой. Красивым, вечным украшением в моём саду."

Те, кто проиграл. Или просто впал в немилость.

Я отшатнулась, отпуская занавеску.

Не думай об этом. Не поможет.

Слева от кровати – дверь, приоткрытая. Оттуда струился пар и запах трав. Купальня.

У окна стоял небольшой столик – изящный, покрытый белой скатертью. На нём – кувшин с водой, бокалы, ваза с фруктами, тарелки с едой под крышками.

Я отвела взгляд. Желудок сжался, но не от голода. От тошноты. Не могла есть. Не сейчас. Не их еду.

Стук в дверь – тихий, вежливый.

– Леди Элли? – голос женский, мягкий, чуть низковатый. – Можно войти?

Я выдохнула.

– Да. Входите.

Дверь открылась бесшумно.

Вошла служанка, и я замерла, уставившись.

Женщина была необычной.

Верхняя часть тела почти человеческая – стройная фигура в простом платье цвета мха, тёмные волосы в косе. Лицо миловидное, с мягкими чертами, карими глазами.

Но ниже колен – козлиные ноги. Покрытые короткой рыжевато-коричневой шерстью, сгибающиеся в обратную сторону. Копыта вместо ступней, цокающие тихо по мрамору.

Она несла стопку сложенной одежды и полотенца.

Остановилась, склонила голову в поклоне.

– Простите, что потревожила, Леди Элли, – сказала мягко. – Меня зовут Мирелла. Я приставлена к вам на время вашего пребывания. Королева приказала убедиться, что у вас есть всё необходимое.

Небольшая пауза, как будто подбирала слова.

– Купальня готова. Горячая вода, масла. И я принесла одежду для сна. Позволите помочь?

Голос мягкий, не приказной. Почти заботливый.

Я медленно кивнула.

– Спасибо.

Мирелла прошла к двери купальни, положила вещи на скамейку.

Обернулась, и в карих глазах мелькнуло что-то тёплое.

– Идёмте, Леди. Вам нужно отдохнуть. Завтра будет тяжёлый день.

Я молча последовала.

***

Купальня оказалась не меньше спальни.

Белый мрамор с зелёными прожилками. Пол тёплый под ногами. Высокие окна под потолком пропускали лунный свет, смешивающийся с золотым сиянием свечей.

В центре – большая ванна, встроенная в пол. Пар поднимался, и запах ударил – лаванда, розмарин, что-то успокаивающее.

Мирелла проверила воду рукой, кивнула.

– Температура хорошая. Позволите помочь раздеться?

Я застыла, инстинктивно скрестив руки на груди.

Мирелла заметила, лицо смягчилось.

– Понимаю. Вы прошли через многое. Могу выйти, если хотите.

Я посмотрела на неё. В карих глазах не было угрозы. Только понимание.

Медленно опустила руки.

– Нет, – прошептала хрипло. – Оставайтесь. Я… не справлюсь одна.

Правда была в том, что руки дрожали так сильно, что не могла справиться даже с простыми застёжками.

Мирелла подошла – осторожно, медленно.

– Разрешите.

Я кивнула.

Она начала расстёгивать тунику – аккуратно, не торопясь. Стянула с плеч, опустила ниже. Помогла снять сапоги – удобные, мягкие замшевые, что дал Лис. Потом носки – тёплые, шерстяные. Штаны из мягкой кожи.

Ткань упала к ногам.

Я стояла в одном нижнем белье, обхватив себя руками.

Мирелла замерла, глядя на моё тело.

Вдохнула тихо, коротко – шокированно.

Я знала, что она видела.

Синяки на шее – двойные. Тёмные, багровые отпечатки пальцев Леди Шипов, свежие, яркие. И под ними – более старые, жёлто-зелёные следы от рук Оберона, когда он душил, тащил, сжимал.

Синяки на запястьях – чёткие, как браслеты, где Оберон держал, прижимая к кровати.

Синяк на левом бедре – большой, тёмный, форма ладони, там где он схватил, задирая платье.

Синяки на плечах – от хватки стражников, от погонь.

Ссадины на коленях – разбитые, покрытые корочками, от падений на камни, на мрамор, от преклонений перед королями.

Тело было картой пути. Картой боли. Картой выживания.

И метки.

Три метки Морфроста – серебряные узоры инея, светящиеся тускло даже при свечах. Одна над бровью, обвивающая висок тонким завитком. Вторая на шее у основания, спускающаяся к ключице изящными линиями. Третья на ключице, ползущая к плечу, как морозный узор на зимнем окне.

Мирелла молчала долго.

Потом тихо, почти шёпотом:

– Боги милостивые… что с вами сделали…

Не вопрос. Констатация.

Она медленно обошла меня кругом – не рассматривая с любопытством, изучая повреждения с профессиональным вниманием целителя.

Остановилась передо мной, и в карих глазах плескалось что-то болезненное.

– Вы очень храбрая, Леди Элли, – прошептала она. – Или очень отчаянная. Выжить во всём этом… и ещё бросить вызов Леди Шипов…

Покачала головой.

Протянула руку, помогая снять последнее.

– Идёмте. Вода поможет.

Я спустилась в ванну.

Горячая вода обожгла сначала – каждую царапину, каждую ссадину. Я зашипела сквозь зубы, но опустилась глубже.

По шею. Закрыв глаза.

Тепло проникало в мышцы, унимало дрожь, расслабляло.

Запах лаванды окутал, успокаивал.

Мирелла опустилась на край, взяла губку, намылила.

– Позволите?

Я кивнула.

Она начала мыть – осторожно, нежно, обходя синяки, не задевая царапины. Движения методичные, почти медитативные.

Молчала долго, только плеск воды нарушал тишину.

Потом тихо:

– Те метки на вас… – голос едва слышный. – Морфроста.

Пауза.

– Вы его добыча.

Не вопрос. Утверждение.

Я не ответила. Что сказать?

Мирелла продолжала мыть, но голос стал ещё тише:

– Говорят… говорят, он никогда не помечал смертных. За все века. Слишком хрупкие для него. Слишком… скучные.

Она замолчала, потом добавила:

– Но вы… вы первая за сотни лет.

Я открыла глаза резко, посмотрела на неё.

– Как это не помечал смертных? – выдавила я хрипло, голос дрожал от возмущения. – Он сам сказал, что я не первая! Что прикоснувшись к Древу в том проклятом лесу, он обязан со мной играть!

Слова лились сами, накопившиеся, не сказанные никому.

– Что так с любым из людей, которые что-то пожелали у Древа! – Голос сорвался выше. – Что это правила! Что он не выбирал меня!

Мирелла замерла, губка застыла в воздухе.

Смотрела на меня несколько секунд в полной тишине.

Потом прыснула.

Коротко, негромко, но искренне – смех вырвался помимо воли, она прикрыла рот рукой, пытаясь сдержаться, но плечи тряслись.

– Что? – спросила я резко. – Что смешного?

Мирелла опустила руку, и в карих глазах плескалось что-то между весельем и грустью.

– Простите, Леди, – сказала она мягче, качая головой. – Не хотела… просто…

Она вздохнула, опустив взгляд на воду, где отражались блики свечей.

– Все, кто до вас приходили к Древу Желаний, мертвы, – произнесла она просто, без эмоций, как констатацию факта. – Все. Без исключения.

Холод пробежал по спине, несмотря на горячую воду.

Мирелла продолжила тише, голос стал жёстче:

– Люди наивны. Верят в сказки. Приходят в Тёмный Лес, находят Древо, умоляют, просят – богатства, любви, власти, бессмертия. – Она подняла взгляд, встречаясь с моими глазами. – И если время Морфроста пришло… он не церемонится.

Пауза, тяжёлая, давящая.

– Убивает, – закончила она просто. – Быстро. Иногда медленно, если они раздражают его. Но всегда – окончательно.

Губка снова начала двигаться – медленно, методично, но в движениях читалось напряжение.

– За последние триста лет, – продолжала она тише, – к Древу приходили двадцать три человека. Двадцать три глупца, что поверили в легенды о Древе Желаний, исполняющем мечты.

Она замолчала, считая в уме, потом добавила:

– Пятнадцать из них попали на время Морфроста. – Голос стал холоднее. – Он убил их в первую же ночь. Даже не удосужился поиграть. Просто… – Щелчок пальцами. – Заморозил. Или разорвал. Зависело от настроения.

Я смотрела на неё, не в силах отвести взгляда, чувствуя, как тошнота поднимается волной.

Мирелла встретила мой взгляд прямо, и в карих глазах не было насмешки. Только серьёзность.

– Так что когда вы говорите, что он "обязан играть" с каждым, кто коснётся Древа… – Она качнула головой медленно. – Технически да. Правила Древа связывают всех Хранителей. Но играть можно по-разному.

Усмехнулась криво, без веселья.

– Можно убить за секунду. Это тоже игра. Короткая, но игра.

Пауза.

– А можно пометить. Охотиться. Преследовать. Обучать. – Голос стал тише. – Вкладывать время. Силы. Внимание.

Она наклонилась ближе, и в глазах плескалось что-то похожее на благоговение.

– Чем вы привлекли его – для всех загадка, Леди Элли, – прошептала она. – Весь Двор только об этом и шепчется. Смертная девчонка. Без магии. Без силы. Без знатного рода.

Мирелла выпрямилась, взяла кувшин с чистой водой.

– Хотя… – добавила она задумчиво, начиная ополаскивать мои волосы, – видя вашу стойкость, могу предположить.

Тёплая вода полилась на голову, стекая по волосам.

– Морфрост любит вызовы, – продолжала она мягче. – Загадки. То, что не поддаётся сразу. Большинство смертных ломаются при виде его. Падают на колени, молят о пощаде, предлагают всё, что угодно.

Пальцы массировали кожу головы, втирая что-то ароматное.

– Но вы… вы укусили Короля Лета. Сбежали от Морфроста. Бросили вызов Леди Шипов. – В голосе прозвучало тихое восхищение. – Вы не ломаетесь. Не сдаётесь. Даже когда должны бы.

Она замолчала на мгновение, потом добавила ещё тише:

– Может, это и есть ответ. Вы интересны ему, потому что не скучны. Не предсказуемы. Не сломлены.

Я молчала, переваривая услышанное, чувствуя, как что-то холодное и тяжёлое оседает в груди.

Не первая, кто коснулся Древа. Но первая за столетия, кого он не убил сразу.

Первая, кого он пометил.

Первая, с кем играет всерьёз.

Не знала, радоваться этому или ужасаться.

Мирелла ополоснула волосы чистой водой, выжала осторожно.

Я собралась с духом, вдохнула глубже.

– Что… что ещё говорят? – спросила я хрипло. – О Зимнем короле?

Мирелла встретила мой взгляд, и в карих глазах промелькнуло что-то – предостережение? страх?

– Много чего, – прошептала она. – Что он безжалостен. Что он никогда не отпускает то, что считает своим. Что его охоты заканчиваются всегда одинаково – добыча становится его или умирает.

Она опустила взгляд на воду.

– Говорят, что у него нет сердца. Что он холоден не только магией, но и душой. – Пауза. – Но ещё говорят… что он всегда выполняет обещания. И никогда не лжёт. В отличие от других королей.

– А Леди Шипов? – спросила я тише. – Что о ней?

Мирелла замерла, губка застыла в воздухе.

Долгая пауза.

Потом голос стал ещё тише, почти неслышным:

– Говорят, что она была другой. Давно. Тысячи лет назад. До войны Света и Тьмы.

Она продолжила мыть, но движения стали медленнее, осторожнее, как будто боялась, что кто-то подслушивает.

– Говорят… у неё был возлюбленный. Из Двора Света. Величайший целитель своего времени. Она любила его больше жизни.

Пауза. Вода плеснула.

– Но когда началась война, его призвали. И он погиб в последней битве. Той самой, что уничтожила оба Двора.

Мирелла наконец подняла взгляд.

– С тех пор она… изменилась. Стала тем, что вы видели. Жестокой. Непредсказуемой. Одержимой играми, потому что они единственное, что ещё развлекает её в бесконечной жизни.

Голос дрогнул.

– Говорят, что внутри неё умерло что-то. И теперь она заполняет пустоту чужими жизнями, чужими страданиями, чужими проигрышами.

Тишина повисла тяжёлая.

– Никто не выигрывал у неё, – прошептала Мирелла. – За тысячу лет. Никто. Все теперь в саду.

Холод пробежал по спине, несмотря на горячую воду.

Мирелла встала, взяла кувшин.

– Наклоните голову. Помою волосы.

Я послушалась, и тёплая вода полилась, смывая всё.

Пальцы массировали кожу головы – осторожно, успокаивающе.

– У вас три дня, – сказала Мирелла просто, ополаскивая волосы. – Три дня на игру.

Пауза.

– И четыре ночи до седьмой метки.

Слова повисли в воздухе.

Мирелла помогла выбраться, завернула в тёплое полотенце.

Вытерла осторожно, промокая.

Принесла одежду для сна – ночную рубашку из тонкого льна, длинную, простую, мягкую.

Помогла надеть.

Расчесала волосы – долго, терпеливо.

Потом повела в спальню, к кровати.

– Ложитесь, Леди. Вам нужно спать.

Я села на край, тело провалилось в мягкость матраса.

Легла, и Мирелла укрыла одеялом – осторожно, почти материнским жестом.

Наклонилась, и в карих глазах плескалось что-то тёплое.

– Удачи вам завтра, Леди Элли, – прошептала она. – И… если можете… выиграйте. Не для себя. Для всех нас.

Голос дрогнул на последнем слове.

– Покажите ей, что даже смертная может быть сильнее.

Она выпрямилась, направилась к выходу.

У двери обернулась:

– Я буду рядом, если понадоблюсь. Просто позовите.

Дверь закрылась тихо.

Полная тишина. Мягкая кровать. Тёплое одеяло.

Ловушка.

Я лежала, глядя в потолок, где тени от свечей танцевали.

Завтра начнётся игра.

Завтра узнаю условия.

Веки тяжелели. Тело требовало отдыха.

Я пыталась бороться со сном, но он накатывал волнами.

Последняя мысль:

Четвёртая ночь. Он придёт.

Тьма накрыла с головой.

***

Сон пришёл незаметно – не постепенно, как обычно, а мгновенно, будто кто-то щёлкнул пальцами и реальность сменилась.

Открыла глаза.

И поняла, что это уже не комната в Весеннем Дворе.

Зимний лес.

Снег под ногами – мягкий, пушистый, но странно тёплый, не обжигающий холодом босые ступни. Деревья вокруг покрыты инеем, ветви провисают под тяжестью ледяных кристаллов, что переливаются в лунном свете всеми оттенками синего и серебряного. Небо чёрное, усыпанное звёздами – такими яркими, что казалось, протяни руку и дотронешься.

Тишина абсолютная. Только моё дыхание – белые облачка пара в морозном воздухе.

Я стояла в той же льняной ночной рубашке, в которой легла спать. Тонкая ткань развевалась от ветра, которого не было. Волосы распущены, падали на плечи.

– Элиза.

Голос.

Низкий, бархатный, знакомый до дрожи.

Я обернулась медленно.

Морфрост стоял в нескольких шагах.

Не на троне. Не в величественной позе. Просто стоял между деревьев, прислонившись плечом к стволу, скрестив руки на груди.

Смотрел на меня.

И я забыла, как дышать.

Он был в простой тёмной рубашке с расстёгнутым воротом, открывающим ключицы и часть груди. Рукава закатаны до локтей, обнажая сильные предплечья – бледные, с тонкой сеточкой вен под полупрозрачной кожей. Чёрные брюки. Босые ноги в снегу.

Волосы серебристо-белые, длинные, распущены, падали на плечи свободно. Несколько прядей выбилось вперёд, обрамляя лицо.

Глаза – ледяные, серебристо-голубые, светящиеся изнутри холодным светом. Смотрели прямо на меня, не отрываясь.

Не злые. Не холодные в привычном смысле.

Задумчивые. Изучающие. Голодные.

Он оттолкнулся от дерева – плавно, грациозно – и начал медленно приближаться.

– Моя неугомонная, безрассудная, невероятно упрямая Элиза, – произнёс он медленно, и в голосе звучало что-то между досадой и восхищением.

Остановился в нескольких шагах.

– Ты собираешь бедствия, как мёртвый лось собирает падальщиков, – продолжал он, и в интонации прозвучало что-то похожее на смех. – Тролли. Оберон. Леди Шипов. Что дальше? Древний дракон? Сам Король Хаоса?

Он начал обходить меня кругом – медленно, изучающе.

– За четыре дня, Элиза, – тон стал жёстче, – за проклятых четыре дня ты умудрилась попасть в передряги, в которые обычные фейри не попадают за всю жизнь.

Ледяные глаза сверкнули.

– Четвёртая ночь, – сказал он тише, и в словах прозвучало что-то тяжёлое. – Половина пути пройдена. Три ночи осталось до седьмой.

Пауза. Наклонил голову.

– И всё равно ты сопротивляешься. Бежишь. Рискуешь всем, лишь бы не стать моей.

Что-то внутри меня взорвалось.

Ярость. Чистая, горячая, накопившаяся за дни побегов, боли, страха.

– Половина ТВОЕГО пути?! – голос сорвался выше, чем хотела, дрожал от едва сдерживаемой злости. – ТВОЕЙ игры?!

Я шагнула вперёд сама – резко, не думая, не взвешивая.

– Это всё из-за ТЕБЯ! – Руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони до боли. – Всё, что со мной происходит! Весь этот кошмар!

Слова лились сами, прорывались сквозь сжатое горло:

– Оберон чуть не изнасиловал меня! Леди Шипов душила до полусмерти! Я бежала дни, не зная, куда! Не понимая, что делать! Голодная, замёрзшая, избитая!

Голос сорвался на крик:

– И всё это потому, что ТЫ начал эту проклятую игру! ТЫ пометил меня! ТЫ сделал меня добычей!

Шагнула ещё ближе, не обращая внимания на то, что он замер, глядя на меня с каким-то странным выражением.

– Я просто коснулась Древа! Случайно! – Слёзы жгли глаза, но я не давала им пролиться. – Загадала желание, о котором сама не знаю! Но ТЫ решил, что это повод устроить охоту!

Ударила кулаком в его грудь – бесполезно, он даже не дрогнул, но мне было всё равно.

– Ты разрушил мою жизнь! – Ещё удар. – Превратил в дичь! – Ещё. – Заставил всё Подгорье охотиться на меня!

Силы кончились. Руки опустились, повисли плетьми.

– И ты ещё спрашиваешь, почему я сопротивляюсь? – прошептала я хрипло, задыхаясь. – Почему бегу? Почему готова рисковать всем, лишь бы не стать твоей?

Морфрост стоял неподвижно, глядя на меня сверху вниз.

Лицо нечитаемое. Глаза холодные, но что-то в глубине…

Он не ответил сразу. Молчал долго.

Потом медленно, очень медленно протянул руку, коснулся моей щеки – легко, почти нежно.

– Ты права, – сказал он тихо, и в голосе не было издевки. Только констатация. – Это началось из-за меня.

Пауза.

– Но ты ошибаешься в одном.

Пальцы – длинные, с выраженными костяшками – скользнули по щеке, по шее, останавливаясь на плече.

– Я не разрушил твою жизнь, – выдохнул он. – Я дал тебе шанс прожить другую. Стать чем-то большим, чем жалкая смертная, что умрёт через шестьдесят лет, забытая всеми.

Холодный взгляд впился в мой.

– Я выбрал тебя. Из сотен, из тысяч. Потому что увидел в тебе то, чего не вижу веками. Искру. Огонь. Волю.

Интонация стала жёстче:

– И да, охота жестока. Да, ты страдаешь. – Он наклонился ближе. – Но разве это не делает победу слаще? Разве лёгкий путь научил бы тебя чему-то?

Он отстранился, и усмешка тронула губы – холодная.

– Ты злишься на меня. Хорошо. Злись. – Голос упал до шёпота. – Но знай, что весь этот гнев, вся эта ярость, что ты выплеснула сейчас… делает тебя ещё интереснее.

– Три ночи осталось до седьмой. До того, как ты станешь моей окончательно.

– Иди к чёрту, – выдохнула я, и в голосе звенела сталь. – Я не стану твоей. Ни через три ночи. Ни через семь. Никогда.

Он начал медленно приближаться – изучающе.

– Ты у Леди Шипов, – произнёс он ровно, не обращая внимание на мой выпад. – В Весеннем Дворе. Под её крышей.

Пауза.

– Смелый ход, – добавил он тише, и в глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. – Очень смелый. Или отчаянный.

Он сделал ещё шаг.

– Лис помог тебе, – продолжил он, тон стал чуть жёстче. – Привёл туда. Пожертвовал своей свободой ради твоей.

Взгляд потемнел.

– Интересно. Что в тебе такого, Элиза, – произнёс моё имя медленно, смакуя каждый слог, – что фейри, живущий триста лет, готов вернуться в рабство? Ради смертной девчонки, которую знает несколько дней?

Я сглотнула, не находя ответа.

Морфрост шагнул ближе. Ещё. Теперь между нами был метр.

– И ты бросила вызов ей, – слова зазвучали тише, опаснее. – Предложила игру. Поставила на кон душу, волю, память.

Он наклонил голову, серебристые пряди соскользнули с плеча.

– Либо очень уверена в себе, – пробормотал он, – либо настолько отчаянна, что готова на всё, лишь бы не стать моей.

Последние слова прозвучали с лёгкой горечью.

Он протянул руку – медленно, ладонью вверх, не угрожающе. Приглашающе.

– Скажи мне, – интонация стала мягче, почти просящей, – почему ты так сопротивляешься? Что во мне пугает тебя настолько, что ты готова рисковать всем, лишь бы избежать этого?

Я смотрела на протянутую руку. На длинные пальцы, на которых иней переливался в лунном свете.

– Я не хочу терять себя, – прошептала я хрипло, впервые за все эти ночи отвечая ему честно. – Не хочу превратиться в фейри. Забыть, кто я. Откуда пришла. Перестать быть… человеком.

Морфрост слушал, не перебивая.

– Я хочу домой, – голос дрогнул, и я не удержала слёзы, что накатили горячей волной. – К своей жизни. К своему миру. Где я понимаю правила. Где я не дичь в чужой игре.

Слеза скатилась по щеке, горячая, предательская.

Морфрост смотрел на неё – долго, завороженно, как на что-то невероятно редкое.

Протянул руку, поймал слезу на кончик пальца.

Поднёс к губам. Лизнул.

Закрыл глаза на мгновение, и что-то промелькнуло на лице – удовольствие? боль?

– Солёная, – выдохнул он, открывая глаза. – Тёплая. Живая.

Он шагнул ближе – резко, быстро, и я не успела отступить.

Оказался вплотную.

Ледяные пальцы легли на мою талию – не грубо, не больно. Просто удерживая.

Второй рукой коснулся моего лица – провёл по щеке, собирая ещё одну слезу.

– Ты плачешь, – сказал он тихо, и в голосе звучало изумление. – Здесь. В моём сне. Передо мной.

Наклонился ближе, почти касаясь губами моего уха.

– Знаешь, сколько существ плакало передо мной за века? – голос упал до шёпота, дыхание холодное на коже. – Сотни. Тысячи. От страха, от боли, умоляя о пощаде.

Пауза.

– Но твои слёзы… – Интонация дрогнула едва заметно. – Не от страха. От тоски. От желания вернуться домой.

Он отстранился чуть, смотря мне в глаза с близкого расстояния.

– Это… другое.

Пальцы на моей талии сжались чуть крепче.

– Я хотел бы просто взять тебя, Элиза, – сказал он тише, и в словах прозвучала ярость – не на меня, на что-то другое. – Силой. Сейчас. Здесь. Поставить все семь меток за одну ночь. Превратить в фейри к рассвету. Не дать шанса играть с Леди Шипов, сбегать, сопротивляться.

Глаза цвета льда потемнели.

– Но я не могу, – выдохнул он, и в голосе прорвалась настоящая ярость – на себя, на ситуацию. – Мы связаны контрактом Древа. Семь ночей. Семь меток. Таковы правила, которые даже я не могу нарушить.

Он сжал кулак второй руки так сильно, что костяшки побелели.

– Моя власть абсолютна, – прошипел он, – но только не в играх с древними силами. И это… – Голос сорвался. – …бесит меня до безумия.

Пауза. Он взял себя в руки, разжал кулак.

– Хотя, – добавил он тише, мягче, – даже если бы мог… я бы не стал. Потому что хочу, чтобы ты пришла сама. Приняла. Захотела.

Он наклонился, губы почти касались моих, и моё дыхание перехватило.

– Хочу сломать не тело, – выдохнул он, – а сопротивление. Хочу, чтобы ты поняла, что борьба бессмысленна. Что рано или поздно сдашься. Потому что путь только один.

Пальцы переместились вниз, к животу, к бедру, останавливаясь на границе приличия.

– И ты начинаешь понимать, правда? – голос прозвучал прямо у моих губ. – Начинаешь чувствовать. Каждую ночь тянет сильнее. Каждую метку легче принять. Сопротивление слабеет.

Его рука легла на мою шею – не сжимая, просто обхватывая, большой палец поглаживал линию челюсти.

– Скоро ты перестанешь бежать, Элиза, – интонация стала увереннее, темнее. – Скоро ты сама попросишь меня закончить это. Дать седьмую метку. Забрать тебя.

Он отстранился на дюйм, ледяной взгляд впился в мой.

– А пока…

Рука на моей шее сжалась – не больно, но властно.

– Настала пора четвёртой метки.

Мир дрогнул.

Один момент я стояла у дерева, в его руках, задыхаясь.

Следующий – лежала на спине.

Мягкая поверхность под мной. Холодная. Шелковистая.

Я открыла глаза резко, дёрнулась, попыталась сесть – и не смогла.

Руки.

Руки были прикованы.

Тонкие цепи – изящные, почти ювелирные, из серебристого металла, что переливался в тусклом свете – сковывали запястья, тянулись вверх, к изголовью массивной кровати.

Не туго. Давали простор – могла двигаться, сгибать руки, но не дотянуться дальше определённой точки.

Не дотянуться до него.

Сердце рванулось в груди.

– Что… – голос сорвался хрипло. – Где я?!

Огляделась быстро, панически.

Спальня.

Огромная, тёмная, величественная.

Стены из чёрного камня – гладкого, отполированного до зеркального блеска, отражающего свет неровными бликами. Потолок высокий, сводчатый, теряющийся в темноте. Пол – мрамор, холодный, с белыми прожилками, что напоминали замёрзшие реки.

Кровать под мной – массивная, с резными столбиками из тёмного дерева, почти чёрного, покрытого тонким слоем инея. Балдахин из прозрачной ткани, что колыхалась от невидимого ветра. Простыни под мной – чёрный шёлк, холодный на ощупь, скользящий под телом при каждом движении.

У дальней стены – камин. Огромный, из того же чёрного камня. В нём горел огонь – но не оранжевый, не жёлтый.

Синий.

Холодное пламя плясало, не давая тепла – наоборот, от него исходил холод, ощутимый даже на расстоянии.

Запах в воздухе – свежий, морозный, с нотками чего-то хвойного, зимнего. И ещё что-то… металлическое? Озон? Как после грозы.

У окна – высокого, арочного, занавешенного тяжёлыми тёмными портьерами – стоял стол. На нём лежало оружие. Мечи, кинжалы, клинки – аккуратно разложенные, отполированные до блеска. Рядом – книги, старые, в кожаных переплётах. Стопка писем, перевязанных чёрной лентой.

Личные вещи.

Его личное пространство.

Звук – тихий скрип половицы.

Я резко обернулась.

Морфрост стоял у двери.

Не двигался. Просто стоял, глядя на меня сверху вниз.

Руки за спиной. Поза расслабленная, почти небрежная.

Но глаза – серебристо-голубые, светящиеся в полумраке – горели холодным огнём.

Он начал медленно приближаться – шаг за шагом, не торопясь, смакуя момент.

Остановился у края кровати.

Наклонил голову, изучая меня долгим взглядом.

Молчал несколько секунд.

Потом тихо, почти себе под нос:

– Прежде чем поставить четвёртую метку, – голос стал жёстче, – мне нужно стереть с тебя запах Лета.

Ледяные глаза впились в мои.

– Ты позволила Оберону поймать себя. Прикоснуться к тому, что принадлежит мне. – Каждое слово звучало как приговор. – Его магия въелась в твою кожу. Его запах смешался с твоим.

Челюсть сжалась.

– Это недопустимо.

Он шагнул ближе, положил колено на край кровати.

– Сегодняшняя метка требует особой тщательности, – добавил он мягче, но не менее опасно. – Чтобы ты ни на секунду не забывала, кому принадлежишь на самом деле.

Ярость вспыхнула во мне – горячая, яркая.

– Я НИКОМУ не принадлежу!

Морфрост даже не моргнул. Словно не услышал.

Страх пробежал холодной волной.

– Что… что это значит? – прошептала я, отползая назад, насколько позволяли цепи.

Спина ударилась о резное изголовье.

Некуда бежать.

– Ты хочешь меня изнасиловать?! – голос сорвался на крик. – Так же, как Оберон хотел?!

Морфрост замер.

Температура в комнате рухнула мгновенно.

Синее пламя в камине взвилось выше, ярче, холоднее.

Лёд начал ползти по стенам – тонкими узорами, быстро, покрывая чёрный камень белым инеем.

Морфрост медленно, очень медленно повернул голову, глядя на меня.

И в глазах плескалась ярость – абсолютная, ледяная, смертельная.

– Не. Смей, – прошипел он, и каждое слово было как удар кнутом. – Не смей меня сравнивать с этим слизняком.

Он навис надо мной – резко, быстро, руки упёрлись в изголовье по обе стороны от моей головы.

– Я НИКОГДА, – голос взорвался, заполнил комнату, – не беру женщин силой.

Лицо в дюйме от моего, холодный взгляд горел огнём.

– Зачем? – Усмехнулся – холодно, жестоко. – Когда они сами приползают на коленях, умоляя о прикосновении. Когда готовы отдать всё – душу, имя, годы жизни – за одну ночь в моей постели.

Он отстранился чуть, и интонация стала тише, но не менее жёсткой.

– Я не насилую, Элиза. Я соблазняю. Завоёвываю. Ломаю сопротивление не силой, а желанием, что они не могут контролировать.

Выпрямился, и лицо стало спокойнее, собраннее.

– Цепи, – добавил он деловито, – нужны, чтобы ты не мешала мне. Не пыталась сбежать. Не царапалась и не кусалась, пока я работаю.

Он сместился ближе, устраиваясь рядом со мной – плавно, грациозно, как хищник.

– Ночь скоро завершится, – сказал он мягче. – У нас не так много времени. А метка требует… внимания.

Он повернулся ко мне, и в глазах плескалось что-то голодное.

– Так что лежи спокойно, – выдохнул он, – и позволь мне работать.

Рука легла на мою щеку – холодная, но прикосновение удивительно нежное.

– Обещаю, – добавил он тише, – тебе понравится.

И он наклонился, накрывая меня своим телом.

Не давя. Не прижимая силой.

Просто нависая, не оставляя пространства, окутывая холодом, что исходил от него волнами.

Губы коснулись моих – мягко, почти невесомо.

Не требовательно. Не жёстко.

Соблазняюще.

Я попыталась отвернуться, но его рука легла на мой подбородок, удерживая.

– Не убегай, – пробормотал он в губы. – Я ещё не начал.

Поцелуй углубился – медленно, постепенно, языком скользя по моим губам, прося впустить, а не требуя.

Ненавидь его, – кричал разум. – Как Оберона. Он делает то же самое. Против твоей воли. Цепи. Поцелуй. Прикосновения.

Сопротивляйся. Кусайся. Царапайся.

Но тело… тело не слушалось.

Губы разомкнулись сами, впуская его.

Нет! Почему?! Почему не могу ненавидеть?!

С Обероном было отвращение. Страх. Желание вырваться, убежать, убить его.

А сейчас…

Морфрост выдохнул – довольно, торжествующе – и поцелуй стал глубже, жарче, несмотря на холод.

Почему всё по-другому?

Рука переместилась по моей шее, вниз, к плечу.

Он тоже против моей воли. Я прикована. Не могу уйти. Не могу остановить.

Так почему… почему тело откликается?

Губы оторвались от моих, переместились к уху, к шее.

– Сейчас, – голос между поцелуями, – я сотру его запах. Каждый след. Каждое прикосновение.

Метки, – осознание ударило холодной волной. – Это метки. Они меняют меня. Делают чувствительной к нему. Только к нему.

С Обероном не было меток. Он был чужим. Отвратительным.

А Морфрост… он уже под кожей. В крови. В каждой клетке.

Это нечестно. Это не я. Это магия.

Его губы нашли метку над бровью – первую.

Поцеловал.

Метка вспыхнула – жарко, ослепительно.

Я вскрикнула, выгнулась.

Удовольствие ударило волной – острой, внезапной, невозможной игнорировать.

Боги… нет… я не хочу этого… не должна…

– Вот так, – выдохнул он довольно, и губы переместились дальше.

К скуле – вторая метка.

Поцелуй. Вспышка жара. Новая волна.

Я задохнулась, пальцы судорожно сжали шёлк простыней – цепи не давали дотянуться до него, хотя руки тянулись сами, жаждали коснуться.

Нет. Это неправильно. Я не хочу хотеть его.

Хочу ненавидеть. Как Оберона. Как всех, кто пытается забрать мою свободу.

Но не могу.

К ключице – третья метка.

Губы задержались дольше, язык провёл по узору медленно, смакуя. Оставляя мокрую дорожку.

Метка вспыхнула ярче остальных.

Удовольствие накрыло с головой, и я застонала – тихо, но он услышал.

– Чувствуешь? – пробормотал он, поднимая голову, глядя на меня сверху вниз. – Метки усиливают всё. Каждое прикосновение. Каждый поцелуй.

Рука переместилась по моему боку, к бедру.

– А четвёртая, – интонация стала темнее, – будет сильнее всех.

Он накрыл меня полностью, прижался – грудь к груди, бёдра к бёдрам.

Холод проникал сквозь тонкую ткань рубашки, но вместе с ним – жар от меток, что пульсировали в такт сердцебиению.

Внутренняя война. Разум кричит "нет", тело шепчет "да".

И я не знаю, кто победит.

Губы вернулись к моим, поцелуй стал жёстче, глубже, требовательнее.

Рука переместилась под подол рубашки – медленно, сантиметр за сантиметром, давая время осознать, остановить.

Останови его. Скажи "нет". Кричи. Сопротивляйся.

Но я молчала.

Не могу. Боги, не могу.

Потому что… потому что хочу знать. Что будет дальше. Как это ощущается.

С ним.

Тело предавало, откликалось, жаждало.

Пальцы – холодные, длинные – коснулись внутренней стороны бедра.

Я задохнулась прямо в поцелуй.

– Здесь, – выдохнул он, отрываясь на миллиметр. – Четвёртая метка. Моя. Только моя.

Он не спрашивал разрешения.

Просто начал рисовать.

Медленно. Тщательно. Каждую линию. Каждый завиток.

Холод впивался в кожу, магия растекалась, и боль смешивалась с чем-то совсем другим.

Поцелуй не прерывался ни на секунду – он целовал меня, пока рука работала, вырисовывая узор высоко на внутренней стороне бедра.

И костяшки – твёрдые, холодные – задели.

Не там, где рисовал метку.

Выше.

Между бёдер. Через тонкую ткань белья.

Случайно… или нет?

Я вздрогнула, задохнулась.

Морфрост замер на долю секунды – пальцы застыли на коже бедра, метка недорисованная.

Потом продолжил – ещё одна линия узора, медленная, тщательная.

И снова – рука сместилась чуть выше при движении, костяшки скользнули по самому чувствительному месту.

Дольше на этот раз.

Настойчивее.

Я застонала прямо в поцелуй, бёдра дёрнулись непроизвольно навстречу его руке.

Больше не сопротивляюсь. Просто… чувствую.

Морфрост оторвался от моих губ на дюйм.

Дыхание сбилось – короткий, резкий вдох.

Грудь прижалась ко мне сильнее. Мышцы всего тела напряглись, затвердели.

– Чувствительная, – пробормотал он хрипло, и голос дрожал, срывался. – Такая чувствительная.

Пальцы вернулись к метке – вырисовали ещё один завиток на внутренней стороне бедра.

И снова – движение вверх, "случайное" скольжение костяшек.

На этот раз он не убрал руку сразу.

Задержался. Надавил слегка – через ткань, но ощутимо.

Я охнула, попыталась инстинктивно сжать ноги.

Его рука легла на моё колено – крепко, не давая.

– Не закрывайся, – выдохнул он хрипло, и в голосе звучало что-то между приказом и мольбой. – Позволь мне закончить метку.

Он продолжил рисовать – методично, сосредоточенно.

Но каждые несколько секунд – "случайное" касание. Выше. Настойчивее.

И я чувствовала, как тело откликается – жар разливается низко в животе, кожа покрывается мурашками, дыхание сбивается.

Метка росла – узор опоясывал внутреннюю сторону бедра, поднимался всё выше.

А вместе с ней – росло что-то другое. Напряжение. Жажда. Потребность.

Морфрост рисовал дальше – линия за линией, завиток за завитком.

Мышцы его предплечья напрягались при каждом движении – я видела, как они играют под бледной кожей, как вздувается тонкая сеточка вен.

Дыхание его стало тяжёлым, неровным, рваным – белые облачка пара вырывались резче, чаще.

Он боролся с собой – я чувствовала по напряжённому телу, по сжатым челюстям, по тому, как иногда замирал на секунду, собираясь, сдерживаясь.

Ещё один завиток. Ещё линия.

Пальцы поднялись выше – туда, где метка заканчивалась.

Где начиналось самое интимное.

Провели финальную линию узора – медленно, старательно.

И тыльная сторона ладони скользнула выше. Прижалась.

Там.

Между бёдер.

Через тонкую ткань белья.

Полностью. Уверенно. Намеренно.

Я вскрикнула, выгнулась так сильно, что оторвалась от постели – грудь прижалась к его груди, бёдра к его бёдрам.

Морфрост замер.

Абсолютно неподвижно.

Только дыхание – рваное, тяжёлое – выдавало, что он жив.

Медленно, очень медленно убрал руку.

Вытащил из-под рубашки.

Поднёс к лицу.

Посмотрел.

Тыльная сторона ладони блестела в тусклом свете – влажная, тёплая.

Пальцы тоже. Мокрые. От моей влаги, что пропитала тонкую ткань.

Он застыл, глядя на свою руку несколько бесконечных секунд.

Дыхание сбилось ещё сильнее – короткий, резкий вдох, как у человека, что выныривает из воды, хватая воздух ртом.

Медленно, словно завороженный, поднёс ладонь ближе к лицу.

Вдохнул – глубоко, жадно, с закрытыми глазами.

Ноздри раздулись. Челюсть сжалась так сильно, что скулы выступили острыми линиями. Горло дёрнулось – сглотнул тяжело.

Губы приоткрылись. Язык скользнул по тыльной стороне ладони – медленно, смакуя.

Замер.

Глаза распахнулись – в них плескался холодный огонь, едва сдерживаемый, готовый сорваться.

Выдох вырвался хриплый, прерывистый – почти стон, почти рычание.

– Боги, – прорвалось сквозь стиснутые зубы.

Он посмотрел на пальцы – всё ещё влажные, блестящие.

Потом на меня.

Глаза горели.

– Ты готова, – выдохнул он хрипло, и голос дрожал, ломался. – Боги милостивые, ты уже готова.

Он резко склонился, уткнулся лицом в мою шею – губы, нос, дыхание обжигающе горячее на холодной коже.

– Хочу, – прорвалось сквозь стиснутые зубы, и в голосе звучало отчаяние, голод, одержимость. – Так хочу. Прямо сейчас. Здесь. Немедленно.

Рука – та самая, влажная – легла на моё бедро, сжала.

Пальцы в моей влаге скользнули по коже – оставляя след, метя.

– Войти в тебя, – выдохнул он в шею, и слова жгли. – Почувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня. Услышать, как кричишь моё имя.

Зубы прикусили кожу шеи – не больно, отчаянно, как последняя попытка удержаться.

Бёдра прижались ко мне – я чувствовала его возбуждение через ткань брюк. Твёрдое. Реальное. Требующее.

– Но не буду, – прорвалось сквозь стиснутые зубы, и в словах звучала ярость.

Он замер, дрожа – каждая мышца напряжена до предела, на грани срыва.

Секунда. Две. Три.

Потом резко оттолкнулся, сел.

Провёл обеими руками по лицу, по волосам – жест взъерошенный, почти отчаянный.

Пальцы всё ещё влажные – я видела, как они блестят, оставляя следы на его лице, в волосах.

Мой запах. На нём.

Несколько секунд просто сидел, отвернувшись, плечи напряжены, спина прямая, дыхание тяжёлое, прерывистое.

Потом встал с кровати – резко, почти рывком, будто боялся остаться, вернуться, закончить то, что начал.

Цепи на моих запястьях растаяли – исчезли, превратились в холодный пар.

Я села медленно, потирая запястья дрожащими руками, глядя на него.

Он стоял у камина, спиной ко мне, опёршись ладонями о каминную полку, склонив голову.

Плечи напряжены, поднимаются и опускаются резко, тяжело.

– Метка завершена, – произнёс он, не оборачиваясь. Голос жёсткий, собранный, но дрожащий, ломающийся на краях. – Четвёртая из семи.

Пауза. Долгая. Тяжёлая.

– Три ночи осталось, Элиза. – Интонация стала тише, но не менее властной. – Три ночи до того, как ты станешь моей навсегда.

Он обернулся – медленно, с трудом.

В глазах плескалось что-то тёмное, голодное, едва сдерживаемое.

– А пока… – Усмехнулся – с трудом, через силу. – Удачи в игре с Вереной. Она тебе понадобится.

Мир начал растворяться – стены, камин, он сам.

– И Элиза? – Последний шёпот прозвучал прямо в ухо, хотя его уже не было рядом.

Пауза.

– В следующий раз, – голос стал темнее, обещающим, – я не остановлюсь.

Ещё тише:

– Ты будешь моей. Полностью.

Тьма поглотила всё.