Солнце поднималось за окном – медленно, окрашивая небо из серого в розовый, потом в золотой. Тёплый свет начал заливать комнату, но тепла я не чувствовала. Только холод меток, пульсирующий в такт сердцебиению.

Четвертый день начинался.

И вдруг дверь распахнулась.

Не стук. Не предупреждение. Ни слова через створку.

Просто распахнулась – резко, с глухим ударом о стену, заставив меня вздрогнуть.

В дверном проёме появились двое.

Стражники.

Мужчины-фейри – огромные, под два метра ростом, широкоплечие, мускулистые. Но при этом изящные, грациозные в каждом движении, как все фейри. Противоречие плоти и магии.

Одеты в лёгкие доспехи из кожи цвета летней листвы – зелёной, золотисто-коричневой – подогнанные так плотно, что подчёркивали каждую мышцу груди, рук, бёдер. На бёдрах висели мечи в ножнах, украшенных тонкой резьбой – виноградные лозы, переплетённые с рунами. Запах кожи и масла для оружия ударил в нос.

Волосы убраны в хвосты – у одного тёмные, почти чёрные, у второго медового оттенка, сверкающего в утреннем свете.

Лица строгие, вырезанные из камня. Без эмоций. Глаза – один с золотыми, второй с зелёными – смотрели сквозь меня, словно я была предметом мебели, а не человеком.

Цепные псы.

Именно так они выглядели. Красивые, смертоносные цепные псы короля.

– Вставай, – приказал темноволосый. Голос ровный, без интонаций. – Король ждёт.

Я медленно села на кровати, инстинктивно натягивая одеяло выше, прикрывая тонкое платье.

– Куда? – Голос прозвучал хрипло. Горло пересохло за ночь.

– Узнаешь. – Медоволосый шагнул в комнату, доски скрипнули под тяжёлым сапогом. – Идём добровольно или несём?

Угроза была явной. Прямой. Без прикрас.

Я медленно встала, босые ноги коснулись холодного каменного пола. Мурашки пробежали по ногам, по рукам.

Они взяли меня с обеих сторон – не грубо, но крепко. Пальцы обхватили локти, как железные браслеты. Тёплые. Сильные. Неумолимые.

Коридор был широким, залитым утренним светом из высоких арочных окон. Пыль танцевала в золотых лучах. Стены украшены гобеленами – летние сцены, танцы под деревьями, пиры с фруктами и вином. Пол – полированный мрамор, тёплый под ногами от солнца.

Мы шли долго. Повороты. Лестницы – вниз, потом вверх. Ещё коридоры, ещё окна. Я пыталась запомнить путь, но всё сливалось – слишком много поворотов, слишком похожих стен.

Дворец был огромным – лабиринтом из камня, света и красоты, созданным, чтобы сбивать с толку.

Наконец мы остановились перед двойными дверями.

Высокими – почти до потолка. Резными, из светлого дерева, украшенными золотом. На створках были выгравированы цветы, лозы, женские фигуры, сплетённые в танце – обнажённые, изящные, сливающиеся друг с другом в вечном движении.

Темноволосый стражник толкнул дверь – одной рукой, легко.

Она распахнулась бесшумно, несмотря на вес.

И я замерла на пороге, хватая ртом воздух.

Гарем.

Это был гарем.

Огромное помещение – зал, но не похожий на тронный. Интимный. Роскошный. Залитый мягким золотым светом, который струился сквозь высокие окна, затянутые полупрозрачными занавесками цвета мёда. Свет был тёплым, обволакивающим, почти осязаемым.

Стены из белого мрамора, украшенные фресками. Пол застелен коврами – мягкими, пушистыми, разных оттенков персикового, золотого, изумрудного.

По всему залу расставлены низкие диваны, обитые бархатом и шёлком – золотым, розовым, зелёным. Подушки – горы подушек, расшитых жемчугом, бисером. Столики из резного дерева, уставленные фруктами. Графины с вином, сверкающим рубиновым. Сладости на серебряных тарелках.

И женщины.

Десятки женщин.

Они возлежали на диванах, сидели на подушках, стояли у окон. Разговаривали – голоса мелодичные, как пение птиц. Смеялись – звонко, как колокольчики. Расчёсывали волосы, ели фрукты, играли в какую-то настольную игру с фишками из слоновой кости.

Одежда была лёгкой, соблазнительной – шёлковые платья с глубокими вырезами, обнажающими грудь почти до сосков. Полупрозрачные туники, сквозь которые просвечивала кожа, контуры тел.

Волосы распущены или заплетены в сложные косы, украшенные живыми цветами – розами, лилиями – жемчугом, золотыми нитями, бисером.

И красота.

Невыносимая, нечеловеческая красота.

Фейри всех видов: с кожей изумрудно-зелёной, тёмной как кора, серебристой, лавандовой. Волосы цвета мха, белоснежные косички, сиреневые волны. Глаза без зрачков – золотые, янтарные, белые светящиеся. Они смеялись, ели виноград, перебирали украшения, играли на лютне. Каждая – уникальная, неземная, прекрасная.

Среди них выделялись трое людей.

Блондинка с фарфоровой кожей и голубыми глазами – классическая красота. Темноволосая с оливковой кожей и кукольными чертами – юная, смеющаяся.

Рыжая с веснушками и зелёными глазами – задумчиво листающая книгу. Все три невероятно красивы – той редкой, совершенной красотой, что встречается раз на миллион.

Конечно, он выбирал только самых красивых. Самых редких. Жемчужины среди смертных. Коллекция.

Разговоры стихли, когда я вошла.

Все головы повернулись. Движение было одновременным, как у стаи птиц. Сотни глаз уставились на меня.

Звон браслетов замолк. Смех оборвался. Даже струны арфы перестали вибрировать.

Тишина.

Фейри рассматривали меня с любопытством – головы наклонены, глаза прищурены, изучающие. Как диковинку. Новую игрушку в коллекции.

Люди смотрели по-другому.

Блондинка сжала кулаки на коленях так сильно, что костяшки побелели. Лицо напряглось, мышцы на шее проступили. В голубых глазах сверкнула ревность – острая, плохо скрытая, горячая, как удар ножом.

Темноволосая перестала улыбаться. Лицо стало маской. Посмотрела на меня оценивающе – с головы до ног, медленно, взвешивающе – потом отвернулась, поджав губы. Виноградинки выпали из пальцев, покатился по столу.

Рыжая закрыла книгу с глухим хлопком. Села, откладывая том в сторону. Глядя на меня с нескрываемым интересом и чем-то похожим на жалость. Или предупреждение.

– Новенькая? – Зеленокожая фейри наклонила голову, голос мелодичный, как пение малиновки. Улыбка была любопытной, не враждебной.

– Похоже на то, – ответила темнокожая фейри у окна, не оборачиваясь. Продолжала расчёсывать волосы. – Король снова нашёл игрушку.

Слово "игрушка" прозвучало легко, обыденно. Как "яблоко" или "стул".

– Она человек, – сказала серебристокожая, прищурив белые глаза. Наклонилась ближе, принюхиваясь. – Вижу смертность. Чувствую запах. Пот. Страх. Кровь под кожей, текущая быстро.

– И некрасивая, – фыркнула блондинка резко, вставая. Шёлковое платье зашелестело. – Обычная. Ничего особенного.

Укол прошёлся по самолюбию – острый, неожиданно болезненный.

– Элария сказала, она особенная, – возразила рыжая девушка тихо, глядя на меня. – Король интересуется ею… больше обычного.

Блондинка развернулась так резко, что коса хлестнула по воздуху.

– Больше обычного? – Голос дрогнул, сорвался на высокой ноте. – Что значит «больше обычного»?!

– Милана, успокойся, – начала брюнетка, подходя, протягивая руку.

– НЕ ГОВОРИ МНЕ УСПОКОИТЬСЯ, СЕЛИЯ! – Милана оттолкнула руку, развернулась ко мне. Сделала несколько быстрых шагов, остановилась в метре. – Кто ты такая?! – Почти крик. – Что в тебе особенного?!

Стражники напряглись за моей спиной. Руки легли на рукояти мечей. Металл тихо зазвенел.

Но не вмешались. Просто наблюдали.

– Я… – Голос застрял в горле, как ком.

– Ты ЧТО?! – Милана шагнула ещё ближе. Глаза горели – слёзы, ярость, отчаяние смешались. – Думаешь, ты лучше нас? Думаешь, он выберет тебя?!

Запах её духов ударил – розы, слишком сладкие, удушающие.

– Милана, хватит, – одёрнула её лавандовокожая фейри, поднимаясь с подушек. Движение плавное, грациозное. – Ты пугаешь девочку.

– ПУСТЬ БОИТСЯ! – Блондинка развернулась к фейри, лицо исказилось. – Мы здесь ГОДАМИ! ГОДАМИ ждём его внимания! А она…

Голос сорвался в рыдание – некрасивое, отчаянное, полное боли.

– Она только пришла… и он уже смотрит на неё по-другому…

Слёзы потекли по идеально красивому лицу, размазывая подводку.

Брюнетка подошла быстро, обняла Милану за плечи, увела обратно на диван.

– Тихо. Всё хорошо, – шептала она, но голос звучал пусто. – Он вернётся к тебе. Всегда возвращается.

Ложь. Даже я слышала ложь.

Милана рухнула на диван, уткнулась лицом в подушку. Плечи тряслись от рыданий.

Тишина повисла тяжёлая, неловкая. Только всхлипы блондинки и тихое позвякивание браслетов, когда кто-то шевелился.

Потом зеленокожая фейри рассмеялась – легко, беззаботно, разряжая напряжение.

– Ну что ж! – Она встала, подошла ближе, протягивая руку. Пальцы длинные, изящные, ногти покрыты золотым лаком. – Добро пожаловать в гарем короля Оберона! Я – Элинор.

Я не взяла руку. Просто смотрела.

Элинор пожала плечами – движение плавное, без обиды. Опустила руку.

– Как хочешь. Стеснительная. – Она обернулась к остальным, улыбка широкая. – Девочки, не пугайте новенькую! Она же ещё не знает правил!

– Каких правил? – Голос вырвался хрипло.

Элинор повернулась обратно, улыбка стала шире, показывая острые, как у кошки, клыки.

– Правило первое – слушаться короля. Всегда. Во всём. – Она подняла один палец. – Правило второе – не ревновать. Его хватит на всех. Или не хватит, но это наши проблемы, не его.

Смех прокатился по залу – нервный, натянутый, фальшивый.

– Правило третье – быть красивой. Всегда. – Элинор показала на себя – на идеальную кожу, волосы, фигуру. – Мы украшения. Трофеи. Цветы в его саду. Должны выглядеть соответственно.

Она подошла ещё ближе, наклонилась. Принюхалась – долго, демонстративно.

Поморщилась.

– Ты грязная. – Констатация факта. – Вонючая. Волосы в узлах. Кожа в поту и пыли.

Она выпрямилась, сморщив нос.

– Не годится. Совсем не годится для короля.

Хлопнула в ладоши – звонко, как выстрел.

– Купальня! Её нужно привести в порядок!

Темнокожая фейри – та, что расчёсывала волосы у окна – отложила гребень на подоконник. Подошла плавно, бесшумно, как кошка. Взяла меня за руку – пальцы тёплые, сильные, но прикосновение удивительно нежное.

– Пойдём, – сказала она низким, бархатным голосом, от которого мурашки пробежали по коже. – Я покажу.

Стражники отпустили мои локти, отступили к дверям. Встали там – неподвижные, как статуи. Руки скрещены на груди. Лица бесстрастны.

Охраняют выход.

Я не могу сбежать.

Темнокожая фейри повела меня через зал. Браслеты на её запястьях позвякивали тихо при каждом шаге – металлический, мелодичный звук. К дальней стене, где за тяжёлой занавеской из бархата цвета изумруда скрывалась узкая дверь.

Мы прошли через неё.

Коридор. Короткий, выложенный голубым и белым мрамором. Стены прохладные на ощупь, когда я провела рукой, пытаясь удержать равновесие. Пахло влажностью, мылом, чем-то цветочным.

Потом ещё одна дверь – из светлого дерева, резная, с узором из волн и рыб.

Она толкнула створку.

Дверь распахнулась – и я ахнула, остановившись на пороге.

Купальня.

Огромное помещение с высокими сводчатыми потолками, откуда свисали цепи с хрустальными светильниками. Свет преломлялся, создавая радужные блики на стенах. Стены из белого и голубого мрамора, покрытые мозаикой – русалки с длинными волосами, рыбы всех цветов, волны, переплетающиеся в вечном танце.

В центре – бассейн.

Большой, круглый, как озеро в миниатюре. Наполненный водой, которая дымилась лёгким паром. Тёплая. Почти горячая. Вода была кристально чистой, с лепестками роз – розовыми, белыми, красными – плавающими на поверхности. Они медленно кружились в невидимом течении.

Вокруг бассейна – низкие столики из того же мрамора. На них – стеклянные флаконы с маслами, разноцветными жидкостями. Губки. Мыло – куски разных форм и цветов, пахнущие мёдом, миндалём, жасмином. Полотенца из мягкой ткани, сложенные аккуратными стопками. Халаты – лёгкие, из тонкого льна – висели на крючках.

Свет лился из окон в потолке – круглых, как иллюминаторы – падал прямо на воду, заставляя её переливаться всеми оттенками голубого и зелёного.

Место выглядело как райский уголок. Как мечта о роскоши.

Но это всё ещё клетка.

– Раздевайся, – приказала темнокожая фейри, отпуская мою руку. Голос мягкий, но не терпящий возражений. – Мы приведём тебя в порядок.

Я обернулась.

За мной вошли ещё несколько – зеленокожая Элинор, серебристокожая, лавандовая. И рыжая девушка-человек. Она шла последней, закрывая дверь за собой. Замок щёлкнул – тихо, но окончательно.

Они смотрели на меня выжидающе. Элинор уже начала снимать свою тунику – стягивая через голову легко, небрежно, обнажая изумрудную кожу, упругую грудь, плоский живот. Без стыда. Без смущения.

– Я… сама справлюсь, – пробормотала я, отступая к стене.

Элинор рассмеялась – звонко, как колокольчик.

– Милая, ты не справишься. – Она подошла, начала стягивать с меня тонкое платье – хватаясь за подол, тянув вверх. – Мы делаем это каждый день. Каждое утро. Знаем, как нравится королю. Какой аромат. Какое масло. Как уложить волосы.

Я попыталась отстраниться, прикрыться руками, но серебристокожая фейри перехватила мои запястья – быстро, легко. Пальцы холодные, как металл.

– Не сопротивляйся. – Голос был тихим, почти успокаивающим. – Легче будет. Для всех.

Они раздели меня быстро, без церемоний. Четыре пары рук стягивали ткань, расстёгивали, тянули. Платье упало к ногам – лёгкая шёлковая лужица на мраморе.

Я стояла обнажённая, скрестив руки на груди, прикрывая насколько возможно. Чувствуя, как унижение жжёт щёки, заставляет уши гореть. Холодный воздух коснулся кожи, мурашки побежали по рукам, по животу, по бёдрам.

Лавандовокожая фейри медленно обошла вокруг меня – изучающе, как покупатель на рынке оценивает товар. Остановилась сзади. Провела холодным пальцем по метке на шее – по узору инея.

– Морфрост, – прошептала она с благоговением, почти религиозным. Голос дрогнул. – Она помечена Зимним королём.

Остальные замерли, повернулись, глядя.

Элинор шагнула ближе, наклонилась, разглядывая метки внимательно. Коснулась пальцем – осторожно, как трогают что-то опасное.

– Вот почему он так интересуется, – пробормотала она задумчиво. Зелёные глаза сверкнули пониманием. – Она добыча его врага. Его охота.

– Трофей, – добавила темнокожая, подходя тоже. Голос стал жёстче. – Украсть добычу у Морфроста – это…

Она не закончила, но смысл повис в воздухе, тяжёлый и ясный.

Месть. Унижение. Власть. Игра королей.

Я не человек для него. Не личность со своими желаниями, страхами, жизнью.

Просто ещё один способ победить врага. Ещё одна фигура на доске.

– В воду, – приказала Элинор, толкая меня к бассейну лёгким, но настойчивым движением.

Я медленно спустилась по ступенькам.

Вода обволокла тело – горячая, почти обжигающе горячая. Она поднималась – по лодыжкам, по икрам, по бёдрам, по талии. Я опустилась глубже, по грудь. Вода была ароматной – розы, лаванда, что-то ещё, сладкое и успокаивающее. Расслабляющая.

Несмотря на всё, на унижение, на страх – это было… приятно.

Тепло разливалось по мышцам, снимало напряжение, которое копилось дни.

Фейри спустились следом – некоторые полностью одетые, ткани намокали, прилипали к телам. Другие сбросили платья, вошли обнажёнными. Без стыда, как входят в родную стихию.

Они начали мыть меня.

Руки везде – в волосах, массируя кожу головы. На плечах, растирая мылом. На спине, скользя губкой вверх-вниз. На руках, запястьях, между пальцев.

Мыло пенилось – густое, ароматное, пахнущее розами и мёдом. Губки скребли кожу, смывая грязь, пот, кровь – засохшую от ссадин. Вода вокруг меня мутнела, темнела, становилась серой.

Кто-то массировал мою голову, втирая что-то в волосы – масло, густое, скользкое, пахнущее жасмином и чем-то экзотическим. Пальцы двигались уверенно, надавливая, массируя. Почти приятно, если забыть, зачем это делается.

Рыжая девушка-человек молча мыла мои руки – осторожно, почти нежно. Поднимала каждый палец, промывала под ногтями, между суставов. Движения медленные, методичные.

Она подняла взгляд, встретилась со мной глазами.

Зелёные глаза – яркие, полные чего-то, что фейри не показывали.

Сочувствие. Боль. Понимание.

– Не соглашайся, – прошептала она так тихо, что только я услышала. Губы едва шевелились. – Что бы он ни предлагал – не соглашайся.

Потом отвернулась, продолжая мыть, как будто ничего не сказала.

Процедура длилась вечность – или казалось вечностью.

Они мыли каждый сантиметр кожи. Каждый изгиб. Каждую складку. Расчёсывали волосы – долго, терпеливо, распутывая каждый узел гребнем с редкими зубьями. Больно тянули, но не останавливались, пока волосы не стали гладкими, струящимися.

Наконец закончили.

Вытащили меня из воды. Завернули в мягкое полотенце – огромное, пушистое, тёплое.

Потом принесли платье.

Не то тонкое, унизительное, в котором я проснулась. Другое.

Из плотной ткани цвета слоновой кости – натуральной, мягкой, но непрозрачной. Длинное, до пола. С длинными рукавами, закрывающими запястья. Вырез скромный – лодочкой, обнажающий ключицы, но не грудь.

Закрытое. Красивое. Достойное.

Потом отступили, оценивая результат.

Элинор обошла вокруг, изучая с разных сторон. Кивнула довольно.

– Намного лучше, – сказала она, улыбаясь. – Теперь ты выглядишь… почти как одна из нас. Почти достойна внимания короля.

Серебристокожая фейри подошла, коснулась моей щеки холодными пальцами – лёгкое, почти невесомое прикосновение.

– Красивая, – прошептала она, наклоняя голову. – Король будет доволен.

Тошнота подкатила к горлу – резкая, физическая. Желудок сжался.

Я инструмент. Игрушка. Трофей в коллекции.

Для всех здесь.

Темнокожая фейри взяла меня за руку – тёплые пальцы обхватили запястье.

– Пойдём. – Голос мягкий, но властный. – Завтрак скоро. Король ждёт.

Мы вернулись в зал гарема.

Звук вернулся – разговоры, смех, позвякивание браслетов. Жизнь, продолжающаяся, как будто ничего не случилось.

Милана всё ещё сидела на диване, лицо опухшее от слёз, глаза красные. Смотрела в пустоту.

Селия гладила её по спине – механически, без энтузиазма.

Другие фейри вернулись к своим занятиям – ели, играли, болтали.

Стражники всё ещё стояли у дверей – неподвижные, как статуи.

Один кивнул темнокожей фейри.

– Готова? – Голос ровный, без интонаций.

– Да. Ведите её.

Они снова взяли меня за локти – крепко, властно. Повели к выходу.

Я обернулась напоследок.

Женщины смотрели мне вслед.

Милана – с ненавистью, горящей в опухших глазах.

Селия – с жалостью, холодной и бесполезной.

Рыжая – с предупреждением в зелёных глазах. Губы беззвучно сформировали одно слово: "Беги."

Фейри – с любопытством и безразличием, как смотрят на облака или птиц.

Коллекция. Гарем. Сломленные женщины, жаждущие крох внимания короля, готовые разорвать друг друга за один взгляд.

Это моё будущее, если соглашусь.

Дверь закрылась за мной с глухим стуком.

Стражники повели дальше – по коридорам, знакомым и незнакомым. Вниз по широкой лестнице, где ступени были украшены мозаикой – цветы, виноград, танцующие фигуры.

К залу для завтрака.

К Оберону.

К следующему раунду его манипуляций.

Но теперь я знала.

Знала, кем он был на самом деле.

Коллекционер. Манипулятор. Король, который держит клетку, полную красивых сломленных птиц.

И никакие красивые слова, жесты доброты и человеческая еда не заставят меня забыть.

Он монстр.

Красивый, обаятельный монстр.

И я не стану частью его коллекции.

Что бы это ни стоило.

***

Мы спустились в огромный зал.

Двойные двери распахнулись перед нами – высокие, резные, украшенные золотом.

И я замерла на пороге, хватая ртом воздух.

Зал был заполнен.

Десятки, нет – сотни фейри сидели за длинными столами, расставленными по всему залу. Столы уставлены едой – фрукты пирамидами, жареное мясо на блюдах, хлеб, сыры, графины с вином. Запахи смешивались – жареное, сладкое, пряное, дрожжи, виноград.

Завтрак.

Они разговаривали – гул голосов наполнял зал, как жужжание улья. Смеялись – звонко, мелодично. Ели – грациозно, изящно, как всё делают фейри. Одежда была роскошной – шёлк всех цветов радуги, бархат, золото, серебро, драгоценности, сверкающие в лучах утреннего света из высоких окон. Цветы, вплетённые в волосы – розы, лилии, орхидеи.

Красота. Невозможная, нечеловеческая красота везде, куда ни глянь.

Разговоры смолкли, когда я вошла.

Не сразу. Волнами. Сначала ближайшие столы, потом дальше, дальше, пока вся зала не погрузилась в тишину.

Все головы повернулись.

Сотни глаз уставились на меня.

Тишина была оглушительной – после гула голосов она давила на уши, на грудь, как физический вес.

Стражники подтолкнули меня вперёд – лёгкий, но настойчивый толчок в спину.

Я сделала шаг. Потом ещё один.

Ноги двигались сами, механически. Туфли шуршали по мраморному полу – тихий звук в абсолютной тишине.

Между столами был широкий проход – прямой, как стрела, ведущий к центру зала, где стоял главный стол, возвышающийся над остальными на помосте.

Идти по этому проходу было как идти на эшафот. Каждый шаг эхом отдавался. Каждый вздох казался слишком громким. Сотни глаз жгли кожу, изучали, оценивали, судили.

Оберон сидел в центре главного стола, в высоком кресле, больше похожем на трон – резном, золочёном, с подлокотниками в форме львиных лап.

Он был одет просто – по его меркам. Туника цвета мёда, расшитая золотом по воротнику и манжетам. Волосы распущены, падают на плечи каштановыми волнами. Без короны, но власть ощущалась в каждом движении, в посадке, в том, как он смотрел.

Слева от него – женщина.

Я ахнула тихо, увидев её.

Она была… невероятной.

Фейри, явно старше Оберона – не по внешности, а по ауре древнего спокойствия. Кожа золотистая, светящаяся, как закатное солнце. Волосы цвета пшеницы, заплетённые в сложную корону, украшенную живыми розами и лилиями. Черты лица благородные – высокие скулы, янтарные глаза, видевшие столетия. Платье из золотой парчи, расшитое изумрудами. На шее – ожерелье из крупных изумрудов, каждый размером с перепелиное яйцо.

Королева. Мать Оберона.

Правительница, рядом с которой её сын казался мальчишкой.

Она смотрела на меня оценивающе – не враждебно, но холодно, изучающе, расчётливо. Как мастер оценивает камень – годится на украшение или нет.

Справа от Оберона сидел мужчина.

Молодой фейри, почти копия самого Оберона, но чуть моложе, чуть менее… завершённый. Как скульптура, которую ещё не до конца отполировали.

Волосы каштановые с золотыми бликами, чуть длиннее, чем у Оберона, падали на плечи небрежными волнами. Глаза зелёные, но светлее – цвета молодой травы весной, яркие. Черты лица похожие – те же скулы, та же линия подбородка, тот же прямой нос. Но чуть мягче. Менее хищные.

Брат. Или кузен.

Он сидел небрежно, откинувшись на спинку стула, закинув ногу на ногу. Бокал вина в руке – рубинового, сверкающего. Смотрел на меня с явным любопытством и чем-то похожим на насмешку. Губы кривились в полуулыбке.

Одет проще, чем Оберон – в тунику цвета мха, без украшений, и тёмные брюки. Без драгоценностей, кроме тонкого браслета на запястье – серебряного, с какими-то рунами.

Оберон встал, когда я подошла ближе.

Движение плавное, грациозное. Стул не скрипнул.

Улыбнулся – тепло, дружелюбно, как будто мы старые друзья. Словно не заметил, что я под конвоем. Что меня привели силой.

– Элли! – Голос прозвучал громко, так что все слышали. Мелодичный, приятный, полный радости. – Как же я рад, что ты приняла моё приглашение!

Приглашение.

Слово повисло в воздухе.

Я не принимала никаких приглашений.

Меня схватили. Насильно вытащили из постели. Привели под конвоем.

Но он играл. Спектакль для придворных. Красивая ложь.

– Пожалуйста, присаживайся. – Он показал рукой на пустое место напротив себя, через стол. Жест широкий, приглашающий. – Ты моя почётная гостья сегодня.

Почётная гостья.

Не пленница. Не заложница. Не трофей.

Гостья.

Я медленно подошла, чувствуя, как сотни глаз следят за каждым шагом. Села на указанное место.

Стул был мягким, удобным. Сиденье обито бархатом. Стол перед мной – полированное тёмное дерево, блестящее, как зеркало. Уставлен посудой из тонкого фарфора – белого, расписанного золотом.

Теперь я была прямо напротив Оберона. Его мать слева от него смотрела на меня внимательно, не мигая. Брат справа усмехался, делая медленный глоток вина, наблюдая за мной поверх края бокала.

– Позволь представить, – сказал Оберон, жестом показывая на женщину слева. – Это моя мать, королева Тириэль, правительница Летнего Двора, хранительница Старых Договоров.

Тириэль кивнула – едва заметно, величественно, как кивают монархи. Голова наклонилась на сантиметр, не больше.

Не улыбнулась.

– А это мой брат, принц Элдрин, – Оберон показал на мужчину справа. – Командующий западными границами.

Элдрин поднял бокал в моём направлении – жест небрежный, почти ленивый. Усмехнулся шире.

– Очарован, – сказал он, и в голосе прозвучала насмешка, ирония. – Так ты та самая смертная, из-за которой мой братец потерял голову?

– Элдрин, – одёрнул его Оберон, но голос был мягким, без злости. Скорее снисходительным.

– Что? – Элдрин пожал плечами, усмехаясь. – Это правда. Ты говорил о ней всё утро. «Смертная девушка», «особенная», «не такая как другие»… – Он передразнил, повышая тон голоса.

Королева Тириэль бросила на младшего сына укоризненный взгляд – холодный, жёсткий, как удар хлыста.

– Элдрин, – сказала она, и голос был мелодичным, но властным. Каждое слово – приказ. – Веди себя прилично. Мы при дворе. За нами наблюдают.

Элдрин закатил глаза – театрально, нарочито. Но замолчал, делая ещё глоток вина. Усмешка осталась.

Оберон сел обратно, повернулся ко мне. Наклонился вперёд, локти на стол, пальцы сплетены.

– Прости за вчерашнее, – сказал он, и голос был тихим, искренним, полным сожаления. – Я вспылил. Повёл себя… грубо. Недостойно короля.

Он наклонился ближе, зелёные глаза смотрели прямо в мои – открыто, без масок.

– Я не монстр, Элли. Правда. – Пауза. – Просто… ты испугала меня. Отказом.

Королева Тириэль смотрела на сына, потом на меня. Лицо оставалось бесстрастным, но я чувствовала её оценивающий взгляд – холодный, расчётливый, взвешивающий.

– Я хочу показать тебе, что могу быть другим. – Оберон откинулся назад. – Добрым. Щедрым. Заботливым.

Он кивнул кому-то за моей спиной.

– Принесите.

Служанка появилась словно из ниоткуда – бесшумно, как призрак. Фейри в простом платье цвета мха, волосы убраны под платок. Лицо бесстрастное, глаза опущены.

Она поставила передо мной тарелку – осторожно, тихо. Фарфор коснулся полированного дерева почти без звука.

Я посмотрела вниз.

И сердце ёкнуло, пропустив удар.

Еда.

Человеческая еда.

Консервы.

Жестяные банки – закрытые, металл тусклый, с царапинами. На этикетках – блёклые буквы. Тушёнка. Консервированная кукуруза. Рисовый пудинг. И бутылка воды.

– Это из твоего мира, – сказал Оберон мягко, голос обволакивающий, как мёд. – Полностью безопасно. Я велел торговцу привезти именно консервы – они не портятся, их невозможно заколдовать. Металл защищает содержимое.

Он показал на тарелку широким жестом.

Потом протянул консервный нож – осторожно, держа только за деревянную ручку. Пальцы не касались металла. Положил на край стола, между нами.

Железо.

Я уставилась на него.

Железо жжёт фейри. Я знала это – видела, как Лис боялся. Соль и железо – оружие против них.

Но их мечи, доспехи… из чего тогда? Бронза? Серебро? Какой-то магический металл, не существующий в моём мире?

Мысль мелькнула и растворилась.

Оберон дал мне железный нож.

Доверие? Или высокомерие? "Смотри, даю тебе оружие, которое может ранить меня, потому что не боюсь тебя – слабую, сломленную смертную."

– Открывай и ешь. Пожалуйста. – Пауза, голос стал тише, заботливее. – Ты голодна. Я вижу. Не нужно страдать.

Я потянулась к ножу, но остановилась.

Вода. Сначала вода.

Взяла бутылку дрожащими руками. Открутила крышку – пластик хрустнул. Несмотря на жажду, что мучила, сводила горло, я не стала пить из горлышка.

Налила в пустой бокал – хрустальный, тонкий, стоящий перед тарелкой. Вода плеснулась, прозрачная, чистая.

Подняла бокал. Выпила медленно, с достоинством.

Не животное. Не зверь, набрасывающийся на еду.

Человек.

Потом поставила бокал, взяла нож.

По залу прокатился вздох – коллективный, тихий, но ощутимый.

Я подняла взгляд.

Придворные напряглись. Руки дрогнули к оружию – инстинктивно. Глаза расширились.

Стража у стен выпрямилась, руки легли на рукояти мечей.

Они… испугались?

Железо в руках смертной, сидящей в метре от короля.

Смешно.

Смертная девчонка, измученная, голодная, в чужом мире – и зал, полный древних, могущественных фейри, боится, что она сделает с ножом для консервов?

Абсурд.

Но страх был настоящим. Я видела его в глазах – в расширенных зрачках, в напряжённых лицах.

Железо – их слабость. Их страх. Их смерть.

А у меня в руке – оружие.

Оберон не шевелился. Сидел неподвижно, глядя на меня спокойно. Демонстративно расслабленно.

Но я заметила – заметила, как напряглись мышцы на шее. Как сжалась челюсть. Как пальцы чуть сильнее сжали подлокотник трона.

Он тоже боится.

Просто прячет лучше других.

Я опустила взгляд на нож в руке.

Могла бы. Прямо сейчас. Кинуть в него. Метнуть через стол. Попасть? Вряд ли. Но попытаться.

Но что потом? Стража разорвёт меня на части за секунду.

Бессмысленно.

Я развернула нож, подцепила край банки с тушёнкой. Начала открывать – медленно, по кругу, поддевая металл.

Напряжение в зале ослабло. Выдох облегчения – тихий, коллективный.

Крышка поддалась. Я сняла её, отложила на край тарелки.

Отпустила нож – положила рядом с тарелкой, подальше от себя.

Не оружие. Инструмент.

Взяла ложку – серебряную, тяжёлую, с вензелями.

Зачерпнула тушёнку.

Начала есть.

Королева Тириэль посмотрела на банку, потом на меня.

Брови приподнялись – едва заметно, всего на миллиметр. Выражение лица не изменилось, но я прочла в глазах… отвращение? Презрение? Любопытство?

Она наклонилась к Оберону, прошептала что-то – быстро, тихо, губы едва шевелились.

Я не расслышала всех слов, но прочла по губам часть: "Это? Публично?"

Оберон кивнул – коротко, уверенно.

Королева откинулась назад, лицо стало ещё более бесстрастным. Взяла свой бокал, сделала медленный глоток вина. Смотрела на меня поверх края – изучающе, холодно.

Элдрин откровенно рассматривал консервы с любопытством, как ребёнок рассматривает жука.

– Так вот что едят смертные в их мире? – Он наклонился ближе, ткнул пальцем в банку с тушёнкой – не касаясь, словно боялся испачкаться. – Выглядит… странно. Неестественно.

– Пахнет хуже, – пробормотал кто-то из приближённых за соседним столом. Голос брезгливый.

По залу прокатился шёпот – волна, расходящаяся кругами от главного стола к дальним.

– Что это?

– Человеческая еда, говорят…

– Боги, как можно это есть?

– Смотрите, в жестянках… как для животных…

– Бедная девочка, неужели у них нет ничего лучше?

Шёпот становился громче. Насмешки. Брезгливость. Любопытство. Жалость. Всё смешалось.

Придворные за другими столами вытягивали шеи, пытаясь рассмотреть. Некоторые вставали, наклонялись. Кто-то указывал пальцем.

Они смотрели на меня, как в зоопарке смотрят на животное во время кормления.

Экзотика. Диковинка. Развлечение.

Унижение жгло щёки огнём. Уши горели. Хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, перестать существовать.

Оберон поднял руку – один жест, властный, короткий.

Зал мгновенно затих.

Шёпот оборвался, как отрезанный ножом. Все головы склонились, глаза опустились.

– Тихо, – приказал он, и голос был властным, жёстким, не терпящим возражений. – Наша гостья ест. Не мешайте.

Тишина стала абсолютной.

Королева Тириэль продолжала смотреть на меня – изучающе, оценивающе. Как учёный смотрит на эксперимент. Или как мастер смотрит на бракованное изделие, решая, можно ли его исправить или лучше выбросить.

Элдрин наклонился ближе к брату, прикрыл рот рукой, прошептал – но я услышала:

– Ты серьёзно? Даёшь ей эту дрянь публично? При матери? При всём дворе?

– Она не будет есть нашу еду, – ответил Оберон тихо, но я уловила слова. – Это единственный способ. Она умрёт от голода иначе.

Элдрин покачал головой, усмехаясь – но усмешка была без веселья.

– Ты одержим, брат. – Голос стал серьёзнее. – Полностью, безнадёжно одержим смертной девчонкой.

Оберон не ответил. Просто смотрел на меня выжидающе, терпеливо.

– Ешь, – повторил он мягко, голос как поглаживание. – Не обращай внимания на них. Здесь только ты и я. И еда, которую ты можешь съесть без страха.

Я посмотрела на консервы.

Потом на него.

Потом на королеву, которая смотрела с таким холодным, научным интересом.

На Элдрина, который усмехался, наблюдая, как смотрят на актёра в театре.

На сотни лиц в зале, ждущих, затаив дыхание.

Спектакль. Это спектакль для них.

Унижение для меня. Развлечение для них. Демонстрация власти для него.

Но еда настоящая. Человеческая. Безопасная.

И я умирала от голода.

Буквально. Тело слабело. Руки дрожали. Голова кружилась. Ещё день без еды – и я не смогу ходить.

Выбора не было.

Я медленно подняла ложку – тяжёлую, металлическую, холодную в руке. Серебряная, с вензелями на ручке. Слишком красивая для консервной банки.

Зачерпнула тушёнку – кусок мяса в густом коричневом соусе. Дрожащей рукой поднесла ко рту.

По залу прокатился новый шёпот – тише, осторожнее, но ощутимый.

Я почувствовала, как сотни глаз впиваются в меня. Жгут кожу. Давят на плечи, на грудь.

Королева Тириэль наклонилась вперёд едва заметно, наблюдая с напряжённым вниманием.

Элдрин перестал усмехаться. Смотрел с искренним, почти детским любопытством.

Служанка замерла у стены, не смея пошевелиться.

Я поднесла ложку к губам. Проглотила.

Вкус взорвался во рту – солёный, жирный, мясной. Густой соус, специи, лук. Простой. Обычный. Не изысканный, не волшебный.

Лучшая еда, что я пробовала в жизни.

Слёзы выступили на глазах – горячие, предательские. От облегчения. От вкуса дома. От того, что хоть что-то знакомое, родное в этом кошмаре.

Я зачерпнула ещё. И ещё.

Ела медленно, стараясь не наброситься, не показать, как отчаянно голодна. Стараясь сохранить хоть каплю достоинства. Но желудок сжимался, требовал больше, быстрее. Руки тряслись, едва удерживая ложку.

– Боги, она действительно это ест, – пробормотал кто-то из приближённых – мужчина с серебряными волосами за соседним столом.

– Смотрите, как жадно… – женщина в зелёном платье, прикрывая рот рукой.

– Бедная. Должно быть, ужасно голодна. Когда она последний раз ела?

– Говорят, дни назад…

– Как они вообще выживают, эти смертные? Так слабы, так хрупки…

Королева Тириэль откинулась на спинку стула, сделав медленный глоток из своего бокала – золотого, инкрустированного изумрудами. Лицо оставалось бесстрастным, застывшей маской. Но в янтарных глазах мелькнуло что-то – отвращение? Жалость? Презрение к сыну за этот выбор?

Не понять.

Элдрин наклонился к брату снова, голос тихий, но я уловила слова:

– И ты хочешь сделать ЭТО частью двора? – Он показал на меня подбородком. – Мать не одобрит. Совет не одобрит. Смертная, которая ест… это… публично?

– Мать одобрит то, что я скажу, – ответил Оберон холодно, не отрывая взгляда от меня. – Я наследник. Я буду королём. Мой выбор.

Элдрин присвистнул тихо – протяжно, с удивлением.

– Ого. – Он откинулся назад, качая головой. – Серьёзно одержим. Хуже, чем я думал.

Я продолжала есть, стараясь не слушать. Не обращать внимания на сотни глаз, на шёпот, на унижение.

Доела тушёнку – каждую каплю соуса, выскребая ложкой дно банки.

Снова налила воды. Вкус пластика, химии, хлора – всё то, что делает воду человеческой.

Потом кукуруза. Сладковатая, мягкая, разваренная. И пудинг.

С каждым куском, каждым глотком сила возвращалась. Голова прояснялась, туман рассеивался. Руки переставали дрожать. Тепло разливалось по телу.

Я доела всё. До последней крошки. До последней капли.

Опустила ложку на пустую тарелку – звон металла о фарфор.

Вытерла губы салфеткой.

Посмотрела на Оберона.

Он улыбался – широко, довольно, как кот, поймавший мышь.

– Лучше? – спросил он мягко, наклоняя голову.

Я кивнула, не доверяя голосу. Горло сжалось комом.

– Видишь? – Он встал, обошёл стол медленно, плавно. Движения грациозные, кошачьи. Подошёл ближе. – Я не монстр. Я забочусь о тебе. Кормлю. Одеваю. Защищаю.

Он присел на корточки рядом с моим стулом, чтобы быть на одном уровне, глаза в глаза.

Его рука легла на мою – тёплая, крепкая, пальцы обхватили ладонь.

– Останься. – Голос был низким, убедительным, почти гипнотическим. – Позволь мне заботиться о тебе. Защищать. Кормить. Давать всё, что нужно.

Его пальцы переплелись с моими – крепко, но не больно.

– Всё, что прошу взамен – твоё доверие. Твоя верность. Твоя… благодарность.

Последнее слово прозвучало мягче, но тяжелее всех остальных.

Он сжал мою руку – ощутимо, напоминая о силе.

– Скажи да, Элли. – Зелёные глаза заглянули в мои, не мигая. – Прямо сейчас. При всех. При моей матери. При дворе.

Голос стал тверже, властнее.

– И я сниму метки Морфроста. Сотру их магией. Освобожу от его охоты навсегда. – Пауза. – Ты будешь свободна от него. Под моей защитой, но свободна.

Зал затих ещё сильнее – если это вообще возможно. Все слушали. Все ждали.

Сотни глаз на мне. На нас. На этом моменте.

Королева Тириэль смотрела на сына, потом на меня. Лицо нечитаемо, но пальцы сжали ножку бокала чуть сильнее.

Элдрин замер с бокалом у губ, забыв пить. Наблюдал, как смотрят на поединок.

Давление было огромным – физически ощутимым. Воздух сгустился, потяжелел. Дышать стало труднее.

Я посмотрела на него. На эту идеальную, нечеловеческую красоту. На эту тёплую, обаятельную улыбку. На зелёные глаза, полные ложной искренности.

Потом на его руку, сжимающую мою.

Властную. Собственническую. Удерживающую.

Я вспомнила гарем. Лица женщин. Сломленных, отчаявшихся, борющихся за крохи внимания.

Милану, плачущую от ревности, от боли, от бессилия.

Селию, смирившуюся, опустошённую, живущую без надежды.

Рыжую, молящую глазами: "Не соглашайся."

Это моё будущее. Если скажу да.

Красивая клетка. Сытая клетка. Но всё равно клетка.

Я медленно, очень медленно вытащила руку из-под его.

Пальцы разжались, освобождая. Рука легла на колени.

– Нет, – сказала я тихо, но чётко. Голос не дрогнул.

Улыбка на лице Оберона замерла. Застыла, как маска.

– Что? – Тихо. Опасно тихо.

– Нет. – Громче. Твёрже. – Я не соглашусь.

По залу прокатился коллективный вздох – сотни фейри вдохнули одновременно.

Кто-то ахнул. Кто-то прикрыл рот рукой. Кто-то уронил вилку – звон металла о тарелку прозвучал как выстрел.

Элдрин тихо присвистнул – протяжно, с восхищением.

– Ого, – пробормотал он, откидываясь на спинку стула. – Смелая. Безумно смелая. Или просто глупая. Ещё не решил.

Королева Тириэль приподняла одну бровь – едва заметно, всего на миллиметр. Опустила бокал на стол медленно, аккуратно. В янтарных глазах мелькнуло что-то – удивление? Или уважение?

Лицо Оберона начало темнеть. Бледная кожа наливалась краской – розовой, потом красной. Медленно, как наливается вином бокал.

Он медленно, очень медленно поднялся.

Выпрямился. Отступил на шаг.

– Ты отказываешь мне? – Голос стал холоднее, жёстче. – После еды? После воды? После того, как я дал тебе кусочек твоего мира? После купальни, одежды, заботы?

– Ты дал мне еду, – ответила я, тоже вставая. Ноги дрожали, но держали. – Но хочешь взамен мою свободу. Мою жизнь.

Я показала на упаковки на столе.

– Это не подарок. – Голос окреп, наполнился яростью. – Это взятка. Ты купил банку тушёнки, бутылку воды. А взамен хочешь моё подчинение. Моё тело. Мою душу.

Пауза. Я посмотрела прямо в его зелёные глаза.

– Я видела твой гарем. – Слова лились сами, не останавливаясь. – Видела женщин из моего мира – красивых, сломленных, плачущих, молящих о внимании, дерущихся между собой за один твой взгляд.

Я сделала шаг назад от стола.

– И я не стану одной из них. – Тверже. – Не за еду. Не за безопасность. Не за обещания защиты. Ни за что.

Ещё шаг назад.

– Ты держишь меня в плену. – Голос стал громче. – Называешь гостьей, но я пленница. Ты собираешь женщин, как трофеи. Коллекционируешь красоту. Ломаешь волю. Заставляешь зависеть от крох твоего внимания.

Тишина была абсолютной. Мёртвой.

Никто не дышал.

Королева Тириэль медленно, очень медленно опустила свой бокал на стол. Руки сложила на коленях. Смотрела на сына с нечитаемым выражением – но я видела напряжение в линии плеч, в том, как сжались пальцы.

Элдрин перестал усмехаться. Сидел неподвижно, глядя то на брата, то на меня. Лицо стало серьёзным.

– Ты монстр, – продолжала я, и слова жгли губы, но я не могла остановиться. – Красивый, обаятельный, очаровательный монстр. Но всё равно монстр. Прячешь жестокость за маской доброты. Прячешь клетку за золотом и шёлком.

Я выпрямилась, подняла подбородок.

– И я не стану твоей. – Окончательно. – Никогда.

Оберон стоял неподвижно.

Лицо было бесстрастным. Слишком бесстрастным. Застывшей маской.

Но я видела. Видела, как дрожит мышца на челюсти. Как напряглась шея. Как побелели костяшки пальцев, сжавших край стола. Как зелёные глаза потемнели, наливаясь чем-то безумным, опасным, неконтролируемым.

– Сын… – начала королева Тириэль тихо, голос настороженный, предупреждающий.

И он взорвался.

ВСКОЧИЛ – так резко, что стул опрокинулся назад с грохотом, ударился о мраморный пол, раскололся.

Бокалы на столе задрожали. Один упал, покатился, разбился. Вино разлилось красной лужей, как кровь.

– ТЫ СМЕЕШЬ?! – рёв прокатился по залу, ударился о стены, вернулся эхом. – ТЫ СМЕЕШЬ НАЗЫВАТЬ МЕНЯ МОНСТРОМ?!

Он рванул вперед, быстро, слишком быстро для человеческого глаза.

Схватил меня за запястье – жёстко, больно. Пальцы впились как стальные тиски, сжимая так, что кости заскрипели. Боль пронзила руку, взорвалась в запястье.

– Я ПРЕДЛОЖИЛ ТЕБЕ ВСЁ! – Лицо в дюйме от моего, глаза горят безумным зелёным огнём. Зрачки расширены, почти поглотили радужку. – БЕЗОПАСНОСТЬ! КОМФОРТ! ЗАЩИТУ! ЗАБОТУ! ЕДУ ИЗ ТВОЕГО МИРА!

Брызги слюны попали на моё лицо. Запах его дыхания – мёд, вино, что-то горькое.

Я попыталась вырваться, дёрнула руку, но его хватка была железной, неумолимой.

– Отпусти…

– А ТЫ! – Он встряхнул меня – резко, сильно, так что голова откинулась назад, шея хрустнула. – ТЫ ПЛЮНУЛА МНЕ В ЛИЦО! ПУБЛИЧНО! ПРИ МОЁМ ДВОРЕ! ПРИ МАТЕРИ!

По залу прокатился испуганный шёпот. Придворные отодвигались от столов, стулья скребли по полу. Кто-то вставал, пятился к стенам. Женщины закрывали рты руками, глаза широкие от ужаса.

Это было… неправильно. Противоестественно. Нарушение всех правил.

Король не срывался. Не терял контроль. Не кричал, как безумный, при всём дворе.

– Оберон, – голос королевы Тириэль, властный, но с нотками тревоги, почти страха. – Успокойся. Немедленно. Ты при Дворе. При свидетелях. Контролируй себя.

– ЗАТКНИСЬ, МАТЬ! – рявкнул он, не оборачиваясь, не отрывая взгляда от меня.

Королева побледнела – кожа стала почти белой, сияние погасло. Откинулась на спинку стула, как от физического удара. Рука дрогнула, бокал чуть не выскользнул из пальцев.

Элдрин встал резко, стул упал назад.

– Братец, ты перегибаешь… – голос твёрдый, предупреждающий. – Это заходит слишком далеко…

– И ТЫ ЗАТКНИСЬ! – Оберон развернулся к нему на секунду, лицо искажено яростью.

Элдрин замер, руки напряглись, готовые… что? Схватить брата? Остановить?

Королева Тириэль подняла руку – жест короткий, запрещающий.

– Элдрин. Не вмешивайся. – Голос холодный, приказной.

Элдрин сжал челюсть, но отступил на шаг. Руки сжались в кулаки, но он не двинулся.

Оберон потащил меня к выходу – силой, не обращая внимания на сопротивление.

Я упиралась, пыталась вырвать запястье, цеплялась свободной рукой за край стола, за спинки стульев.

– НЕТ! ОТПУСТИ! – Голос сорвался в крик.

– ТЫ ПОЖАЛЕЕШЬ! – Он тащил меня, волоча по полу. Туфли скользили по мрамору, не находя опоры. – ТЫ УЗНАЕШЬ, ЧТО БЫВАЕТ С ТЕМИ, КТО УНИЖАЕТ КОРОЛЯ ЛЕТНЕГО ДВОРА!

Придворные расступались, прижимаясь к стенам, к колоннам. Отворачивались, опускали глаза. Никто не вмешивался. Никто не смел.

Страх на лицах. Шок. Ужас.

Один мужчина – пожилой фейри с седыми волосами, в богатых одеждах советника – попытался встать на пути. Шагнул вперёд, протянул руку.

– Мой король, может, стоит… – голос дрожал. – Подумать. Успокоиться. Это не…

Оберон даже не остановился.

Взмахнул свободной рукой – короткий, резкий жест.

Магия вспыхнула – зелёная, яркая, как молния.

Ударила в мужчину.

Он отлетел в сторону – как кукла, брошенная ребёнком. Врезался в колонну спиной. Мрамор треснул. Тело рухнуло на пол, не двигаясь.

Женщина – видимо, жена – закричала, бросилась к нему.

Никто больше не вмешивался.

Оберон вытащил меня из зала – в коридор, залитый утренним солнцем.

По лестнице. Вверх. Ступени мелькали. Я спотыкалась, падала на колени, он тащил дальше, не давая подняться.

Колени ободрало о камень. Боль острая, кожа лопнула, кровь потекла – тёплая, липкая.

– ПОМОГИТЕ! – кричала я изо всех сил. – КТО-НИБУДЬ! ПОМОГИТЕ МНЕ!

Но никто не шёл.

Стража стояла на своих постах у дверей, у окон – неподвижные, отворачивающиеся. Не вмешивалась. Не смотрела.

Приказ короля – абсолют. Выше жалости. Выше морали.

Мы дошли до верхнего этажа. Широкий коридор, устланный коврами. Окна во всю стену, вид на сады.

Большие двойные двери в дальнем конце – резные, позолоченные, украшенные гербом: солнце и виноградная лоза.

Его покои.

Оберон распахнул их ударом – магией, даже не касаясь. Двери взорвались внутрь, ударились о стены с грохотом.

Швырнул меня внутрь – сильно, жестоко.

Я полетела, упала на пол. Ударилась коленями о твёрдый мрамор. Руки выбросила вперёд, чтобы не удариться лицом. Ладони ободрало о камень.

Дверь захлопнулась за нами с грохотом. Замок щёлкнул – магический, абсолютный.

Мы одни.

Огромная спальня. Кровать с балдахином – огромная, могла вместить пятерых. Застелена золотым шёлком, горами подушек. Окна во всю стену с видом на сады внизу, на цветущие деревья, фонтаны, зелёные лужайки. Роскошь. Красота. Мебель резная, инкрустированная, покрытая позолотой.

Я попыталась встать, ладони скользили по мрамору, оставляя красные следы.

Добежала до двери, дёрнула ручку.

Заперта. Магией запечатана. Ручка не поворачивалась, будто приросла.

Он перехватил – схватил за волосы сзади. Рванул назад.

Боль взорвалась в голове – острая, ослепляющая. Я закричала, руки взметнулись назад, пытаясь разжать его пальцы.

Он швырнул меня на кровать – с силой, не церемонясь.

Я упала на спину, проваливаясь в мягкие подушки и шёлк. Воздух выбило из лёгких.

Попыталась скатиться с другой стороны, сбежать, но он прыгнул следом.

Накрыл меня собой, придавил весом тела – полностью, не давая пошевелиться.

– КУДА ТЫ ПОЙДЁШЬ?! – Лицо красное, искажённое яростью, жилы вздулись на шее, на висках. – ДВЕРЬ ЗАПЕРТА! ОКНА ЗАКОЛДОВАНЫ! ТЫ НИКУДА НЕ ДЕНЕШЬСЯ!

Его руки схватили ворот моего платья – того красивого, закрытого платья цвета слоновой кости.

Начал рвать.

Ткань затрещала – протяжно, жутко. Швы разошлись. Пуговицы отлетели, застучали по полу, покатились.

– НЕТ! – Я извивалась, толкала его, царапала. – НЕТ! ОСТАНОВИСЬ!

Но он был сильнее. Намного сильнее.

Не человек. Фейри. Сила в каждой мышце, неестественная, магическая.

– Я ХОТЕЛ ПО-ХОРОШЕМУ! – Он рвал платье дальше, срывал с плеч, обнажая кожу. – ПРЕДЛАГАЛ УВАЖЕНИЕ! ВЫБОР! ЗАБОТУ!

Платье разорвалось до пояса. Ткань свисала лохмотьями. Холодный воздух ударил по обнажённой коже груди, плеч.

Ужас сжал горло ледяной хваткой, не давая дышать, не давая кричать.

– Но раз ты отказываешь добровольно… – Его руки схватили мои запястья, прижали над головой одной рукой. Вторая рука скользнула вниз, к подолу платья. – ВОЗЬМУ СИЛОЙ!